В тихом омуте

В ТИХОМ ОМУТЕ

Призраки Элм-стрит

Вентилятор на потолке моего кабинета в Лос-Анджелесе вращался с ленивым, похожим на предсмертный хрип гулом. Он не охлаждал помещение, а лишь гонял по кругу пыль, запах дешевого виски и неудач. Мелькание его лопастей отмеряло время, которое текло медленнее, чем патока, и было таким же густым и липким. Я сидел за своим столом, потрескавшаяся клеенка на котором отсвечивала тусклым желтым светом настольной лампы — единственной, что я мог позволить себе включить до вечера. Передо мной лежал неоплаченный счет за аренду, папка с забытыми делами, которые никуда не вели, и мой Браунинг 9 мм 1935 года — старый, как смертный грех, и такой же вечный. Я разбирал и собирал его с закрытыми глазами, чтобы занять чем-то руки и не смотреть на пустой стул напротив.

Я смотрел в окно. За грязным, покрытым тонкой сетью трещин стеклом Лос-Анджелес кипел и бурлил, жизнь била через край, шумная и безразличная. Но здесь, на втором этаже над прачечной «Счастливые пузыри», время, казалось, застряло в паутине и пыли, в квитанциях от коллекторов и в воспоминаниях, которые уже никому не были нужны. Я размышлял о закате. Не о том, что садился за холмы Санта-Моники, окрашивая небо в кроваво-багровые тона, а о своем собственном. Моя карьера, которая когда-то подавала надежды, скатилась к разводам неверных мужей и розыску сбежавших из дома дочерей. Я был живым архивом чужих секретов и разочарований, и груз их с каждым годом становился все тяжелее, отзываясь ноющей болью в спине по утрам и глухим стуком в висках после обеда.

Стук в дверь прозвучал как выстрел в этой гнетущей тишине. Негромкий, неуверенный, но настойчивый. Не похожий на стук разносчика или почтальона. Стук того, кто принес с собой проблемы. Я не ждал клиентов. Я редко их ждал.

— Войдите, — прокричал я, и мой голос скрипел, как несмазанная дверная петля, выдавая долгое молчание.

Дверь со скрипом открылась, впустив в комнату длинную полосу света из коридора. В проеме стояла женщина. Лет двадцати пяти, одетая скромно, но со вкусом — светлое платье из дешевого шифона, но идеально отглаженное, темный жакет, скывающий красивую фигуру, и маленькая шляпка-таблетка с черной вуалью, которая скрывала верхнюю часть лица, как будто она стыдилась собственных глаз. Но вуаль не могла скрыть опухшие, красные от слез веки, дрожь в тонких, без перчаток, руках и бледность кожи, проступающую сквозь слой недорогой пудры.

— Мистер Келлер? — ее голос был тихим, надтреснутым, словно она сорвала его на крике. — Джон Келлер?

— В последний раз проверял, так и было, — я махнул рукой в сторону потрескавшегося кожзаменителя клиентского кресла. Движение было отработанным, почти механическим. — Присаживайтесь. Что-нибудь выпить? Коньяка нет. Виски есть. Не лучший, но крепкий. Может кофе?

— Нет, спасибо. — Она опустилась на стул, сжимая сумочку так, будто это был спасательный круг, единственное, что удерживало ее на плаву в бушующем море. — Меня зовут Марианна Мэйсон. Мне… мне нужна ваша помощь.

Когда она впервые произнесла своё имя — Марианна Мэйсон, — я машинально отметил, как непривычно оно прозвучало в этой комнате. Обычно сюда приносили чужие секреты с горьким привкусом, и каждое имя было как камень в кармане утопленника. Её имя же будто не вязалось с прокуренным воздухом и запахом дешёвого виски. Оно звучало так, словно его следовало произносить на светской вечеринке под звуки рояля, а не в моей конуре над прачечной.

Я положил карандаш на стол, задержал взгляд на её руках. Пальцы худые, нервные, чуть подрагивают, будто она держит не сумочку, а кинжал, которым готова защищаться от всего мира. Кожа на костяшках чуть потрескалась — следы постоянной работы. Видно было, что это не барышня, привыкшая к салонам. Она умела стирать бельё, носить воду, вытаскивать из печи подгоревший хлеб. Умела жить без удобств. И всё же в её позе оставалось что-то упрямо прямое, почти гордое.

— С мужем проблемы? — спросил я по привычке, доставая из ящика стола блокнот и карандаш. Большинство моих дел начиналось именно так.

— Моя сестра мертва, — выдохнула она, и слова повисли в воздухе, тяжелые и безжизненные, как трупный запах. Они заполнили собой всю комнату, вытеснив даже запах пыли и виски.

Я медленно отложил карандаш. Я посмотрел на нее внимательнее, уже не как на потенциального клиента, а как на вестника. Не клиентка. Посланница из мира призраков, пришедшая за тем, чтобы я последовал за ней в царство теней.

— Сочувствую, — сказал я обезличенно, по-протокольному. Слова за годы практики потеряли всякий смысл. — Чем могу помочь?

— Они говорят, это был несчастный случай. Утечка газа. Но это неправда. Лоретту убили. Я в этом уверена. Я это чувствую. Здесь, — она прижала руку к груди, и пальцы ее впились в ткань жакета.

— Лоретта была старше меня на семь лет, — вдруг сказала она, будто отвечая на вопрос, который я ещё не задал. — С самого детства она заменяла мне мать. Наши родители умерли рано, а она… она всегда держала меня за руку. Мы – родом из Монтаны, а там бывает холодно. Помню, как однажды зимой мы возвращались из школы, а на улице бушевала буря. Снег валил такими хлопьями, что я ничего не видела. И только её рука в моей ладони… только она. Я знала, что пока она рядом, я не пропаду.

Её голос дрогнул. Я уловил эту дрожь, как охотник улавливает шорох травы, когда зверь выдает себя.

Я не перебивал. Пусть говорит. Иногда слова сами выводят человека на нужную дорожку.

— Она всегда была сильнее меня. Смелее. Даже слишком. В школе она дралась за меня с мальчишками, хотя сама получала синяки. Позже — заступалась за соседей, когда их обижали. Потом мы переехали в Калифорнию. Когда вышла замуж за Гарольда… я тогда подумала, что, может, она наконец-то научится жить спокойно. Но нет. Она никогда не могла пройти мимо чужой беды.

— Звучит как настоящий святой, — пробормотал я, вытаскивая из пачки сигарету. — А святые долго не живут.

Она не обиделась. Только чуть сильнее сжала сумочку.

— Лоретта умела видеть людей насквозь, — продолжала Марианна, будто не слыша меня. — Она знала, когда кто-то врёт. И не боялась задавать вопросы. Я часто сердилась на неё за это. Я говорила: «Зачем тебе это? Пусть живут своей жизнью. Мы и так едва сводим концы с концами». Но она только улыбалась. Улыбалась так, как будто знала что-то большее. «Если я не спрошу, — говорила она, — то кто тогда спросит?»

Я прикурил, затянулся, выпустил дым к потолку. Слушал её и невольно отмечал: такие люди всегда заканчивают одинаково. В морге, под белой простынёй.

Она говорила быстро, слова вырывались наружу, как вода из прорванной дамбы, сбивчиво и бессвязно. Лоретта. Ее старшая сестра. Единственная родственница. Жила в Гленвью, в том самом идеальном, картинном пригороде, где газоны всегда изумрудно-зеленые, а улыбки на лицах соседей — ослепительно белые. Вышла замуж за Гарольда Мэйсона, перспективного строителя, который начал пить горькую после того, как его бизнес пошел ко дну, не выдержав конкуренции с крупными компаниями. А неделю назад ее нашли мертвой в собственном доме. Вскрытие, проведенное окружным коронером, показало отравление газом. Неисправная газовая колонка. Следов насилия нет. Дело закрыто. Шериф Блейк выразил соболезнования и посоветовал не тревожить прах усопшей.

— Почему вы так думаете? — спросил я. Меня уже заинтересовало, в глазах зажегся знакомый огонек азарта охотника, но многолетний опыт велел держать дистанцию, не поддаваться на первый порыв. — Муж запил, денег нет, техника старая… история стара, как мир.

— Лоретта что-то расследовала, — настаивала Марианна, ее голос окреп, в нем появились стальные нотки. — Она… она была упрямой. Настоящей ищейкой. Не могла пройти мимо несправедливости. Год назад в городе пропала девушка. Молодая, талантливая художница, Джейн Уоллес. Все решили, что она просто сбежала в поисках лучшей доли. Но Лоретта так не думала. Она копалась в этом, как бульдог в огороде. Говорила, что там все нечисто, что замешаны большие люди, что все покрывают. А за пару дней до… до смерти она позвонила мне. Была не просто напугана. Она была в ужасе. Говорила, что нашла что-то важное. Что-то, что объясняет все. И про Джейн, и про других. И что за ней следят. Что в ее доме кто-то был, пока ее не было.

— И что это было? — спросил я, уже чувствуя знакомое щемящее чувство в груди. Охотничий азарт. Слух обострился, мир за стенами кабинета перестал существовать. Остались только мы двое и эта история.

— Я не знаю. Она не сказала. Боялась, что телефон прослушивают. На следующий день она была мертва. А когда я приехала разбирать ее вещи… в ее доме был обыск. Очень аккуратный, профессиональный, но я заметила. Мелочи. Кое-чего не хватало. Ее записных книжек, блокнотов. Она всегда все записывала.

— И вы решили продолжить её игру? — спросил я, делая вид, что не замечаю, как в уголках её глаз блеснули слёзы.

— Я не играю, мистер Келлер. — Она резко подняла голову. Голос стал тверже, чем я ожидал. — Я не ищу приключений. Я ищу правду. А правда в том, что моя сестра не могла умереть вот так — тихо, случайно. Она оставила след. Она за что-то боролась.

Она замолчала, словно сама испугалась, что сказала слишком много. Я слышал, как тикнули старые часы на стене. Мой кабинет редко дышал такой тишиной.

Я смотрел на неё и думал: передо мной не просто сестра убитой. Передо мной — женщина, которая ищет себе цель. Потеряв Лоретту, она осталась в пустоте. И теперь вцепилась в идею расследования, как утопающий хватается за обломок доски.

Я видел это уже десятки раз. Но что-то в её лице, в её жестах, заставляло относиться к ней иначе. Может быть, потому что её горе было чистым, без расчёта.

Я тяжело вздохнул, потер переносицу. История была хлипкой. Испуганная сестра, паранойя, несчастный случай, который хочется считать злым умыслом, чтобы было на кого излить гнев. Но в ее глазах, смотревших на меня из-под черной вуали, стояла такая неподдельная, сырая боль и непоколебимая уверенность, что мне стало не по себе. И еще это имя. Гленвью. Аккуратный, прилизанный, сонный городок на юге Калифорнии, где шериф, вероятно, играл в гольф с мэром, а самые ужасные преступления — это парковка в неположенном месте или слишком громкая вечеринка в субботу вечером. Идеальное место, чтобы спрятать грех под слоем благополучия и скуки.

— Мисс Мэйсон, — начал я осторожно, подбирая слова. — Расследование убийств — дело дорогое, грязное и долгое. Я буду копать, задавать вопросы, которые людям не понравятся. Это может всколыхнуть такое дно, которое вам и не снилось. И полиция редко ошибается в таких простых, бытовых вещах, как утечка газа. Вы уверены, что готовы к этому? К последствиям?

— У меня есть деньги, — она порывисто, почти выхватывая, открыла сумочку, вытащила плотный конверт и положила его на стол. Конверт был толстым, набитым купюрами. — Это все мои сбережения. И я могу занять еще. Я должна знать правду. Она была мне не просто сестрой. Она была всем, что у меня было. Если я сейчас сдамся и поверю в их «несчастный случай», то я буду предателем. Я буду такой же, как они.

Я посмотрел на конверт, потом на ее изможденное, искаженное горем и решимостью лицо. Деньги пахли надеждой, отчаянием и потом многих лет труда. А я давно уже не делал ничего ради надежды. Но жалость… жалость была еще тем мотиватором. И долг. Долг перед такими же, как она, кого система выбросила за борт.

— Хорошо, — хрипло сказал я, забирая конверт и суя его в ящик стола, не считая. Доверие — вот что я покупал за эти деньги. — Я посмотрю. Ничего не обещаю. Если это действительно несчастный случай, я вам честно скажу и верну то, что не потратил. Если нет… то мы посмотрим, как далеко заведет нас кроличья нора.

Она расплакалась снова, но теперь это были слезы облегчения, смешанные с истерикой. — Спасибо. О, спасибо вам, мистер Келлер! Я… я не знаю…

— Не благодарите. Еще неизвестно, за что.

