В тихом море

…В открытом море есть минуты, когда стихия вдруг замирает — и в этом замирании слышится нечто иное, чем шум воды и свист ветра. В такие минуты человек невольно ощущает себя не путешественником, но свидетелем.

Свидетелем того, чего не могло быть.

Я был в Южно-Африканской республике всего один раз, в середине 1996-го года. Звучит нелепо, но я боюсь поехать ещё раз именно из-за того, невольным свидетелем чему я стал, хотя знаю, что в жизни ничего не повторяется.

Во время моего пребывания в Кейптауне профессор Лерман пригласил меня в небольшой морской круиз на собственной его яхте, которая имела странное, как мне тогда показалось, название - «Flying Fox». Я расспросил профессора.

— Я хотел назвать её «Летучим голландцем», но меня тут же вернули из мира грёз на землю, сказав, что такое название никто не зарегистрирует. Моряки суеверны, это часть их натуры. Я также немного суеверен, но наоборот. Я помню, стоило мне только взглянуть на неё, как я услышал явственный шёпот. И хоть язык был мне не знаком, я понял: она просит не уходить. Она даже обещала… Впрочем, о её обещаниях, возможно даже мною до конца не понятых, говорить не будем.

Он посмотрел на меня так, что всяческая охота задавать банальные вопросы, вроде «Что такое суеверия наоборот?» у меня пропали.

— Место приписки этой яхты – порт Тэйбл-Бей, тот самый, в который направлялся «Летучий голландец», чтобы переждать бурю. До порта оставались считанные мили, но капитан Ван дер Декен торопился и…- профессор не закончил, полагая, что та история известна мне в подробностях.

Пассажиров на яхте было четверо, все мы считались друзьями профессора: Саги Крамер, новый ассистент профессора Рене, я; ну и сам Бенджамин Лернер. Экипаж, включая капитана Левандовского – в прошлом боевого офицера – состоял также из четырёх человек.

То, чему посвящено это повествование, произошло на четвёртый день плавания.

Океан был тих, почти неподвижен, и в этой неподвижности возник он — сначала как тёмная складка на горизонте, как обман зрения. Лерман первым поднял бинокль. Он долго молчал, потом сказал сухо:

— Это корабль.

Мы повернули к нему. С каждым кабельтовым реальность его становилась всё тягостнее. Мачты переломаны, как кости, снасти повисли спутанными жгутами, обрывки парусов бессильно полоскались на ветру. Корпус лежал на воде тяжело, как раненый зверь. Он не казался покинутым недавно, мне пришло в голову, что ангел корабельной смерти – наверняка есть такой - забыл о нём.

— Подойдём ближе! — горячо настаивал Рене. — Я должен снять это!

— Надо бы проверить, нет ли на мостике каких-либо документов, - задумчиво сказал профессор.

Лицо Крамера осветилось зловещей улыбкой.

— Не знаю, наполнен ли его трюм сокровищами, но десятки уникальных артефактов, что наверняка сохранились, будут греть наши души ещё много лет.

— Никто не ступит на его палубу, — резко сказал капитан.

В его голосе было не раздражение, а страх — редкий и потому особенно весомый. Он объяснил спокойно: доски прогнили, переборки держатся чудом; один неверный шаг — и человек провалится в гнилую утробу судна. Мы начали спорить — больше от возбуждения, чем из упрямства. Но холодная рассудительность Левандовского взяла верх. Ему даже не пришлось прибегать к напоминанию, что он здесь капитан, то есть второй после бога.

Мы обогнули корабль, капитан велел рулевому сохранять дистанцию в пол кабельтова. Название стерлось; лишь несколько букв угадывались, но и они казались не латинскими. Рене делал снимок за снимком.

Мы снова стали говорить, что надо бы подойти к нему вплотную, чтобы хоть что-то из валявшихся на палубе артефактов поднять багром на наш борт.

— Это опасно, — снова произнёс капитан.

Профессор Лерман сжал поручни так крепко, что костяшки пальцев побелели. Он не отрывал взгляда от дрейфующего остова брига, в его глазах горел азарт первооткрывателя.

— Это же капсула времени, Стефан! — голос профессора дрожал. — Вы понимаете, что мы смотрим на артефакт, который не мог, не должен был уцелеть? Дерево такого возраста в этих широтах... это биологическая аномалия. Мы обязаны взять образцы.

Капитан Левандовский не пошевелился. Не поворачивая головы к собеседнику он сказал тоном, не допускающим возражения:

— На этот борт не взойдет никто, Бенджамин. Пока я командую этой яхтой.

