В тёплых глубинах глаз

Клюнул! Самый упёртый, из всей нашей базы.

Кого только ему не подсовывали за год обработки! Пятилетних, десятилетних, тринадцатилетних. Белокожих и конопатых, чёрнявых и загорелых. Девчонок-пацанок, с мальчишескими чертами лица, и пацанов, напоминающих нежных девчонок. «Клиенты» считают, что если разнополых детей легко различить визуально — это «брак», они слишком взрослые.

Тщетно. Подонок не вёлся ни на кого. Изображал полноценного: работа, дети, жена.

Гнилостную сущность не скрыть, а вонь я чую за милю. Мы продолжили разработку — разработку, без результата. Анна, старшая нашего «Патруля чистоты», сорокалетняя толстая дама, даже предлагала отправить ему свою фотку в юбке-шотландке, с плюшевым мишкой в руке. Разумеется, в шутку — подобные снимки законом приравнены к детскому порно.

Дорогу осилит идущий, Per aspera ad astra! В конце, мы его сломали. Сломали после того, как меня озарило. Я влезла к скотине домой и нашла в альбоме жены её подростковые фото. Мы подобрали девчонку, такую же блёклую никакашку, пятнадцати с половиной лет — полгода, и приманка "протухнет". Девчонка была готова работать, она очень хотела айфон.

С ублюдком всё было странно. Козлы-мужики ищут любовниц на жён непохожих, в согласии с функцией неугомонных распространителей спермы. Но он — экземпляр необычный, лиловый козёл в зелёную крапинку, к которому нужен особый подход.

Особый подход сработал. Теперь дело техники, отработанной до мелочей. Слизняк ведь не первый и не десятый... Встреча в кафе, с камерой и диктофоном. Свидетели. Рука слизняка между ног у приманки. Девчонка не маленькая — придумает, как это всё провернуть.

Он сядет. Сядет и будет сосать у сокамерников.

Наконец, он сядет... Усталый взгляд слизняка с монитора... Рассматриваю обвислые щёки...

О сядет… Сядет... Что они там с ним проделают! Скотина будет сосать...

По животу разливаются тёплые волны, бабочки режут мягкими, нежными крыльями.

Закусываю губу. Как приятно! Приятно до боли, до стона…

Вот награда за долгие, бессонные ночи. За переписку с гнидами в соцсетях — до красных глаз, до сбитых подушечек пальцев. За уговоры девчонок-наживок.

Стон… Стон и боль…

Боль… Боль… Боль...

Бесконечная пытка — как в тёмном обоссанном лифте, когда кровь и сопли пачкали школьную блузку. Когда они пачкали, портили жизнь невозвратно. В ней теперь только боль — сладостная и милосердная, хоть на миг избавляющая от себя.

— Тащишься?

«ЕГО голос! Это же ОН! ОН застукал меня!» — от ужаса и неожиданности тело сжимается и… становится всё горячее.

ОН рядом, стоит со стаканом ароматного кофе.

— Вообще-то, надо стучать! — я хочу сказать именно это, твёрдо и жёстко. Но из-за бабочек вместо слов с губ слетает мычание.

ОН ставит стакан и присаживается, совершенно бесшумно. Мягко кладёт мне руку на спину. Гладит вдоль позвоночника — вниз, вниз, вниз…

Вниз. Всё, как тогда...

Соседи вызвали лифт, и пол провалился, ушёл из-под ног… ЕГО расстёгнутые штаны, окровавленные рукава и запонки в виде...

Вглядываюсь в ЕГО глаза, где в тёплых глубинах плавают чёрные скаты. Закусываю губу, и слезинка стекает на ворот моей "армейской" рубашки.

— Малышка…

ЕГО голос — глубокий, как океан. Растворяющий, освобождающий… Избавляющий от себя…

Я ничего не могу с собой сделать, ничего не могу контролировать. Я падаю в тесной вонючей кабинке в тёплую глубину. У далёкой поверхности плавают чёрные скаты, аромат капучино смешался с вонью мочи.

…запонки, в виде чёрных агатовых скатов.

Я складываюсь пополам, щека ложится на крышку стола, из полуоткрытого рта вытекает слюна. Ноги сжимаются. По телу проносятся тёплые волны. Я содрогаюсь, потом трепещу от биений.

ОН гладит по голове и играет кончиками волос.

— Малышка…

Вот и всё.

Всё, всё, всё… Кабина несётся наверх, к поверхности океана.

Я сижу, уткнувшись в крышку стола. Жадно ловлю остатки пульсаций. Думаю, как мне жить дальше. Тянутся днями секунды, а в голове пустота…

Не могу выносить осьминожью ладонь на затылке... Встаю. Отвернувшись, двигаюсь к столику.

К столику, на котором валяется нож.

ОН сосредоточенно, чтобы не выпачкать пальцами ободок, снимает крышечку со стакана. Мои пальцы находят рукоятку ножа.

— Сахарок, пожалуйста, детка! И бутербродики — там, в холодильничке, — слова обволакивают густой, мягкой тьмой... Вдруг, точно выстрел, приказ: — Принеси!