— Расскажите подробнее о Гленвью, — сказал я наконец. — Не общими словами. Кто там живёт? Что за люди?

Она перевела дыхание, поправила вуаль и, прежде чем начать, словно собрала себя по кусочкам.

- Мистер Келлер, вы должны понять… Гленвью — это не просто город. Это фасад. Красивый, ухоженный, идеальный. Но за этим фасадом… там темно. Лоретта это видела. Она говорила, что город похож на красивое яблоко с гнилой сердвиной. И она пыталась докопаться до сути. Все они… они все вовлечены.

— Когда вы едете по главной улице, — продолжила она тихо, — вы видите вылизанные газоны, одинаковые дома, улыбающихся соседей. Но стоит заглянуть чуть глубже — и улыбки становятся масками.

Шериф Блейк — он не защитник. Он сторож. Сторож у ворот их маленького рая. Крупный, румяный, всегда жует мятную жвачку, чтобы скрыть запах виски. Его глаза… маленькие, свиные, все видят, все оценивают. И его руки… большие, мясистые, всегда готовые сжать кулак или принять конверт.

- Он следит за тем, чтобы никто не задавал вопросов. У него особая манера говорить — будто каждое слово он пробует на вкус, прежде чем выплюнуть. Лоретта говорила, что он похож на пса, который ждёт команды. Иногда эта команда — закрыть глаза, иногда — показать зубы. Он выполняет оба приказа одинаково хорошо.

Она опустила глаза, задумалась, потом добавила:

— А мистер Кроу, Говард Кроу… он хозяин всего. Он решает, кто будет жить в его идеальном городке. Высокий, седой, холодный, как мраморный памятник. Он словно дирижёр, и весь город играет под его палочку. Он не кричит, не угрожает. Ему это и не нужно. Достаточно одного взгляда. Его глаза такие холодные, что кажется — они измеряют твою стоимость в унциях золота.

Его жена, Эвелин… она как кукла. Идеальная, красивая, с безупречными манерами. Но глаза у нее пустые, стеклянные. Она носит дорогие платья и устраивает благотворительные балы, пока ее муж… пока он делает свое дело.

Доктор Хейл… он должен помогать людям. А он… он боится. Постоянно боится. Его руки дрожат, когда он зажигает сигарету. У него дорогой кабинет, дорогие часы, но он выглядит так, будто вот-вот прыгнет с моста. Лоретта говорила, что он что-то скрывает. Что-то опасное. Про Джейн Уоллес. И не только. Лоретта говорила: он боится собственных пациентов. Она пыталась с ним разговаривать, и он каждый раз съёживался, словно ребёнок, пойманный на краже.

И есть еще один… Артур Эллис. Его редко видят. Он живет на окраине, в большом доме за высоким забором. Он приезжий. Из Чикаго, говорят. Он… он не похож на других. Он тихий, но от него исходит опасность. Как от спящего волка. Лоретта боялась его больше всех. Она сказала, что он может быть ключом ко всему. Что он связан с Кроу. Деньгами. И чем-то еще… чем-то старым и темным.

И все они… все они связаны невидимыми нитями. Деньги, молчание, страх. Они все друг друга покрывают. И Лоретта стала угрозой для их маленького совершенного мира. И они убрали ее. Как убрали Джейн. Сделали это чисто, аккуратно. Как несчастный случай. Но это не так. Я это знаю. Я чувствую это здесь.

Я записывал имена, но больше прислушивался к её интонации. В её словах не было театральности. Она говорила о них так, будто они жили у неё в гостиной и каждый день садились за её стол.

— Она часто вам рассказывала о них? — уточнил я.

— Почти каждый вечер, — кивнула она. — Иногда даже по телефону. Она знала, что это опасно. Но она не могла молчать. Она говорила, что в Гленвью есть что-то большее, чем просто коррупция или жадность. Что-то… древнее. Она называла это «гнилью в корнях».

Эта фраза зацепила меня. «Гниль в корнях» — звучало не как слова перепуганной домохозяйки. Звучало как диагноз.

Я затушил сигарету, встал и прошёлся по кабинету, обдумывая. Она следила за мной глазами, полными тревоги и надежды.

— Мисс Мэйсон, — сказал я, остановившись у окна, — вы должны понимать: то, что вы мне рассказываете, звучит как городская страшилка. Соседи шепчутся на крыльце, дети придумывают легенды, чтобы пугать друг друга. Иногда эти легенды основаны на истинных событиях. Но редко.

Она снова прижала руку к груди, и ее пальцы впились в ткань так, что побелели костяшки.

Она поднялась тоже, шагнула ближе. Её голос стал почти шёпотом:

— Я видела, как они смотрели на неё на похоронах. Все эти «уважаемые люди». Их глаза были стеклянными Они не скорбели. Они проверяли, не оставила ли Лоретта за собой след. Я почувствовала это. Я не могу объяснить. Но я знаю.

Я снова посмотрел на неё. И понял, что эта женщина не отступит. Хоть я скажу ей «нет», хоть выставлю за дверь — она всё равно будет копать. И либо её закопают раньше времени, либо она найдёт способ дожить до правды.

— Мисс Мэйсон, — сказал я, откинувшись на спинку кресла, — вы понимаете, что всё, что вы мне рассказали, — это слухи? Подозрения. Намёки. Для суда этого мало.

Она подняла глаза. В них не было сомнений.

— А для вас? — спросила она.

Вопрос ударил точнее, чем выстрел. Для меня — этого было достаточно. Потому что в её голосе не было игры. Она верила. И эта вера была прочнее любой бумаги.

Я вернулся на своё место и сделал пометку в блокноте: «Марианна — не отпустит. Даже если я откажусь».

— Мисс Мэйсон, — сказал я после паузы, — в моей практике было немало клиентов, которые приходили ко мне с похожими историями. «Сестру убили», «мужа подставили», «сына похитили». Почти всегда оказывалось, что за громкими словами — обычная случайность или личная трагедия. Несчастный случай. Самоубийство. Чужая ошибка. И лишь изредка — настоящее преступление.

Я говорил жёстко, нарочно. Хотел проверить, выдержит ли она прямой удар.

— Я понимаю, — ответила она, и голос её дрогнул только на секунду. — Но Лоретта была не такой. Она не из тех, кто спотыкается на ровном месте. Она всегда знала, куда идёт. Если бы что-то случилось случайно, я бы смирилась. Но она сама мне сказала, что её жизнь в опасности. Разве это похоже на случайность?

Я не ответил. Она уловила моё молчание и продолжила:

— Вы, наверное, думаете, что я просто схожу с ума от горя. Что я вижу заговор там, где его нет. — Она опустила глаза. — Может быть. Но у меня больше никого не осталось. Если я не найду правду, то я потеряю её навсегда.

Слова прозвучали так просто, что я почувствовал, как сигарета в пальцах погасла, а я и не заметил.

— Хорошо, — сказал я. — Продолжайте.

Она глубоко вдохнула, будто собиралась с духом.

— В Гленвью есть один священник. Отец Донован. Лоретта говорила, что он слишком часто молчит там, где должен говорить. Что его исповеди — не только прощение грехов, но и сделки. Люди доверяют ему свои тайны, а он… он хранит их за плату. Не всегда деньгами. Иногда — услугами.

Я приподнял бровь. Церковные тайны редко становились частью моих дел, но если становятся — дело всегда пахнет хуже всего.

— Лоретта хотела поговорить с ним о Джейн Уоллес, — продолжала Марианна. — Но после их встречи она вернулась домой бледная и сказала только одно: «Они все связаны».

Я отметил ещё одно имя.

— Получается, список длиннее, чем я ожидал, — сказал я. — Кроу, Блейк, Хейл, Эллис, Донован… Вы понимаете, что если я возьмусь за это, мне придётся сунуть нос в каждую из этих дверей?

Она кивнула, не колеблясь.

— Я хочу, чтобы вы это сделали.

Я усмехнулся. Вот так всегда. Люди приходят и приносят тебе свою боль, как будто ты умеешь обращаться с ней лучше, чем они. На самом деле мы просто перераспределяем боль — от одного к другому. Но в её глазах была такая отчаянная решимость, что я не стал её разубеждать.

— Допустим, я соглашусь, — сказал я. — Что тогда? Вы понимаете, что это может закончиться плохо? Не только для меня, но и для вас?

Она впервые за всё время подняла голову прямо и посмотрела мне в глаза.

— Если я ничего не сделаю, я уже умерла вместе с ней.

Ответ был таким простым и твёрдым, что мне больше нечего было возразить.

Я затушил окурок в переполненной пепельнице, открыл новый лист блокнота и сказал:

— Хорошо. Давайте по порядку. Вы упоминали, что Лоретта заметила слежку. Машину у дома. Людей, которые приходили, пока её не было. У вас есть хоть какие-то детали? Номера, описания?

Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

— Она говорила про тёмный «Кадиллак». Старый, с высокими крыльями. За рулём — мужчина в шляпе. Крупный. Но лица она не разглядела. И ещё… она уверяла, что кто-то перерывал её бумаги. Очень аккуратно. Только ящики стола были чуть не так задвинуты, как она оставляла.

— Значит, профессионалы, — пробормотал я. — Не любители.

— Да. И самое страшное, — добавила она, — что Лоретта сказала: «Они знают, что я знаю».

Эта фраза прозвучала как удар по струне. Я сделал пометку жирным карандашом.

Потом мы оба замолчали. Она сидела прямо, вытирая уголки глаз платком, а я думал о том, что её история слишком цельная, чтобы быть просто выдумкой. Слишком много совпадений, слишком много имён.

Я поднял голову и спросил:

— Вы готовы ко всему, что может вылезти наружу?

Она кивнула.

— Готова.

Я вздохнул и окончательно принял решение: возьму это дело.

— Тогда вот что. Мне нужны адреса. Ваш, сестры, всех, кого вы упомянули. Телефон, по которому я смогу вас найти. И всё, что Лоретта могла оставить после себя: записки, письма, фотографии. Даже самые незначительные.

Она быстро кивнула, достала из сумочки маленький блокнот и начала писать адреса. Почерк её был аккуратным, строгим, словно она старалась не допустить ошибки.

Я наблюдал за её рукой и вдруг понял, что впервые за долгое время чувствую то, чего давно не было: азарт. Эта женщина только что принесла в мою конуру живое дело. Настоящее. И отказываться было уже поздно.

Когда она закончила, я взял листок, убрал в карман и сказал:

— Хорошо. Я посмотрю. Но предупреждаю: если окажется, что ваша сестра умерла случайно, вы услышите это от меня прямо.

Она кивнула.

— Я хочу правду. Какую бы цену она ни имела.

И в этот момент я понял, что она говорит искренне.

Я записал данные, проводил ее до двери. Она ушла, пошатываясь, оставив после себя лишь легкий, дешевый запах духов и тяжесть ответственности, которую я только что на себя взвалил.

Я налил виски в свой стакан и сделал медленный глоток. Тишина после её голоса казалась особенно густой. На столе остался блокнот с её аккуратными записями, и я смотрел на него так, словно в этих строчках уже была разгадка.

Честно говоря, мне не нравились дела, которые начинались с родных умерших. Они всегда были как открытые раны: слишком много боли, слишком мало фактов. Обычно такие клиенты приходят, цепляясь за соломинку, а ты должен сказать им правду, которая рубит их надежду под корень. Но Марианна не выглядела человеком, готовым смириться. Она пришла не за утешением. Она пришла за оружием.

Я встал, прошёлся по кабинету. Стол, переполненный пепельницей и обрывками заметок, выглядел как поле боя. У стены стояла вешалка с плащом, от которого пахло дождём. Всё казалось привычным, но в воздухе уже витала новая нить, и я чувствовал, что если потяну за неё, клубок потянется за мной.

Я достал из кармана листок с адресами. Аккуратные буквы Марианны смотрели на меня упрямо, как сама она. «Кроу, Хейл, Блейк, Эллис, Донован…» — прочитал я вслух. Прекрасная компания. Если бы собрать их вместе за одним столом, это был бы настоящий пантеон власти и страха.

Я сел обратно в кресло, достал сигарету, прикурил и дал дыму подняться под потолок. В голове вертелся вопрос: что именно знала Лоретта? Что она такого увидела, что заставило весь этот сонный городок превратиться в осиное гнездо?

Я вспомнил, как Марианна говорила про «гниль в корнях». Слова звучали слишком образно для простой домохозяйки. Значит, Лоретта действительно нашла что-то, что не укладывалось в обычное объяснение. И за это её убрали.

Второй вопрос был куда хуже: зачем ввязываться мне? Я мог бы отказаться, сказать, что дело безнадёжное. Но я знал — не смогу. Когда видишь такие глаза, как у Марианны, ты понимаешь: если не возьмёшься ты, она всё равно пойдёт одна. А одна она далеко не дойдёт.