— Это абсурд! — Лерман резко повернулся к нему. — Вы боитесь старых досок? Вы, боевой офицер? Я плачу вам зарплату, и я требую...

— А я отвечаю за безопасность, — отрезал капитан, и в его голосе лязгнул металл. — Посмотрите на воду, профессор. Видите рябь?

Лерман недоуменно взглянул за борт. Океан был гладким, как зеркало.

— Там нет никакой ряби. Тишь да гладь.

— Вот именно, — тихо сказал Левандовский. — Вокруг нас штиль. Но посмотрите на те обрывки парусов на рее. Они шевелятся. Они ловят ветер, которого нет.

Профессор осекся. Он присмотрелся к обрывкам парусов, и даже поднёс к глазам бинокль, чтобы получше рассмотреть серую ветошь, свисающую с фок-мачты. Она действительно едва заметно трепетала, словно от невидимого дыхания.

— И что это доказывает? — пробормотал Лерман, хотя его уверенность пошатнулась. — Особенности аэродинамики, термические потоки над корпусом...

— Это доказывает, что эта падаль всё еще «жива», — капитан сплюнул в воду. — В море есть вещи, которые не умирают до конца. Они впадают в спячку. Этот корпус — не памятник истории. Это ловушка. Он ждет тех, кто достаточно глуп, чтобы принести на него живое тепло и каплю свежей крови. Не сочтите меня суеверным, но в основе многих легенд лежат бывшие когда-то происшествия.

— Вы предлагаете просто оставить его здесь? — спросил Рене, подошедший ближе.

— Оставить? Нет, — Левандовский посмотрел на горизонт, где сгущалась странная, маслянистая дымка. — Если мы оставим его так, он найдет кого-то другого. Менее осторожного. Море должно быть чистым.

Капитан повернулся к матросу и коротко бросил: «Неси бензин и ракетницу».

— Стефан, это же вандализм! — профессора изумило намерение капитана.

— Нет, Бенджамин, — капитан на мгновение положил тяжелую ладонь на плечо Лермана. — Это дезинфекция. Есть огонь, который разрушает, а есть огонь, который освобождает. Я не знаю, кто заперт в этой гнилой утробе, но я не хочу встретить его в сумерках. Мы сожжем его сейчас, пока солнце еще высоко. И будем молиться, чтобы дым унес эту дрянь в небо, а не в наши легкие. Я понимаю, я чувствую, чего он хочет.

Я целиком был на стороне профессора, но на лице капитана была такая решительность, что я не посмел вступать в спор.

Левандовский приказал рулевому сблизиться до двадцати метров.

Я помню стук — глухой звук, когда бутыль упала на палубу корабля-призрака и разбилась. Бензин растёкся по тёмным доскам, блеснул влажным зеркалом. Левандовский выждал секунду — как артиллерист, вычисляющий траекторию, — и выстрелил из ракетницы.

Огонь вспыхнул мгновенно, с пугающей жадностью. Пламя, словно вырвавшееся на свободу после долгого заточения, ринулось вверх, охватило обломки мачт, облизало такелаж. Жар вскоре стал столь силён, что мы поспешно отошли на безопасное расстояние.

Через секунды гнилой остов содрогнулся. Это не было движение волн; это была конвульсия. Мы услышали хруст — хруст ломающихся досок, по силе умноженный в тысячу раз. Судно начало меняться.

Ржавые гвозди, скреплявшие борта, начали крутиться сами собой, с противным скрипом, напоминающим скрежет зубов. Но они не падали в воду. Они втягивались внутрь, словно корни. На их месте проступали темные, блестящие поры, источающие вязкую, черную жидкость. Эта жидкость не стекала вниз, а расползалась по корпусу сетью, как кровеносные сосуды.

— Смотрите на мачты! — закричал Крамер.

Обломки мачт, похожие на переломанные конечности, начали медленно выпрямляться. Гнилое дерево трескалось, обнажая под собой что-то чужеродное: тускло поблескивающие, сегментированные стержни, обвитые переплетением кабелей. Сквозь дыры в бортах стало видно, как внутри трюма шевелятся огромные, похожие на легкие, мешки, мерно раздуваясь и опадая с влажным, свистящим вздохом.

Остатки парусов не горели. Напротив, они начали стремительно срастаться, ткань на глазах меняла свою структуру. Бессильные лохмотья превращались в плотную, серую, похожую на кожу летучей мыши ткань гигантского живого организма. Эта мембрана натягивалась на «деревянные кости» реев, издавая вибрирующий гул.

Гнилой корпус больше не лежал тяжело на воде. Он приподнялся, словно глубоко вздохнул. На месте стертого названия на корме вспучились уродливые, выпуклые символы, похожие на шрамы, которые тут же затянулись склизкой пленкой.