Вздрогнув, хватаюсь за сахарницу. Трясутся поджилки.

"Нет! Ну уж нет! Сам таскай себе сахар!"

Беру нож и шагаю к НЕМУ.

Затылок, проблески седины, усыпанный перхотью воротник. Да уж, не Гумберт Гумберт!

Не обернувшись, ОН произносит:

— Не дури-ка с ножом! Тащи сахар, кофе остынет. Я ведь ждал, пока ты слюни пускала.

Нож, зажатый в руке, трясётся.

В кино всё так просто! Но куда, скажите на милость, нож надо втыкать? Не в плечо и не в грудь, до груди не добраться. В тонкую шею с сеткой морщин? Резать или втыкать? Что, если она не проткнётся?

ОН встаёт, отбирает нож, обнимает, охватывает целиком.

ОН ОГРОМНЫЙ.

Из-под потолка опускается чёрный скат, обволакивая меня своей мантией. В нос бьёт вонь мочи и запах горячих сливок. Я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать.

Скользкая мантия хлопает по спине.

— Успокойся. Всё хорошо. Ты устала, ведь мы целый год его разрабатывали.

ОН усаживает в кресло, суёт свой стакан. К вони добавляется запах мокрой бумаги.

— Я видела фото.

— Чего?

— Я видела фото в твоём телефоне.

— Какого же хрена, ты туда лазала, сучка?! — ОН забирает стакан. Выдыхает. Шумно сёрбает кофе, так и не ставший сладким. — Снимки нужны для работы. Ты всё понимаешь.

— Не считай меня дурой! — вместо голоса слышу какой-то собачий визг.

ОН больше не сдерживается.

— Слушай, ведь это не я был тогда, в этом лифте! Я вообще никого не трогал. Никогда! Никогда! — ОН клацает мелкими зубками после каждой сказанной фразы. — Подумаешь, фотки! Будто, кто-то их не качает. Поройся, найдёшь их у каждого — у добропорядочных семьянинов, у жён, у детей!

— Ты знаешь, что это не так. Не у каждого. Иначе, нам их бы не приходилось подбрасывать.

— Пусть не у каждого, а у половины. Что это меняет? Ты делишь овечек на чёрных и белых, на зло и добро... Но мир неделим. Ты думаешь, монстры прилетают к нам с Марса, а демоны выскакивают из ада? Нет, мы ведь сами их создаём!

— Неплохая попытка себя оправдать!

— Мне не нужны оправдания.

— Но ведь мы в «Патруле»! — выкрикиваю и опадаю, услышав, как глупо это звучит.

На ЕГО тонких губах возникает кривая ухмылка.

— Ты всё давно поняла.

— Что поняла? — сквозь мои ноги, в пол вытекает жизнь, и я не могу шевельнуть даже пальцем.

— Что в «Патруле» только жертвы. Жертвы и МЫ. Зачем обычному человеку тут ошиваться? У них, у нормальных, семья и дела. Мягкие тёплые жёны, детишки растут... Услышит нормальный о пропаже девчонки — порадуется, что не его. Напишет в Сети пару гневных постов, вот и всё… В чём-то МЫ с ними похожи, с нормальными: всяк не прочь поиграть со слегка повзрослевшим ребёнком соседа. Охраняют они лишь своих. Да и то, до первой бутылки — что в семьях творится, знаешь сама... Но пойми, они слишком ленивы — полагаю, нехватка гормонов. Не будут они ни за кем гоняться, ползая с камерой под дождём.

— Ты подонок!

ОН ухмыляется.

— Вне сомнений. Но дело-то разве во мне?

— Тогда в ком?

— Ну конечно, в тебе. Посмотри на штаны!

Опускаю глаза. Сквозь грубую полувоенную ткань проступила горячая влага.

— В тебе, котёнок, в тебе! В том, чем ты тут занимаешься. Почему не сидишь дрожа, вздрагивая при слове «мужчина»?

— Раньше всё так и было!

— Я такую тебя не застал. Сейчас ты кончаешь от счастья, сажая в тюрьму бедняков-педофилов и зарабатывая на богачах. Неплохая работа, но напоминает слегка проституцию.

— Какая ещё… Какая…

— Солнышко, мы ведь не всех сажаем.

— Да! Твари скользкие, будто змеи.

ОН поднимает бровь. Глядит удивлённо и вопросительно.

— Ты что, правда верила в сказочку, про богатого дядюшку Анны? — ОН отворачивается. Плечи трясутся. ОН кашляет и сёрбает кофе. — Прости, я забыл, с кем имею дело. Забыл, что тебе десять лет — и так будет всегда… Малышка, иди же ко мне!

Я знаю, он врёт — врёт во всём. Он их трогал, трогал! Наверное, убивал.

Он врёт. Мне не десять, ведь мне девятнадцать! ЕМУ я не интересна. У меня широкие бёдра и взрослая грудь, волосатые ноги и дряблая кожа. А самое главное — запах, совсем другой запах.

ОН не может меня хотеть. Так что ЕМУ нужно?!

Я ЕГО ненавижу — огромного монстра, гигантского чёрного ската. Но отчего-то, сажусь к НЕМУ на колени.