Я выпил ещё глоток и усмехнулся. Впервые за долгое время почувствовал то, что всегда ненавидел в себе: предвкушение. Любое новое дело — это шанс. Шанс потерять всё или хотя бы узнать о себе что-то новое.

Я подошёл к окну. С улицы тянуло сыростью. Фонарь освещал лужи, и в их отражении качался мутный свет. Вдалеке кто-то спорил, хлопнула дверца машины. Жизнь текла своим чередом. А у меня в руках оказалась нитка, ведущая в тень.

Я вернулся к столу, достал старую папку и вложил туда её листок. На обложке большими буквами написал: «Гленвью». Всегда лучше дать делу имя, прежде чем оно дало имя твоей могиле.

Затушив сигарету, я сел и стал перебирать в голове ближайшие шаги. Сначала — досье на Лоретту. Надо будет съездить к её дому, поговорить с соседями, собрать всё, что осталось от её бумаг. Потом встретиться с теми, чьи имена теперь записаны в моём блокноте.

Я знал, что это будет грязно. Я знал, что уже завтра могу пожалеть. Но отступить не мог.

В кабинете снова зазвенели часы. Я посмотрел на стрелки и понял, что вечер уже перешёл в ночь. В этом городе ночь всегда пахла одинаково — табаком, бензином и чужими грехами.

На следующее утро мой «Плимут» 48-го года, цвета увядшей хвои, катил по безупречным, как чертеж, улицам Гленвью. Солнце играло бликами на чистых витринах дорогих магазинов, на капотах новеньких «Бьюиков» и «Кадиллаков». Дети на велосипедах с блестящими спицами звонко смеялись, разносящие молоко мальчики звонили в колокольчики, и их белые фартухи были ослепительно чисты. Идиллия с обложки журнала «Saturday Evening Post».

Но чем дальше я углублялся в город, тем сильнее становилось навязчивое, щекочущее нервы ощущение. Ощущение гнили, тщательно присыпанной дорогим искусственным газоном. Воздух был сладковатым и затхлым, как у забытого в вазе фрукта, который уже начал подгнивать изнутри, сохраняя идеальную внешность. Здесь что-то было не так. Глаза встречных прохожих были пустыми, улыбки — слишком натянутыми. Здесь хранили секреты.

Первый визит. Разговор с Гарольдом.

Дом Лоретты и Гарольда оказался на Элм-стрит — аккуратное, одноэтажное бунгало с голубыми ставнями и подвесными кашпо с геранью у входа. Слишком аккуратный. Слишком тихий. Слишком безжизненный. Казалось, сама природа затаилась здесь, прислушиваясь.

Я припарковался через дорогу, наблюдая. Ничего. Ни души. Занавески на окнах были неподвижны. Я вышел из машины, постоял минутку, закуривая, вглядываясь в детали: слишком идеально подстриженный куст, слишком свежая краска на водосточной трубе, словно что-то замазывали. Потом перешел улицу и подошел к двери.

Мне открыл Гарольд. Мужчина лет сорока, с одутловатым, небритым лицом, в мятой рубашке нараспашку, обнажающей заросший волосами живот. От него пахло вчерашним перегаром, сегодняшним пивом и потом отчаяния.

— Кто вы? — просипел он, щурясь от яркого дневного света, непривычного для его глаз.

— Джон Келлер. Частный детектив. Ваша свояченица, Марианна, наняла меня, чтобы разобраться с обстоятельствами смерти вашей жены, — сказал я прямо, без предисловий, испытывая почву.

Глаза Гарольда сузились, в них мелькнула быстрая, как вспышка, смесь злобы, страха и чего-то еще, чего я не смог уловить. — Каких еще обстоятельств? Все уже разобрались. Трагическая случайность. Теперь проваливайте. Мне не нужны ваши услуги.

— Мне нужно осмотреть дом.

— А мне нужно, чтобы меня оставили в покое! — голос его дрогнул, сдавленно зазвучал. — Она умерла. Пора смириться. Похоронили и забыли.

— Марианна смириться не может. И я тоже, пока не получу ответов. Либо вы меня пускаете, либо я иду в окружную прокуратуру и прошу ордер, ссылаясь на подозрения в ненадлежащем расследовании. И тогда сюда нагрянут люди с фотоаппаратами и лупами, будут ходить по всему дому, задавать вопросы соседям. Вы этого хотите? Чтобы все снова вспомнили? Я блефовал, но Гарольд купился.

Гарольд пробормотал что-то нечленораздельное, ругательство, направленное в пространство, но отступил от двери, пропуская меня внутрь. Его плечи ссутулились, будто под невидимым грузом.

В доме пахло химией. Резкий, искусственный, удушливый аромат хлорки, аммиака и цветочного освежителя воздуха, который не мог перебить сладковатый, стойкий, въевшийся в самые стены запах смерти. Слишком чисто. Слишком стерильно. Полы блестели, на полках не было ни пылинки. Кто-то постарался на совесть, чтобы вычистить, выскрести, выжечь все следы произошедшего. Но на кухне на полу стояли пустые бутылки от виски. Много.

— Где это произошло? — спросил я, мои глаза бегло скользили по обстановке: стандартная мебель, дешевые ковры, фотографии в рамках, где они с Лореттой улыбались в камеру, еще не зная, что их ждет.

— В ванной, — мотнул головой Гарольд, не глядя в ту сторону. — Там и колонка. Газовая.

Я прошел в ванную. Маленькое, тесное помещение с черно-белой кафельной плиткой в шашечку. Все было вымыто, вычищено, вылизано до блеска. Следов сажи, копоти, гари не было видно. Ни малейшего намека на трагедию. Слишком быстро. Слишком тщательно. Слишком по-профессиональному.

— Где были вы в ту ночь? — спросил я, возвращаясь в гостиную. Я сел в кресло, демонстрируя, что никуда не тороплюсь.

— В баре. «Последний шанс», на старой трассе, недалеко отсюда. Там пол-города меня видело. Можешь спросить у Теда, бармена.

— А когда вернулись?

— Утром. Под утро. Дверь была заперта изнутри. Мне пришлось… пришлось выбивать стекло в кухне, чтобы попасть внутрь. Нашел ее… там. — Он указал пальцем в сторону ванной, рука его дрожала. Он не глядел на меня, уставившись в одну точку на ковре.

— Вы с женой ладили в последнее время? — сменил тему я, стараясь звучать нейтрально.

Глаза Гарольда вспыхнули мутным огнем. — А что, этот стерв… Марианна уже нашептала, что я ее бил? Что мы ругались? Да, мы ругались! У кого не бывает? Она стала холодной, скрытной, все время пропадала где-то. Вечно что-то писала в своих блокнотиках, куда-то бегала, шепталась по телефону. Наверное, завела себе мальчишку на стороне, раз я ей такой обузой стал. Может, это он ее и прикончил, любовник-то! Ищи его!

— У нее был любовник? — уточнил я, делая вид, что записываю. — Кто-то конкретный? Имя, адрес?

— Я не следил за ней! — он взорвался, его лицо покраснело. — Хватило проблем своих! Но она менялась. Стала нервной, прятала глаза. А потом эти ее поездки в Лос-Анджелес… под предлогом покупок. Какие покупки? Мы еле сводили концы с концами!

— В Лос-Анджелес? — переспросил я, и во рту появился знакомый металлический привкус азарта. — Она часто ездила?

— Последние пару месяцев. Раз в неделю, может. Возвращалась поздно, уставшая, но… возбужденная. Говорила, что скоро все изменится, что мы заживем по-другому. Бред какой-то.

Я кивал, делая заметки в блокноте. Это была новая деталь. Лоретта что-то искала. И, судя по всему, нашла.

— Она упоминала какие-то имена? Джейн Уоллес? Доктора Хейла? Мистера Кроу?

При последнем имени Гарольд заметно напрягся. Его глаза побежали. — Кроу? Нет… то есть, может, и говорила что-то… о его сыне, Эрике. Тот встречался с той пропавшей художницей. Но при чем тут Кроу-старший? Он тут всем заправляет. Лучше с такими не связываться.

— Почему? — мягко спросил я.

— Да потому что! — он заерзал на месте. — У него все в кармане. И шериф Блейк, и городской совет… Все. Кто против него — тому плохо приходится. Скажу тебе, детектив, — он вдруг понизил голос, став почти доверительным, — уезжай отсюда. Не копай тут. Тебя же предупреждают. Марианна горюет, она не в себе. Возьми свои деньги и проваливай, пока цел.

— Меня уже предупреждали? — поймал я его на слове.

Он смутился, отвел взгляд. — Я не о тебе… я вообще. Просто совет.

Я понял, что больше ничего от него не добьюсь. Он напуган и пьян. Но он что-то знает.

Я встал, сделал вид, что осматриваю гостиную. Книжные полки с дешевыми романами, камин, диван. Ничего. Затем прошел в спальню. Аккуратная постель, туалетный столик. Я потянул за ручку верхнего ящика.

— Эй, что ты делаешь? — взревел Гарольд, появляясь в дверях. Его лицо побагровело. — Это ее личные вещи! У тебя нет права!

— Я ищу личные вещи, — холодно ответил я, не останавливаясь. — Именно в них часто и кроются ответы. Вы же хотите, чтобы я проверил версию про любовника?

— Да пошел ты! — просипел он, но не стал вмешиваться физически. Он замер в дверях, наблюдая, как я роюсь в нижнем белье, в пачках писем, в коробочках с бижутерией.

Я порылся в ящике, сознательно грубовато, чтобы создать впечатление поверхностного обыска. Я видел, что он следит за мной.

— Ладно, — сказал я, закрывая ящик. — Пока все. Извините за беспокойство.

Я прошел мимо него, чувствуя, как он с облегчением выдохнул. Я вышел из дома, сел в машину и поехал искать бар «Последний шанс». Сначала проверим алиби.

Бар «Последний шанс».

Бар оказался темной, пропахшей прокисшим пивом, сигаретным дымом и отчаянием забегаловкой на окраине, у старой, заброшенной трассы. Внутри было темно, даже днем. Несколько завсегдатаев, похожих на выжившие из ума призраков, сидели у стойки, уставившись в свои стаканы. Бармен, грузный, лысеющий тип по имени Тед, с выцветшей наколкой на мясистом предплечье, с подозрением посмотрел на меня, сразу определив в чужака.

— Виски. Двойной. — сказал я, садясь на свободный стул.

Он молча налил, поставил передо мной стакан сомнительной чистоты. Я отпил. Жидкость обожгла горло.

— Ищу информацию, — сказал я, кладя на стойку пятерку.

Он медленно взял деньги, спрятал в карман фартука. — Какую?

— Про Гарольда Мэйсона. Он тут бывает?

— Бывает. — взгляд его стал еще более настороженным. — А тебе зачем?

— Его жена умерла. Проверяю алиби.

Тед хмыкнул. — Так ты тот детектив. Он предупреждал, что ты появишься.

— Кто он?

Фраза повисла в воздухе. «Он предупреждал». Не «мне сказали», а именно «он предупреждал». Гарольд не просто был здесь — он был частью местной экосистемы страха и сплетен. И кто-то, кто-то с властью, заранее предупредил всех о моем возможном появлении. Шериф? Эллис? Сам Кроу?

— Не твое дело. Гарольд был тут. В ту ночь. Сидел, пил виски, как всегда. Ныл про жену, про жизнь, про то, что все говно.

— Не отходил? Не уходил никуда?

Тед пожал массивными плечами, начал вытирать стойку грязноватой тряпкой. — Отходил. Где-то около полуночи, может, чуть позже. Говорил, на воздух подышать, машину проверить. Минут на двадцать, не меньше. Может, и на полчаса. Потом вернулся, еще выпил и ушел. Был какой-то встревоженный, что ли. Потный.

— А кто еще был тут в то время? Кто-нибудь, кто может подтвердить?

Тед засмеялся, коротко и грубо. — Будь я проклят, если я буду запоминать всех пьяниц, которые тут торчат. Люди приходят, люди уходят. — Он посмотрел на меня прямо. — Слушай, парень. Я тебе дал, что хотел. Теперь проваливай. У меня бизнес. Мне не нужны проблемы.

— Какие проблемы? — мягко спросил я.

— Любые. Особенно от таких, как ты. Любопытных. — Он наклонился ко мне через стойку, и от него пахло потом и перегаром. Его лицо было всего в сантиметрах от моего, и я видел каждую пору на его коже, каждый капилляр в его глазах, налитых кровью. Это была не просьба. Это был приказ. — Гленвью — тихий городок. Здесь все друг друга знают. И все друг за друга держатся. Чужакам тут не рады. Особенно тем, кто сует нос не в свое дело. Понял?