И вдруг на «мостике» этого существа вспыхнул свет. Не теплый свет керосиновой лампы, а мертвенно-бледный, пульсирующий фиолетовый разряд. Он прошел по всей сети «сосудов» на корпусе, и мы почувствовали, как воздух вокруг яхты наэлектризовался.

Мы, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Никто не мог проронить хотя бы одно слово. Никто не искал объяснений.

И тут на палубе корабля-призрака появились люди.

Их фигуры были отчётливы: камзолы, треуголки; блестели металлические пряжки. Один из них поднялся на ют, и в его движении было нечто повелительное. В ту же секунду кто-то — кажется, Рене — вскрикнул:

— Флаг!

На грот-мачте развевался чёрный флаг.

Паруса брига наполнились ветром — тем самым слабым ветром, который до сих пор едва колыхал воду. Судно начало поворачивать к нам бортом.

Две амбразуры по борту раскрылись, как глаза. В них показались жерла пушек.

Левандовский мгновенно сообразил, что это означает и бросился на мостик.

— Полный вперёд!

Дизель взревел. Яхта содрогнулась. Капитан уже крутил штурвал, выставляя яхту перпендикулярно оси брига — минимизировать мишень, в которую мы превращались. Всё произошло в секунды.

Двойной выстрел.

Я никогда не забуду этого звука — глухого, тяжёлого, как удар по самому воздуху. Ядро пролетело над водой, срезало нашу мачту, словно соломинку. Дерево рухнуло, снасти хлестнули по палубе. Но мотор уже тащил нас прочь.

Минута — бесконечная и спасительная для нас минута — понадобилась им для перезарядки. За это время мы ушли на два или даже на три кабельтова. Это было больше того, что могли ожидать артиллеристы пиратского корабля, видимо плохо понимавшие, как странной формы корабль – яхта – может без паруса так быстро уходить от них. Второй залп лёг в воду позади кормы.

И всё.

Бриг не стал нас преследовать. Его паруса обмякли, фигуры на палубе стали тускнеть. Словно удовлетворившись выстрелом, он замедлил ход. Через несколько минут на горизонте вновь темнела лишь бесформенная тень, вскоре исчезла и она.

Мы стояли подле обломков нашей мачты, оглушённые. Первым заговорил Лерман:

— Либо мы перенеслись в восемнадцатый век… либо… — он запнулся, — либо мы призвали его. Не полного тёзку нашего корабля.

— Огонь, — прошептал Крамер. — Он освободил того, кто был заперт внутри.

Мы ожидали, что капитан что-то пояснит нам, но он, передав штурвал матросу, крутил ручку настройки радиостанции - пытался связаться с ближайшим портом. Но радио молчало — как если бы эфир был пуст. Ни помех, ни сигналов.

Позднее, когда напряжение немного спало, мы обсуждали происшедшее с лихорадочной горячностью. Каждый предлагал свою версию — от коллективной галлюцинации до временного разрыва. Рене утверждал, что успел сделать снимки, но на уже берегу выяснилось, что плёнка была засвечена.

Левандовский перевёл яхту на экономичный ход.

— Мы должны восстановить мачту, — сказал он. — Что бы это ни было, мы обязаны быть готовы к тому, что это будет нас преследовать.

Это не показалось чем-то нереальным, в тот день могло произойти всё, что угодно. Мы работали молча, беспрекословно выполняя указания капитана. Сумерки сгущались. Океан вновь казался мирным, почти равнодушным.

Лишь когда я остался один у кормы, мне почудилось движение в воде. Я наклонился.

И увидел — отражение.

Не нашей искалеченной «Летучей лисы», но стройного брига с чёрным флагом, идущего параллельным курсом. Его отражение скользило по поверхности, хотя рядом не было самого корабля.

Я закрыл глаза. Когда открыл — вода была чиста.

С тех пор прошло много лет. Ни один порт не подтвердил нашего сообщения; ни одна служба не зарегистрировала странного судна.

Мачту мы починили прежде, чем достигли берега, и последние десятки миль шли под парусом.

Мы договорились молчать об увиденном и пережитом, дабы не производить впечатления безудержных фантазёров или даже сумасшедших.

Только иногда, в бессонные ночи, я думаю о том мгновении, когда огонь осел и прошлое проступило сквозь пламя. Мы полагали, что уничтожаем призрак. Но, быть может, именно мы стали для него — искрой.

И если где-то в Атлантике ещё стоит забытый, полузатопленный корпус, то я уверен: стоит лишь коснуться его огнём — и чёрный флаг снова расправит свои складки.