— Понял, — я допил виски и встал. Спирт горел в желудке, но внутри было холодно. Этот разговор был ритуалом. Посвящением. Мне официально указали на мое место. И мое место было за дверью. — Спасибо за беседу.

— Не за что. И советую послушать Гарольда. Уезжай, пока можешь.

Я вышел на слепящее солнце. . Воздух снаружи был свежим и чистым после барной вони, но он не принес облегчения. Алиби Гарольда было дырявым, как решето. Но это было не главное. Главное было в том, что меня ждали. Мне дали ровно столько информации, сколько посчитали нужным, и вежливо, но твердо показали на дверь. Тед был всего лишь голосом, рупором. Рупором системы, которая уже начала меня перемалывать.

Кто-то предупредил Теда о моем визите. Шериф? Сам Гарольд? Или тот загадочный «он»?

Я сел в машину и поехал обратно в город, к участку шерифа. Пора было посмотреть в глаза человеку, который закрыл это дело.

Участок шерифа.

Участок шерифа располагался в новом кирпичном здании с блестящей табличкой. Внутри пахло свежим кофе и лаком для пола. Все было чисто, стерильно и бездушно. Молодой помощник шерифа с идеальной прической и пустыми глазами проводил меня в кабинет шерифа.

Кабинет был просторным, залитым светом от большого окна. За дубовым монстром письменного стола, уставленным трофеями с рыбалки и фотографиями с местными политиками, сидел сам шериф Блейк. Он был полным, румяным мужчиной, и его идеально отутюженная форма цвета хаки натянулась на его внушительном животе.

Он напоминал сытого, довольного кота, который только что проглотил канарейку и теперь облизывается в предвкушении следующей. Он не встал, когда я вошел, лишь поднял на меня взгляд, и на его лице расплылась широкая, гостеприимная, но не коснувшаяся глаз, недобрая улыбка.

— Мистер Келлер, — сказал он, не предлагая сесть. — Слышал о вас. Что нужно столичной знаменитости в нашем тихом уголке? Фраза «столичная знаменитость» прозвучала как оскорбление, мягко обернутое в сарказм. Он давал мне понять мое место с самого начала.

— Расследую смерть Лоретты Мэйсон. По просьбе семьи. Есть некоторые нестыковки, вопросы, — сказал я, оставаясь стоять. Давать ему возможность предложить сесть — означало бы признать его превосходство. Я предпочел стоять, глядя на него сверху вниз, создавая легкий дискомфорт.

Улыбка шерифа померкла, как лампочка при скачке напряжения. — Какие вопросы? Дело закрыто. Трагическая случайность. Утечка газа. Бывает в старых домах. Муж запил, забыл о технике безопасности, не проверял. Печально, но бывает. Не стоит раздувать из этого шумиху, Келлер. Не в интересах города. Не в интересах семьи. Не тревожьте покойников.

Он говорил заученными фразами, как плохой актер, повторяющий роль. «Интересы города», «интересы семьи» — это были ширмы, за которыми прятались совсем другие интересы.

В его тоне сквозила сталь, вежливая, но недвусмысленная угроза. «Убирайся к черту».

— Видел отчет коронера, — солгал я. — Некоторые детали смущают. Слишком… чисто было на месте.

— Наш патологоанатом — профессионал, — голос Блейка стал холодным. — Он знает свое дело. А вы, насколько я понимаю, не имеете медицинского образования. Так что не стоит делать поспешных выводов. Он делал упор на слово «профессионал», противопоставляя его мне, чужаку-дилетанту.

— Хотел бы посмотреть протокол осмотра места происшествия. Фотографии.

— Протоколы для служебного пользования, — отрезал Блейк. Его глаза стали совсем холодными, как у морской щуки. — Вы не имеете к ним доступа. И, если честно, ваше настойчивое внимание к этому делу начинает меня беспокоить. Вы беспокоите скорбящего мужа, сеете сомнения в спокойном сообществе. Я не могу этого допустить. Выполняйте свою работу где-нибудь в другом месте. В Лос-Анджелесе полно работы для таких, как вы. Приятного дня.

Он явно давал мне от ворот поворот. Я мог настаивать, мог требовать, но это бы ничего не дало. Он был главным здесь.

Передо мной был не просто шериф. Это был страж. Страж у ворот их маленького, идеального мирка. Он не просто скрывал правду — он охранял ее, как собака охраняет кость. И его уверенность была абсолютной. Он знал, что его слово здесь — закон, и что ему все сойдет с рук. Это было хуже любой злобы.

— Ясно, — кивнул я, делая вид, что принял к сведению. — Просто выполняю свою работу. Будьте здоровы, шериф.

Я вышел, не сказав больше ни слова. Я понял главное: полиция в сговоре. Или просто не хочет лишних проблем, предпочитая спокойствие правде. Но Блейк знал больше, чем говорил. Он был частью этой системы. И он меня предупредил.

Воздух в коридоре снова показался мне спертым. Я получил все, что хотел: не официальный отказ, а нечто гораздо более ценное — подтверждение. Подтверждение того, что здесь есть что скрывать. И что Уильям Блейк был в этом по уши.

Дневник.

Я вернулся на Элм-стрит ближе к вечеру. Припарковался в отдалении и наблюдал. Окна дома были темными. Машины Гарольда не было видно. Судя по всему, он отправился продолжать заливать свое горе в том же баре.

Я подошел к двери. Постучал. Ни ответа, ни привета. Постучал сильнее. Тишина.

Я обошел дом. Задняя дверь была закрыта, но одно из кухонных окон оказалось приоткрытым на проветривание. Неосмотрительно, Гарольд явно не думал о безопасности, полагаясь на спокойствие Гленвью.

Небольшим усилием я отжал створку, достаточно, чтобы просунуть руку и отодвинуть простой засов. Через минуту я был внутри.

В доме царил беспорядок. Куда делась чистота, которую я видел сегодня утром? Пустая бутылка виски валялась на полу, рядом — опрокинутая пепельница. Гарольд, судя по всему, вернулся из бара и продолжил пить. Теперь он спал мертвым пьяным сном где-то в глубине дома. Его тяжелое, хриплое дыхание доносилось из спальни.

Я включил свой карманный фонарик, стараясь не светить в сторону коридора. Мне не нужны были свидетели. Мне нужны были ответы.

Я направился прямо в спальню Лоретты. На этот раз у меня было время для тщательного осмотра.

Я начал с туалетного столика. Снова открыл верхний ящик. Вытащил его полностью, поставил на кровать. Провел пальцем по внутренним стенкам. Ничего. Затем по дну. Дерево было гладким, без шероховатостей. Я постучал костяшками пальцев. Глухой звук. Сплошной.

- Слишком очевидно, Лоретта, — подумал я. — Ты была умнее.

Я вставил ящик на место и принялся за следующий. Нижний. Там лежали аккуратно сложенные шарфы, перчатки. Я вынул и его. И снова проверил стенки и дно. То же самое.

Я уже начал сомневаться, не выдал ли мне мои надежды профессиональный инстинкт, когда мои пальцы нащупали на внешней, обращенной к стене стороне ящика, шероховатость. Что-то вроде утолщения, небольшого, плоского предмета, приклеенного на жевательную резинку или что-то липкое.

Сердце забилось чаще. Вот он. Старый, как мир, трюк. Не внутри, а снаружи. Так, что даже при полном выдвижении ящика ничего не видно.

Я аккуратно поддел ногтем край. Предмет отлип. Это была небольшая, потертая кожаная записная книжка, прилепленная к дереву комком жевательной резинки.

Я замер, прислушиваясь. Хриплое дыхание Гарольда не изменилось. Он все так же крепко спал.

Я сунул находку во внутренний карман пиджака, вставил ящик на место, стер пыль с поверхности комода краем рукава. Я действовал быстро, почти беззвучно.

Через минуту я уже был на кухне, у открытого окна. Еще мгновение — и я снаружи, осторожно прикрываю створку. Я шепотом проклинал себя за то, что не надел перчатки, но времени на это не было.

Я двинулся к своей машине быстрым, но не бегущим шагом, не оборачиваясь. Только сев за руль и запустив мотор, я позволил себе выдохнуть.

Я отъехал на пару кварталов, припарковался у старого дуба и только тогда, в свете уличного фонаря, достал свою находку.

Обложка была потертой, кожаной. Блокнот был небольшим, карманным. Я открыл его. Страницы исписаны аккуратным, убористым женским почерком.

Я начал читать, и мир вокруг перестал существовать. Дневник Лоретты оказался не просто записной книжкой — это была карта ее одержимости, хроника расследования, которое стоило ей жизни. Страницы были испещрены не только датами и фактами, но и эмоциями — страхом, гневом, отчаянием.

«3 сентября. Снова разговаривала с миссис Донован, экономкой в поместье Кроу. Она подтвердила — Джейн действительно была беременна. Эрик хотел жениться, но старик Кроу был против. Говорил что-то о "неподходящей партии" и "грязной крови". Какое лицемерие! Сам-то он откуда взялся?»

«10 сентября. Встретилась с той девушкой из художественной студии, подругой Джейн. Она сказала, что Джейн боялась кого-то. Кого-то важного. Говорила, что "они не дадут нам быть вместе". Думала, это про родителей Эрика, но теперь не уверена. Упоминала какого-то "доктора". Хейла?»

«12 октября. Виделась с Эриком сегодня в кафе. Бедный, наивный мальчик, он все еще верит, что Джейн его любила и просто сбежала, не попрощавшись. Не знает, что у нее был его ребенок… Не знает, что с ней сделали… Он сказал, что отец устроил ему сцену, когда узнал об их отношениях. Угрожал лишить наследства. Но Эрик стоял на своем. Говорит, в последний раз видел Джейн у доктора Хейла — она жаловалась на тошноту. Хейл сказал, что это обычное дело на ранних сроках. Ложь!»

На полях были карандашные пометки: "Кроу → Хейл? $$", "Эрик ничего не знает?", "Проверить клинику Хейла".

«15 октября. Разговор с доктором Хейлом. Напуганный кролик. Почему он так нервничал, когда я заговорила о Джейн? Словно испугался чего-то. Бледный стал, руки трясутся. Все время оглядывался, как будто боялся, что нас подслушают. Сказал, что Джейн была его пациенткой, но лишь однажды, по поводу мигрени. Врет! Когда я упомянула беременность, он вообще затрясся. Сказал, что ничего об этом не знает. Надо проверить его, покопаться в его делах… Слишком много денег у него для обычного городского врача. Новая машина, дорогие часы. Откуда?»

Она видела то же, что и я: страх и деньги. Где встречаются эти двое, всегда пахнет преступлением. Она начала копать в его направлении, и это было смертельной ошибкой.

«22 октября. Поговорила с отцом Донованом. Весь такой святой, но глаза бегают. Сказал, что Джейн исповедовалась ему незадолго до исчезновения. Боялась чего-то. Говорила о "великом грехе" и "спасении души". Донован отказался говорить подробности — тайна исповеди. Но почему-то мне кажется, он знает больше, чем говорит. Все они знают больше, чем говорят.»

«17 ноября. Лос-Анджелес дал ответы. Нашла кое-что в архивах городской библиотеки. Невероятно. Она с этим бандитом. Вместе. И ребёнок. Старая газетная вырезка из бульварной газетенки, еле нашла. 1948 год. Фотография плохого качества, но похоже. Она с ребенком на руках. Он стоит рядом, хмурый. Подпись: "Местная красавица и чикагский бизнесмен". Бизнесмен! Я знаю, кто он такой на самом деле. Мафия. И она... она ведь замужем с 1947 года. Ребенок...Всё объясняет. Почему он здесь? Почему всё это началось? Должна найти подтверждение, поговорить с ним… Если он вообще заговорит.»

Вот оно! Ключ ко всему. Не убийство Джейн, не коррупция. Это было личное. Старая, грязная тайна семьи Кроу. Лоретта держала в руках не фотографию — она держала в руках динамит, способный разнести вдребезги всю их идеальную жизнь. И они не могли этого допустить.

На полях этой записи — хаотичные наброски связей: "Эллис → Кроу", "Эвелин → Эллис", "Эрик? → чей сын?", а также стрелки, соединяющие имена "Хейл", "Торрес", "Блейк". Было ясно, что Лоретта видела систему, сеть, но еще не понимала всех соединений.

«25 ноября. Видела, как Хейл выходил из банка Эдгарса. Нес конверт. Потом поехал прямиком к Кроу. Неужели Кроу держит его на крючке? Но за что? Джейн? Или что-то еще?»

Она строила связи. Видела денежные потоки. Хейл платит Кроу? Или Кроу платит Хейлу за молчание? Она была на верном пути.

«30 ноября. Гарольд напился again. Кричал, что я помешалась на этом деле. Говорит, меня убьют. Может, он прав. Сегодня заметила за собой машину. Темный "Кадиллак". За рулем — крупный мужчина в шляпе. Эллис?»

«3 декабря. Поговорила с тем грузчиком со склада Торреса. Пьяный, болтливый. Сказал, что "та девчонка-художница" (Джейн!) что-то видела не то. Что Торрес и его люди "избавились от проблемы". А потом приезжал "тот важный тип из Чикаго" и все утряс. Эллис. Он везде. Он всех контролирует.»

«5 декабря. Разговаривала с миссис Кларк, она работает в агентстве недвижимости «Оазис». Она помнит, как Эллис покупал свой дом пять лет назад. Говорит, он пришел с чемоданом. Не с чемоданчиком, а с большим, дорогим чемоданом. И расплатился наличными. Сотнями. Она говорит, что никогда не видела столько денег. Откуда у бывшего солдата или клерка (как он себя представил) столько наличности? Она сказала, что пачка денег была перетянута бумажной лентой с надписью «Brinks» — это же инкассаторская компания из Чикаго. Украл?

«6 декабря. Поймала старика Эбнера, он раньше работал кассиром в банке Эдгарса, пока его не «попросили» на пенсию. Он пьянствовал в баре «Последний шанс» и был разговорчив. Говорит, через пару недель после приезда Эллиса тот принес в банк тот самый чемодан. Он говорит, что в чемодане были пачки стодолларовых купюр, также перетянутые лентой «Brinks». Эллис положил их на депозитный счет, который открыл на свое имя. Старик говорит, что это были деньги мафии. Грязные деньги. И что Эллис не просто скрылся здесь — он украл их у своих же. И теперь они его найдут. Или он купил здесь свою безопасность? Но кого? Кроу? Блейка?»

«7 декабря. Шериф Блейк "случайно" встретил меня у почты. Вежливо предложил прекратить "беспокоить добрых людей". Сказал, что несчастные случаи бывают. И что некоторые несчастные случаи могут случиться и со мной. Это была угроза.»

Она поняла все. Поняла, что против нее — не просто какой-то муж-пьяница или коррумпированный шериф. Против нее была вся система. Город. И ее время истекало.

И последняя запись, датированная днем ее смерти, почерк нервный, торопливый, некоторые слова были написаны с таким нажимом, что почти протыкали бумагу:

«Он заставил его это сделать. Должна найти доказательства. Договор с Хейлом? Медицинские записи? Блейк покрывает всех. Торрес исполнитель. Эллис кукловод. Но кто дергает за ниточки? Кроу? Или... она? Эвелин? Боюсь, что за мной следят. Чувствую себя в ловушке. Если что-то случится, ищи...»

На этом все обрывалось. Не дописано. Последнее слово осталось незаконченным, как будто ее оборвали на полуслове. Или она услышала что-то и бросилась прятать дневник.

Я закрыл блокнот и откинулся на сиденье. Я сидел в тишине, и кровь стучала в висках. Лоретта не просто что-то подозревала — она почти во всем разобралась. Она знала имена, связи, мотивы. Она понимала механизм, который перемолол Джейн Уоллес и теперь добрался до нее самой. Но она не успела понять главного — кто именно отдал приказ. Кто этот "он", который "заставил его это сделать"? Кроу? Эллис? И это последнее, оборванное "ищи..." — что она имела в виду? Ищи что? Ищи где?

Я посмотрел на темные окна дома Гарольда. Где-то там, в пьяном забытьи, спал человек, который мог знать ответы. Но он был не единственным. В этом городе, таком опрятном и тихом на поверхности, было полно людей с грязными секретами.

И один из них только что прислал мне предупреждение.

Кровь ударила мне в виски. Это был не несчастный случай. Это было холодное, расчетливое убийство. И этот дневник был причиной. Лоретта знала слишком много. Слишком многих: Джейн Уоллес, доктор Хейл, Эрик Кроу, загадочный Эллис… Кто заставил кого «это сделать»?

Я завел машину и поехал искать мотель. Мне нужно было укрытие, кофе и время подумать.

Вечером я заселился в мотель «Сансет» на выезде из города — унылое, одноэтажное, подковобразное здание с выцветшей неоновой вывеской, которая мигала, как последний вздох умирающего. Я снял комнату номер семь, бросил пиджак на продавленную кровать, принес в номер кофе из автомата — бурду, отдававшую жженым цикорием — и сел за маленький столик у окна, разложив перед собой дневник Лоретты и свой блокнот.

Я читал его страницу за страницей, погружаясь в темный, извилистый мир Гленвью, который открыла мне мертвая женщина. Джейн Уоллес. Талантливая, наивная, беременная от Эрика Кроу. Доктор Аллан Хейл. Напуганный, что-то скрывающий. Мистер Кроу-старший. Владелец всего и вся. Его сын Эрик. Влюбленный и слепой. И загадочный, зловещий Эллис, связанный с кем-то важным и каким-то ребенком. Это был сложный, запутанный пазл, и Лоретта сложила его почти полностью, заплатив за это жизнью. Не хватало нескольких деталей. Самых важных. Кто такой Эллис? Что за фотография? И главное — кто заставил кого «это сделать»?

Каждая запись была кусочком мозаики, которую она складывала, сама того не зная, что картина окажется смертельной. Ее наблюдения были дотошными: она отмечала номера машин, приезжавших к Торресу ночью, стоимость новых часов у Хейла, слишком частые визиты Блейка в банк Эдгарса. Она не просто искала Джейн — она вскрывала всю гнилую финансовую систему города, даже не осознавая этого до конца. Она фиксировала свои траты на бензин для слежки, чертила схемы встреч Эллиса с Кроу. Это был дневник одержимости, и каждая страница кричала об опасности, которой она себя подвергла.

Записи становились все более эмоциональными. Ее гнев и отчаяние проступали сквозь строчки. Она уже не просто искала правду — она жаждала справедливости. Или мести.

Игра изменилась. Теперь это была не просто навязчивая идея сестры. Теперь у меня были факты. Пусть и собранные любителем, но от этого не менее смертоносные. Лоретта была гениальным дилетантом. Она видела связи, которые профессиональный детектив мог бы упустить, закопавшись в процедурах. Она чувствовала город на вкус, на запах.

Я позвонил Марианне, сообщил, что берусь за дело и начинаю расследование и что у меня есть кое-какие зацепки. Что смерть Лоретты определенно не была случайной. Она плакала в трубку и благодарила меня, ее голос дрожал от облегчения и новой боли.

Я положил трубку, посмотрел на фотографию Лоретты. На снимке она была улыбающейся, жизнерадостной женщиной с умными, живыми глазами. Теперь эти глаза были закрыты навсегда. И я пообещал себе, что найду того, кто это сделал.

Я лег спать, но сон не шел. В голове крутились обрывки фраз, лица.

И тогда я услышал шорох у двери. Едва слышный скрежет.

Я замер, рука потянулась к браунингу. Бесшумно подошел к двери, прислушался. Ничего. Рывком открыл.

Коридор был пуст. Я посмотрел вниз. У порога лежал окурок и смятый листок.

Я поднял его, развернул.

На нем были напечатаны кривыми буквами три слова:

«УЕЗЖАЙ. ЗДЕСЬ ТОНУТ»

Я вернулся в номер, захлопнул дверь и закрыл на цепочку. Сердце бешено колотилось.

Игра началась. Первое предупреждение я получил. Следующее, я знал, будет написано не на бумаге.

Я подошел к столу, взял блокнот и вывел на чистой странице: «КТО ТАКОЙ ЭЛЛИС?».

Расследование начиналось.

Я начал конспектировать, выписывая имена, даты, связи.

Вся система работала как отлаженный механизм. Кроу — мозг. Эллис — кулак. Блейк — щит. Хейл и Торрес — инструменты. И все они были повязаны деньгами и страхом. Лоретта увидела шестеренки этого механизма и решила, что может его остановить. Ее убрали, как занозу.

И теперь на ее месте был я.

Я потушил сигарету и снова взял в руки дневник. Последняя запись. Оборванная фраза. «...ищи...»

Ищи что? Ищи где? Она не успела дописать. Может, она собиралась написать «ищи у Хейла»? Или «ищи в банке»? Или «ищи на складе Торреса»? Я закрыл глаза, пытаясь представить ее последние минуты. Она писала, торопилась, боялась. Услышала шаги? Стук в дверь? Она бросилась прятать дневник в тайник, который я нашел...

Грязь под белым халатом

Утренний свет, пробивавшийся сквозь запыленное окно мотеля «Сансет», был бледным и безжизненным, словно выцветшим от многократной стирки. Он не сулил ничего хорошего, лишь подсвечивал убогую обстановку номера: потрескавшийся линолеум, пятно непонятного происхождения на потолке и дрожащую тень от мигающей неоновой вывески. Я провел бессонную ночь, ворочаясь на продавленном матрасе, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Записка «УЕЗЖАЙ. ЗДЕСЬ ТОНУТ» лежала на тумбочке рядом с браунингом, как немой укор и обещание. Я взял ее, снова вдохнул слабый, приторный запах чужих духов, потом смял и швырнул в угол. Угрозы были частью моей работы. Но здесь, в этом слишком тихом городке, они ощущались иначе. Глубже. Более личными.

Я встал, плеснул ледяной воды в лицо, пытаясь смыть остатки сна и напряжение. Отражение в зеркале над раковиной было мне не по душе: изможденное лицо, запавшие глаза, тень щетины. Я выглядел старше своих лет. Словно сам Гленвью уже начал высасывать из меня жизнь, впрыскивая взамен яд собственных секретов.

Я вышел из номера, огляделся. Коридор был пуст. Окурок с помадой исчез — кто-то убрал его, пока я спал, или мне это померещилось? Я спустился к своей машине, обошел ее кругом, заглянул под днище, проверил тормозные шланги — все было чисто. Старая паранойя, выработанная годами на войне и после нее, шептала, что это не паранойя, а здравый смысл. Здесь, в этом идеальном городке, опасность была не на виду. Она пряталась за улыбками, за чистыми фасадами, за словами «добро пожаловать».

Первый пункт на сегодня — доктор Аллан Хейл. Тот, кого Лоретта назвала «напуганным кроликом» и чье имя было вписано в ее дневник рядом с именем пропавшей Джейн Уоллес. Кролик с золотыми часами и дорогим автомобилем.

Кабинет доктора Хейла располагался в самом престижном районе Гленвью, на Оуквуд-драйв. Это был не просто кабинет, а целый особняк викторианской эпохи, бережно отреставрированный, выкрашенный в белоснежный цвет, с идеальным газоном, подстриженным под линеечку, и кованой оградой, больше похожей на произведение искусства. Дом успеха и респектабельности. Я припарковался напротив, наблюдая. К дому подъезжали дорогие машины — «Кадиллаки», «Линкольны», «Бьюики». Из них выходили дамы в шляпках и норковых палантинах, вели под руки хрупких, бледных старичков, чьи костюмы стоили больше, чем мой «Плимут». Все чинно, благопристойно, скучно до тошноты. Никакой суеты, никаких лишних звуков. Тишина кладбища.

Я подождал минут двадцать, закурив и делая вид, что изучаю карту, затем перешел улицу и вошел внутрь.

Внутри пахло деньгами. Не вульгарными, крикливыми, а старыми, уважаемыми деньгами. Дорогой политурой на темном дубе, старыми книгами в кожаных переплетах, антисептиком с оттенком чего-то цветочного и легким, ненавязчивым ароматом лаванды, распыленным в воздухе. В приемной, обитой панелями из темного дерева, за массивным секретером из красного дерева сидела медсестра холодной, ледяной красоты. Ее безупречный халат был белее свежевыпавшего снега, а взгляд — острее и безжалостнее скальпеля.

— Джон Келлер к доктору Хейлу, — представился я, снимая шляпу скорее по привычке, чем из уважения. — У меня нет записи, но дело неотложное. Касается недавно умершей пациентки.

Медсестра оценила мой потрепанный костюм, поношенные туфли и усталое лицо с безразличным презрением, с каким смотрят на насекомое. — Доктор Хейл очень занят. Его график расписан на недели вперед. Если вы хотите записаться на прием, я могу…

— Скажите ему, что речь идет о Лоретте Мэйсон, — перебил ее я, глядя ей прямо в глаза, стараясь пробить ледяную броню. — И о ее расследовании. Думаю, он найдет для меня минутку. Это важно.

Имя подействовало. В глазах медсестры, этих бездонных голубых озерах, мелькнула крошечная, но заметная трещинка. Что-то похожее на страх. Или на раздражение. Она молча набрала номер внутренней связи, что-то негромко, почти шепотом проговорила, выслушала ответ и, не глядя на меня, кивнула в сторону коридора. — Последняя дверь справа. Десять минут. Не больше.

Кабинет Хейла был еще роскошнее приемной. Высокие потолки с замысловатой лепниной, стены, заставленные книжными шкафами из красного дерева, дубовый письменный стол размером с автомобильную дверь, на котором стояла лишь настольная лампа из зеленого стекла, пресс-папье из чистого хрусталя и телефон с золоченой трубкой. На стенах висели не стандартные медицинские сертификаты, а настоящие картины в тяжелых, золоченых рамах — пейзажи в духе барбизонской школы и натюрморты, явно дорогие и подобранные со вкусом. Сам доктор Хейл был мужчиной лет пятидесяти, с седеющими у висков волосами, аккуратной седой бородкой клинышком и внимательными, пронзительно-голубыми глазами, которые, казалось, видели вас насквозь. Он был одет в безупречный, хрустящий белый халат, под которым виднелся дорогой костюм-тройка из темно-синей шерсти. Он воплощал собой уверенность, компетентность и безупречный, дорогой успех. Но я, присмотревшись, заметил мелочи: легкий, почти невидимый тремор в правой руке, когда тот поправлял очки в золотой оправе, и слишком частое, нервное моргание. «Напуганный кролик», — вспомнились слова Лоретты. Кролик в дорогой клетке.

— Мистер Келлер? — голос у Хейла был бархатным, спокойным, поставленным для успокоения самых тревожных пациентов. — Чем я могу вам помочь? Моя ассистентка упомянула что-то о миссис Мэйсон. Ужасная, невосполнимая трагедия. Я до сих пор не могу прийти в себя.

— Вы ее лечили? — спросил я, опускаясь в глубокое кожаное кресло напротив, тону в нем.

— В некотором роде. Миссис Мэйсон страдала от… нервного расстройства. Бессонницы, тревожности, навязчивых состояний. Я выписывал ей легкие седативные препараты. Очень чувствительная, ранимая натура. Ее смерть стала для всех нас настоящим шоком.

— Она считала, что ее смерть не будет случайной, — уронил я, наблюдая за реакцией, как хирург за показаниями приборов.

Хейл лишь печально вздохнул, сложив изящные, ухоженные руки на столе. — Это печально, но понятно. Часто после внезапной трагедии родственники ищут виноватых, не в силах смириться с жестокой и бессмысленной случайностью судьбы. Психика включает защитные механизмы. Отрицание, гнев, поиск козла отпущения. Очень характерно.

— Ее сестра наняла меня, чтобы разобраться. И в ходе разбора я наткнулся на другое имя. Джейн Уоллес. Я слышал, вы тоже были ее доктором?

Имя подействовало на Хейла как удар хлыста. Он не дернулся, не вскрикнул. Он просто замер. Замер на долю секунды, превратившись в прекрасно одетую статую. Воздух в кабинете, и без того спертый, стал густым и тяжелым, как сироп.

— Мисс Уоллес… — Хейл откашлялся, потянулся за хрустальным стаканом с водой, сделал маленький, аккуратный глоток. Его рука дрожала чуть сильнее, и вода чуть плеснула на идеально отполированную столешницу. — Да, она была моей пациенткой. Непродолжительное время. Очень… неуравновешенная, экзальтированная молодая особа. Художественный тип. Склонная к импульсивным, необдуманным поступкам и резким перепадам настроения.

— И она тоже исчезла. Случайность? Совпадение?

— Я полагаю, она просто уехала. У таких натур часто меняются планы, ветер в голове. — Хейл сделал еще один глоток воды, поставил стакан с чуть слышным стуком. Он избегал моего взгляда, рассматривая свои маникюрированные ногти.

— Скажите, доктор, — я наклонился вперед, понизив голос до интимного, доверительного шепота, каким говорят на исповеди. — А беременность — это тоже «художественный тип»? Или это уже медицинский факт, который обычно фиксируется в истории болезни?

Стакан в руке Хейла дрогнул, вода расплескалась на его безупречный халат и на стол. Его лицо побелело, как бумага. — Откуда вы… Это… Я не в курсе. И даже если бы это было так, я не могу обсуждать истории болезней своих пациентов. Врачебная тайна, мистер Келлер! Неприкосновенна и священна!

— Врачебная тайна не действует после неестественной смерти, доктор. Или после исчезновения при подозрительных обстоятельствах. Особенно если есть веские основания полагать, что совершено преступление. А у меня такие основания есть.

— Я не знаю, о чем вы! — голос Хейла срывался, теряя свой бархатный, успокаивающий тембр, в нем прорезались визгливые, истеричные нотки. — И я должен попросить вас покинуть мой кабинет. Сейчас же! У меня следующие пациенты, и я не намерен больше терпеть этот… этот допрос!

Я медленно, почти лениво поднялся. Мой взгляд скользнул по часам на запястье Хейла — дорогие золотые «Patek Philippe», явно не по карману даже очень успешному провинциальному врачу. Затем я бросил взгляд на одну из картин — небольшой, но явно подлинный пейзаж кисти какого-то французского импрессиониста, вероятно, Сислея или Писсарро.

— Красивые часы, — заметил я небрежно, делая шаг к двери. — И картина. Должно быть, частная практика в Гленвью очень… прибыльна. Или у вас щедрые меценаты?

Хейл ничего не ответил. Он просто смотрел на меня взглядом загнанного, прижатого к стене зверя, застигнутого в свете фар. В его глазах был не только страх, но и ненависть. Глубокая, молчаливая ненависть.

Я вышел, чувствуя, как по спине мне бьет этот ненавидящий, полный животного ужаса взгляд. Я получил ответ. Хейл что-то знал. И он боялся. Боялся настолько, что готов был заплатить за молчание. Дорого. Очень дорого.

***

Следующая точка — аптека. Но не та, что в центре для богатых, куда, вероятно, ходил Хейл, а небольшая, захудалая аптечка на окраине, где мог болтаться местный фармацевт, не боящийся лишних вопросов и видящий больше, чем следует.

Аптека «У Морриса» оказалась именно таким местом. Небольшое, узкое помещение, заставленное склянками с разноцветными жидкостями, пахнущее лекарственными травами, пылью и одиночеством. За прилавком, заваленным коробками и пузырьками, стоял сам Моррис — пожилой, сутулый человек в выцветшем халате, с добрыми, уставшими глазами за очками с толстыми линзами.

Я, изобразив легкую боль в спине, купил пластырь и баночку аспирина, завязал разговор о плохой погоде и ноющих старых ранах.

— Слушайте, а к доктору Хейлу многие ходят? Слышал, он лучший в округе. Может, и мне к нему записаться, раз уж со спиной беда.

Моррис фыркнул, снимая очки и протирая их краем халата. — Лучший? Самый дорогой. Для кого-то это и есть лучший. Ко мне его рецепты иногда приносят. Не сам, конечно, его служки.

— На что же он такое выписывает? — нарочито невинно поинтересовался я.

— На морфин, в основном.

— На морфин? — насторожился я, делая удивленное лицо. — Это же сильнодействующее. У него что, много тяжелых, неизлечимых больных? Больных раком?

— Паллиативных, говорит он. Для облегчения страданий. — Моррис бросил взгляд на дверь, как бы проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос до конспиративного шепота. — Только я поглядываю — дозы большие. Непропорционально большие. И рецепты частые. И не на одни и те же имена. То одна фамилия, то другая. Странно это. Все по протоколу, бумажки в порядке, печати, подписи, а чутье мое старое, фармацевтское, говорит, что нечисто. Но кто я такой, чтобы спорить с самим доктором Хейлом? Он — светило, а я — так, торгаш таблетками. Скажешь слово — и аптеку мою закроют по надуманной причине. Так что молчу.

Я поблагодарил, оставил на несколько монет больше, чем следовало, и вышел. Картина прояснялась. Хейл не только делал незаконные аборты и хранил секреты богачей. Он приторговывал наркотиками, выписывая их по липовым рецептам на подставные имена. Это объясняло и часы, и картины, и этот кабинет-дворец. И это давало кому-то серьезный рычаг давления на него. Кто-то явно знал о его маленьком бизнесе и использовал это.

***

Я посмотрел на часы. Было еще рано. Я решил проверить другую ниточку из дневника Лоретты — архив местной газеты. Редактор, Роберт Лоусон, по словам Марианны, был честным, но запуганным человеком. Возможно, страх перед настойчивым детективом из Лос-Анджелеса окажется сильнее страха перед местными боссами. Или, по крайней мере, я смогу разговорить его.

Редакция «Гленвью Газетт» помещалась в небольшом, невзрачном кирпичном здании на задворках главной улицы, пахшем типографской краской, дешевой бумагой и старыми новостями. Лоусон, немолодой уже человек с усталым, породистым лицом интеллигента и добрыми, умными глазами за стеклами очков, сидел за заваленным гранками и рукописями столом и с мрачным видом правил какую-то статью, яростно вычеркивая целые абзацы красным карандашом.

— Мистер Лоусон? Джон Келлер. Хотел бы взглянуть на ваши подшивки за прошлый год. Для одного расследования.

Лоусон вздрогнул, поднял на меня испуганный, растерянный взгляд, будто пойманный на месте преступления школьник. — Подшивки? А с какой целью? У нас все есть в открытом доступе… в городской библиотеке. Я могу дать вам адрес.

— Отдел периодики закрыт на ремонт, — солгал я. — А дело срочное. Касается пропавшей девушки. Джейн Уоллес. Вы ведь помните это дело?

Имя снова сработало как пароль. Лоусон побледнел, заерзал на стуле, поправил галстук. — Я… я не знаю. У меня куча работы. Газета должна выйти завтра утром. И… и мистер Кроу, наш главный спонсор, не любит, когда посторонние копаются в наших архивах. Это внутренняя кухня.

— Я уверен, мистер Кроу не будет против, если это поможет прояснить судьбу молодой девушки, — я положил на стол хрустящую пятерку. — Это за ваше время и неудобства. Я буду быстр.

Лоусон посмотрел на деньги, потом на меня, потом снова на деньги. Совесть боролась со страхом. В итоге страх проиграл, но ненадолго. Он медленно кивнул, сунул деньги в карман и, оглядываясь по сторонам, повел меня в маленькую, запыленную комнатушку в глубине здания, где полки были уставлены папками с подшивками газет.

— Вот за прошлый год. Только, пожалуйста, быстрее. И… и никому не говорите, что я вас пустил.

Я не стал терять времени. Я быстро нашел номер за предположительный период исчезновения Джейн. И там, на третьей полосе, была скромная, в две колонки, заметка:

«ПРОПАЛА МОЛОДАЯ ХУДОЖНИЦА Джейн Уоллес, 22 года, местная жительница, не вернулась домой три дня назад. По последним данным, ее видели в районе старого карьера. Полиция просит отозваться всех, кто владеет информацией о ее местонахождении. Примет любая информация.»

Через неделю была еще одна заметка, уже меньше, на пятой полосе:

«ПОИСКИ ПРОПАВШЕЙ ПРЕКРАЩЕНЫ После тщательных поисков, не давших результатов, шериф Блейк принял решение приостановить активные мероприятия по розыску мисс Уоллес. По предварительной версии, девушка, известная своей свободолюбивой натурой, могла добровольно покинуть город в поисках новых впечатлений. Дело не закрыто, но передано в архив. Родственникам выражаются соболезнования.»

«Свободолюбивая натура». Старая, как мир, отмазка для тех, кого хотят поскорее забыть. Я поискал другие упоминания имени. В первой заметке мельком было сказано: «По словам друзей, мисс Уоллес встречалась с Эриком Кроу, сыном известного застройщика и мецената города Гленвью».

— Ничего больше не было? — спросил я у Лоусона, который нервно переминался с ноги на ногу у двери, словно ожидая неминуемого ареста. — Никаких расследований? Никаких вопросов?

— Нет. Мистер Кроу… то есть, я хотел сказать, что в городе и так было много новостей. Строительство нового района, благотворительный бал… Редакция решила, что эта тема никому не интересна.

— А вам? — пристально посмотрел на него я. — Вам, как журналисту, было интересно?

Лоусон отвел взгляд, его лицо исказилось от муки. — Она была хорошей девушкой. Талантливой. Я… я хотел помочь, но… меня предупредили.

— Кто? Шериф? Кроу?

— Все! — почти выкрикнул Лоусон, понижая голос до шепота. — Все предупредили! Не копайте тут, мистер Келлер. Опасно. Здесь все не так просто. Все связано. Лучше уезжайте, пока можете. Пока не стало слишком поздно. Для вас и для меня.

— Я уже получал подобные советы, — усмехнулся я без веселья. — А что вы знаете о докторе Хейле?

Лоусон замотал головой, испуганно оглядываясь, как будто боялся, что из-за папок выскочат сами Хейл и Эдгарс. — Ничего. Я ничего не знаю. Прошу вас, уходите. Забудьте. Ради вашего же блага.

Я понял, что пока большего я не добьюсь. Человека сломали. Я поблагодарил Лоусона и вышел. У меня теперь было имя: Эрик Кроу. И Говард Кроу. Застройщик. Меценат. Человек с деньгами и властью. Тот, кто мог заставить шерифа «приостановить поиски» и редактора — заткнуться.

***

Стар и млад

Я решил поговорить с соседями Лоретты и поехал к дому Мейсонов.

Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая длинные тени от аккуратных домиков на Элм-стрит. Воздух был теплым и неподвижным, пахло скошенной травой и цветущими жимолостью. Идиллия, выверенная до мелочей. Я припарковался в нескольких домах от бунгало Мэйсонов и направился к соседнему дому, тому самому, с идеально подстриженными розами под окном и кристально чистыми стеклами. Домом, откуда, я был уверен, велось постоянное наблюдение за всей улицей.

Миссис Гейбл открыла дверь еще до того, как я успел поднести палец к звонку. Казалось, она ждала меня, стоя за дверью, прильнув к глазку. Ее маленькие, блестящие глазки-буравчики оценивающе скользнули по мне с ног до головы, фиксируя поношенный костюм, усталую позу и, конечно же, чужой номерной знак моей машины.

— Да? — просипела она, поправляя очки на цепочке. — Вам что-то нужно, молодой человек? Сборщик анкет? Страховой агент? Вы не похожи.

— Джон Келлер, миссис…?

— Гейбл. Агата Гейбл. — Она не предложила войти, заблокировав проем своей тщедушной, но решительной фигурой. Она была ходячим архивом улицы, и она знала себе цену.

— Расследую печальный инцидент с миссис Мэйсон, — сказал я, показывая удостоверение. — Хотел бы задать пару вопросов. Возможно, вы что-то видели или слышали в тот вечер.

Ее глаза загорелись азартом профессиональной сплетницы, ради которой приоткрылась завеса будничной рутины.

— Ну, наконец-то! — она фыркнула. — А то шериф Блейк отмахнулся, как от назойливой мухи. Говорит, «несчастный случай» и все дела. Чушь собачья! Входите, входите, только ноги вытрите хорошенько.

Ее гостиная была музеем застывшего времени. В воздухе витал сладковатый запах леденцов от кашля, воска для мебели и стареющей плоти. На каждом свободном сантиметре стояли фарфоровые куклы, керамические слоники и вышитые салфетки. Каждый предмет был пыльным свидетельством долгой, пустой жизни, заполненной наблюдением за чужими.

— Беда, настоящая беда, — завела она, усаживаясь в вольтеровское кресло и указывая мне на жесткий диванчик. — Лоретта была милой девушкой. Тихой. В отличие от него, — она ядовито сморщилась, — Гарольда. Только и знал, что пить да орать на нее. А в последнее время… она стала нервной. Ходила, будто на иголках. Все куда-то бегала, оглядывалась. Я ей говорила: «Лоретта, детка, у тебя что, совесть не чиста?» А она только отмахивалась.

— Она с кем-то встречалась? Кто-то приходил к ней? — спросил я, делая вид, что записываю в блокнот.

— О, конечно! — ее глаза вспыхнули. Для нее это был высший пилотаж — перейти от общих рассуждений к конкретике. — Эта… Эвелин Кроу, например. Да-да, жена самого Говарда Кроу! Приезжала пару раз на своей большой черной машине. Заходила ненадолго. О чем они могли говорить? Лоретта не из их круга. Подозрительно, очень подозрительно.

Она понизила голос до конспиративного шепота:

— И доктор Хейл! Тоже заезжал. Не как врач, нет. Без чемоданчика. Торопливо такой, озираясь. И… — она сделала драматическую паузу, — в ту ночь. Да, да, в ту самую! Мне давление скакало, я у окна сидела, чай пила. Видела, как он подъехал к своему дому, это через два дома, поздно, очень поздно. И с ним была дама. В платке, лица не разглядеть. Но походка… молодая. И не его жена, у той походка как у утки, я издалека узнаю.

Она сыпала мелкими, незначительными деталями, как конфетти. Стоило ли доверять ее старческим глазам? Но и отмахнуться нельзя было — в этой мешанине могла затеряться единственная важная улика.

— А мистер Эллис? Артур Эллис? Вы его знаете?

Ее лицо вытянулось. Сплетничать о первых лицах города было одним делом, о скрытном Эллисе — совсем другим.

— Эллис… — она сглотнула. — Его все знают. И все делают вид, что не знают. Живет на отшибе. Злой такой. Взгляд тяжелый. Проезжал он тут временами. На своей машине. Смотрел на их дом. На дом Лоретты. Как волк на овчарню. Я ей говорила: «Лоретта, берегись его». А она… она странная стала. Говорила: «Он ключ, миссис Гейбл. Он все объяснит».

В этот момент со стороны улицы раздался резкий скрип тормозов и звон велосипедного звонка. Рыжий, веснушчатый мальчишка лет четырнадцати на слишком большом для него велосипеде резко затормозил прямо у лужайки миссис Гейбл и, бросив велик на траву, бросился к открытой двери.

— Миссис Гейбл! Миссис Гейбл! Вы не поверите, что… — он запнулся, увидев меня. Его глаза, ярко-голубые и полные любопытства, расширились. — О! Вы тот детектив!

— Томми, сколько раз я говорила, не бросать велосипед как попало! — взвизгнула миссис Гейбл, но в ее голосе сквозь нарочитую строгость пробивалась явная нежность к мальчишке.

— Это Томми, — вздохнула она, обращаясь ко мне. — Наш местный… информатор. Его мать моет полы в мэрии, а отец работает на складе у Торреса. Мальчик все видит, все слышит. И, к сожалению, всем рассказывает.

Томми не смутился. Он влетел в гостиную, пахнущий потом, пылью и мальчишеской энергией, которая взбаламутила спертый воздух комнаты.

— Вы расследуете убийство миссис Мэйсон? Это ведь убийство, да? Я так и знал! Я читаю детективы! Я могу помочь! Я все про всех знаю! Когда я вырасту, стану полицейским детективом.

Он выпалил все это на одном дыхании, его глаза бегали по моему блокноту, пистолету в кобуре подмышкой, моему лицу.

— Она мне иногда давала доллар, чтобы я проследил, куда уезжает мистер Эллис или мистер Хейл! Говорила, это наша секретная миссия! Как у настоящих шпионов!

Из невольного слушателя я превратился в режиссера странного дуэта: болтливой старухи и юного сыщика.

— Ну и что ты узнал, шпион? — спросил я, снова открывая блокнот.

Томми надул щеки, стараясь выглядеть серьезным и деловым.

— Мистер Эллис ездит на склад мистера Торреса по вторникам и четвергам. Ровно в четыре. И никогда не задерживается больше чем на час. А однажды я видел, как он и шериф Блейк там встречались. Они о чем-то спорили. Мистер Блейк был красный, как помидор, и тыкал пальцем мистеру Эллису в грудь. А мистер Эллис молча стоял и улыбался. Такой холодной улыбкой. Мне аж страшно стало.

Миссис Гейбл ахнула: — Томми! Тебе же запрещали туда лазить!

— А я и не лазил! Я из-за забора смотрел, через дырку! — парировал мальчик и тут же переключился на новое.

- А еще?
— Мистер Эллис ездит на своем большом черном «Кадиллаке». Он всегда очень медленно едет по нашей улице. Совсем медленно. Как будто кого-то ищет или за кем-то наблюдает. И он всегда смотрит прямо на дом миссис Мэйсон. Прямо в окна! Я видел как-то раз — он сидел в машине и смотрел, а она стояла у окна и смотрела на него. Они просто смотрели друг на друга. Было страшно.

Миссис Гейбл ахнула: — Томми! Тебе же запрещали подглядывать за взрослыми!
— А я и не подглядывал! Я на велосипеде катался! — парировал мальчик и тут же переключился на новое. — А еще... за неделю до того, как она умерла, он приезжал к ним. Вечером. Его «Кадиллак» стоял у их дома почти час. Я спрятался в кустах и видел, как он ушел. А потом вышел мистер Мэйсон, Гарольд. Он стоял на крыльце и смотрел всему машине. И у него в руке был толстый конверт. Белый такой. Он его в карман сунул и быстро зашел в дом.

Я перестал делать вид, что записываю, и начал записывать по-настоящему. Подкуп. Прямо на пороге. Эллис покупал молчание Гарольда заранее. Или оплачивал его отсутствие в нужную ночь.

— Ты уверен, что это был конверт? Может, просто газета?
— Нет! — Томми был категоричен. — Он был толстый, раздутый. И мистер Мэйсон его так сжал, что аж пальцы побелели. Как будто боялся, что его отнимут.

— А в ту ночь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты что-нибудь видел или слышал в ту ночь?

Лицо Томми стало серьезным.
— Я не спал, комикс читал с фонариком. Окно было открыто. И я слышал, как подъехала машина. Очень тихо, на низких оборотах. Я узнал звук мотора. Это был его «Кадиллак». Я подбежал к окну и увидел, как он припарковался на грунтовке за домом миссис Мэйсон в самом конце улицы, под большим деревом, в тени. Габариты погасил. И просто стоял. Минут пятнадцать. Потом завелся и так же тихо уехал.

— Может, это был кто-то другой? — осторожно спросил я.

— Нет! Я знаю звук всех машин на улице! — заявил Томми с полной уверенностью гения-самоучки. — И потом… я видел следы! С необычным протектором. Я зарисовал их! — Он лихорадочно полез в карман засаленных шорт и вытащил смятый листок в клетку, на котором детской рукой был старательно выведен рисунок протектора шины.

— Молодец, сынок, — сказал я, беря рисунок. — Настоящий сыщик.

Детский лепет и старушечьи сплетни вдруг обрели вес. Улик не было, но появлялась канва. Версия.

— Ты уверен в времени? — переспросил я.
— Абсолютно! Я как раз новую серию «Капитана Марвела» дочитывал. У меня будильник на тумбочке светится. Было почти полпервого.

— А потом? После того как он уехал?
— Потом... потом ничего. Было тихо. А утром... утром приехала скорая и шериф.

Вот оно. Прямое указание. Эллис не просто угрожал. Он был на месте преступления. Он был дирижером этой симфонии смерти. Он приехал, чтобы убедиться, что все идет по плану, или чтобы отдать последний приказ. Его «Кадиллак», черный и бесшумный, как сама смерть, стал главным свидетельством. Но, пока, не уликой.

— А мистер Кроу? — спросил я его. — Ты про него что-нибудь знаешь?

Тень пробежала по лицу мальчика.

— Он… он страшный. Он никогда не улыбается. Однажды его собака, овчарка злая, погналась за моим котом. Я кинул в нее камень, чтобы отогнать. Мистер Кроу вышел, ничего не сказал. Только посмотрел на меня. Холодно так. Я потом неделю во сне этот взгляд видел. Он… он как будто не человек. А что-то другое.

Я поблагодарил миссис Гейбл и Томми, сунул мальчишке в руку пятерку — «на оперативные расходы». Его глаза загорелись как у кладоискателя, нашедшего сундук.

Выйдя на улицу, я оглядел опрятные домики Элм-стрит. Теперь они казались мне не мирными обителями, а кулисами готического театра, за которыми скрывались темные страхи, старые грехи и притихшие, наблюдающие друг за другом актеры. И двое из них — старая сплетница и мальчик-фантазер — только что дали мне больше, чем все официальные лица Гленвью вместе взятые. Они дали мне направление.

И тень большого черного «Кадиллака» Артура Эллиса нависла над этой улицей, над всем городом, над этим делом. Он был здесь. Он был ключом как сказала Лоретта. И теперь мне нужно было найти доказательства, чтобы повернуть этот ключ в замке правды.

Я сел в машину и поехал по адресу, который нашел в телефонной книге. Поместье Кроу.

Оно находилось на самом холме, возвышаясь над городом, как феодальный замок над покоренной деревней. Высокий каменный забор, массивные кованые ворота с видеокамерами на каждом столбе, длинная, вымощенная булыжником подъездная аллея, усаженная подстриженными кипарисами. Я даже не пытался подъехать к воротам. Я припарковался в полумиле от них, в кармане деревьев у обочины, и достал старый, потертый полевой бинокль, который всегда возил с собой.

Я наблюдал. Минут через сорок к воротам подъехал знакомый темно красный «Кадиллак» — машина доктора Хейла. Ворота бесшумно открылись, машина проехала внутрь, ворота закрылись. Все как по маслу. Никаких лишних движений.

Я выждал еще минут двадцать, потом, пользуясь темнотой подступающего вечера и густой листвой, обошел забор, отыскав место, где старое раскидистое дерево наклонилось над оградой, давая возможность заглянуть внутрь, оставаясь в тени.

Я увидел лужайку перед особняком в стиле Тюдоров — ухоженную, изумрудно-зеленую, с беседкой, увитой плющом. И двух мужчин, стоявших у мраморного фонтана, из которого струилась вода, розовая в свете заходящего солнца. Доктор Хейл и другой мужчина — высокий, подтянутый, с седыми висками и властным, жестким лицом, высеченным из гранита. Мистер Кроу. Они о чем-то разговаривали. Хейл жестикулировал, его поза была напряженной, почти умоляющей. Он выглядел мелко и жалко рядом с этим монументом из плоти и костюма от-кутюр. Кроу слушал его, не двигаясь, его лицо было непроницаемой маской. Затем он что-то сказал, отчеканивая каждое слово. Хейл замолк, его плечи опустились. Затем он, словно исполняя приказ, достал из внутреннего кармана пиджака толстый конверт и протянул его Кроу. Тот взял его, не глядя, не проверяя содержимое, сунул в карман брюк, кивнул и, развернувшись на каблуках, ушел в дом, не оглянувшись. Хейл постоял еще минуту, потер лицо ладонью, и на его плечи будто взвалили невидимый мешок с цементом. Он побрел к своей машине, старея и сгорбившись.

Я опустил бинокль. В горле стоял горький привкус. Итак, связь была налицо. Хейл платит Кроу. Но за что? За защиту своего наркобизнеса? За молчание о том, что случилось с Джейн Уоллес? Или Кроу был тем самым «Он», который «заставил его это сделать»? Догадки кружились в голове, как осенние листья, но ни одна не хотела ложиться на землю фактом. Мне нужны были доказательства. Нужно было найти слабое звено в этой блестящей, отполированной цепи.

***

Я решил нажать на банкира. Тот, кто вращает деньги, всегда знает больше всех. Он — аорта системы. Мистер Эдгарс.

Банк «Гленвью Траст» был таким же импозантным и бездушным, как и кабинет Хейла. Мрамор, латунь, тихий, благоговейный шепот клиентов. Меня провели в кабинет Эдгарса — просторный зал с панорамным окном, из которого открывался вид на весь город, как на шахматную доску. Сам Эдгарс был человеком с лицом бухгалтера — невыразительным, подслеповатым — и глазами голодного хорька. Он не предложил мне сесть.

— Мистер Келлер? Чем обязан? — его голос был сухим, без эмоций, как скрип переворачиваемой страницы в гроссбухе.

— Расследую дело об исчезновении Джейн Уоллес, — сказал я, упираясь руками в его идеально чистый стол. — Есть информация, что она была связана с семьей Кроу. Мне нужно понять ее финансовое положение. Может, у нее был счет в вашем банке? Может, были переводы?

Эдгарс холодно улыбнулся, его глаза сузились до щелочек. — Мистер Келлер, вы же понимаете, что я не могу разглашать информацию о клиентах. Банковская тайна. Это не просто правило, это священный принцип.

— Даже если клиентка пропала без вести? Даже если есть подозрение в преступлении? Шериф Блейк, я уверен, мог бы сделать официальный запрос.

— Особенно тогда. Без официального запроса, заверенного печатью и подписью окружного прокурора, — ни-ни. — Он сложил пальцы домиком, его ногти были идеально подстрижены и отполированы. — И, если честно, я бы не советовал вам совать нос в дела мистера Кроу. Он очень уважаемый человек в нашем городе. Его репутация безупречна. А репутация — это все, что у нас есть.

— Как и ваша, я уверен, — сказал я. Мой взгляд упал на его руку, лежавшую на столе. На запястье банкира были те же самые золотые «Patek Philippe», что и у Хейла. Та же модель. Слишком большое, кричащее совпадение для маленького городка. Два паука в одной банке, носящие одинаковые часы. — Почему у вас и у доктора Хейла одинаковые золотые часы? Это такой корпоративный стиль в Гленвью?

Эдгарс заметил мой взгляд и быстро, почти судорожно, убрал руку под стол. — На этом, я полагаю, наш разговор окончен. Доброго дня, мистер Келлер. И помните мой совет.

Я вышел, не сказав больше ни слова. Воздух в банке показался мне таким же спертым и отработанным, как и в кабинете Хейла. В голове складывалась картина. Хейл, Кроу, Эдгарс. Они были связаны. Деньги, часы, молчание… Все они были частью одной системы. Кролик, паук и питон. Системы, которая покрывала темные дела и устраняла тех, кто вставал у нее на пути. Лоретта встала на пути. И теперь ее не было.

Я позвонил своему знакомому, который работал в налоговом ведомстве штата, и задал вопрос о Кроу. Он обещал перезвонить в мотель позже.

***

Вечером, когда я возвращался в свой мотель по темной, плохо освещенной дороге, ведущей из города, в зеркале заднего вида возникли фары. Они появились внезапно, из ниоткуда, и приближались слишком быстро. Слишком настойчиво. Слишком целенаправленно.

Я прибавил газу. Мой старый «Плимут» взревел, протестуя, но его изношенный мотор не мог дать много. Фары догоняли, слепя мне глаза, заполняя салон мертвенным, искусственным светом. И затем раздался резкий, короткий, издевательский звук сирены.

Полиция.

Что-то холодное и тяжелое сжалось у меня в желудке. Я медленно притормозил и съехал на обочину, на сырую, пахнущую полынью землю. Я положил руки на руль, чтобы их было видно. Сердце бешено колотилось, выбивая барабанную дробь в моих ушах. Я ждал.

К моей двери подошел шериф Блейк. Его тушка заполнила собой все пространство окна. Его лицо было каменным, непроницаемым в отблесках фар его патрульной машины.

— Выходите из машины, Келлер, — его голос был приглушен стеклом, но я почувствовал каждое слово, как удар тупым предметом. — Неторопливо. Руки на виду.

Я подчинился. Скрипнула дверь, я вышел на прохладный ночной воздух. Блейк обошел меня вокруг, его тяжелые ботинки хрустели на гравии. Он остановился напротив меня, так близко, что я чувствовал запах его дыхания — мятная жвачка, перебитая чем-то кислым, виски.

— Денек вы сегодня выдали насыщенный, — сказал он. Его голос был тихим, почти дружелюбным, но глаза были холодными, как галька на дне ручья. — И к доктору Хейлу сходили, и в аптеке поболтали, и в газете покопались, и у банка Эдгарса постояли. Прямо экскурсия по достопримечательностям моего города.

— Я работаю, шериф. Как и вы. Расследую смерть гражданки.

— Вижу, как вы работаете. Вижу очень хорошо. И мне это не нравится. — Блейк подошел еще ближе, его живот почти упирался в меня. От него исходило животное, угрожающее тепло. — Я вас предупреждал. Вежливо просил. Объяснял, как у нас тут принято. Вы не поняли. Так вот, слушайте теперь внимательно, раз вы туговаты на ухо. Уезжайте из моего города. Сегодня. Сейчас. Соберите свои пожитки, заправьте свою развалюху и проваливайте обратно в свой Лос-Анджелес. Забудьте про Лоретту Мэйсон, забудьте про Джейн Уоллес, забудьте все, что вы здесь увидели и услышали. Иначе следующие фары, которые вы увидите в зеркале, будут последним, что вы увидите в жизни. Ясно?

Я молча смотрел на него. Я видел в его глазах не просто злобу. Я видел уверенность. Уверенность человека, который знает, что он — закон, и что ему все сойдет с рук. Это было хуже любой злобы.

— Ясно, — наконец сказал я. Слово оказалось горьким и противным на вкус.

— Прекрасно. — Блейк похлопал меня по плечу, жестко, недружелюбно, с силой, граничащей с ударом. — Теперь садитесь в свою консервную банку и проваливайте. И чтобы я вас больше здесь не видел. Никогда.

Он развернулся и пошел к своей машине. Я сел за руль, руки мои дрожали, но не от страха, а от ярости. Глухой, бессильной ярости загнанного в угол зверя. Я посмотрел в зеркало. Патрульная машина развернулась и, не включая сирену, медленно, как катафалк, поехала за мной, сопровождая меня до самого поворота на мотель «Сансет», как страж, ведущий приговоренного к месту казни.

Я загнал машину на стоянку, зашел в номер, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Темнота за окном казалась живой, враждебной, насыщенной невидимыми угрозами. Я был в ловушке. Меня предупредили. Дважды. Следующее предупреждение будет последним. Блейк не блефовал.

Я подошел к столу, зажег лампу, взял свой потрепанный блокнот. Под уже написанным вопросом «КТО ТАКОЙ ЭЛЛИС?» я вывел крупными, давящими на бумагу буквами: «ШЕРИФ БЛЕЙК — В СГОВОРЕ. ГЛАВНЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ — НА ИХ СТОРОНЕ.»

А ниже, под вопросом про часы: «ОДИНАКОВЫЕ ЧАСЫ У ХЕЙЛА И ЭДГАРСА. ВЗЯТКА? ОБЩАЯ СХЕМА? КРОУ — ИХ ОБЩИЙ БОСС?»

Я потушил свет, сел в кресло у окна, положив «Браунинг» на колени. Я не собирался спать. Я буду ждать. И думать. Думать о том, как превратить их слабость в свою силу. Система была могущественной, но у страха всегда есть трещины. Нужно было лишь найти правильный рычаг. Самого испуганного кролика в этой стае хищников.

Позвонил мой знакомый из налоговой. Сообщил, что Кроу под подозрением в уклонении от уплаты налогов, и на следующий месяц назначен аудит его финансов.

Расследование только начиналось. И я уже тонул. Но я не собирался сдаваться без боя. Лоретта заплатила за правду своей жизнью. Кто-то должен был за нее получить ответ.

Исповедь грешника

Утро началось с кофе, который был на вкус как жидкая грязь, и с твердой решимости пойти туда, куда меня явно не ждали. Если система закрывала рот таким парням, как Лоусон, и запугивала таких, как я, значит, нужно было искать тех, кого система предала или забыла. Нужно было искать слабых. И в этом городе, полном грехов, прикрытых лаком благопристойности, самым слабым звеном мог оказаться тот, кто по долгу службы должен был эти грехи отпускать.

Я поехал к церкви. К моему удивлению, она оказалась не маленькой скромной церквушкой, приличествующей небольшому городку, а большой, каменной, готического стиля, с витражами и высоким шпилем, упирающимся в небо. Церкви Святого Иуды. Ирония судьбы или чей-то больной юмор — выбрать покровителем того, кто предал Христа, для города, который, казалось, предал сам себя.

Внутри было прохладно и пусто. Пахло воском, ладаном и старой древесиной. Солнечный свет, пробиваясь через витражи, рисовал на каменных плитах пола разноцветные пятна — кроваво-красные, глубоко-синие, болезненно-желтые. Я постоял немного в задних рядах, давая глазам привыкнуть к полумраку. Затем направился к исповедальне — темной, резной деревянной будке у стены. Рядом на скамье сидел человек в рясе и что-то читал в молитвеннике. Отец Донован.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них не ожидаемую набожность, а усталую, житейскую хитрость. Его лицо было полным, румяным, с мясистым носом и слишком пухлыми для священника губами. Он выглядел как удачливый лавочник, переодетый в священника для маскарада.

— Сын мой? Вы пришли на исповедь? — его голос был густым, медовым, привыкшим утешать и усыплять бдительность.

— В некотором роде, — сказал я, садясь рядом с ним на скамью. — Я пришел поговорить о исповеди другой женщины. Лоретты Мэйсон.

Его лицо дрогнуло. Медоточивость куда-то испарилась.

— Тайна исповеди священна, мистер… —

— Келлер, — представился я. — Джон Келлер. Частный детектив. И я понимаю, что тайна исповеди священна. Но я не спрашиваю о грехах, которые она вам поведала. Я спрашиваю о ее состоянии. Она была напугана? Она говорила, что боится кого-то? Может, она упоминала имена? Доктора Хейла? Мистера Кроу?

Он замялся. Его глаза бегали по сторонам, избегая моего взгляда. Он погладил свой молитвенник, как бы ища в нем утешения.

— Миссис Мэйсон… да, она была обеспокоена. В последнее время. Говорила о… о темных делах, творящихся в нашем городе. О том, что некоторые люди, облеченные властью и уважением, могут быть не теми, за кого себя выдают. Она чувствовала опасность. Просила совета.

— Она назвала эти имена? — настаивал я.

— Тайна исповеди… — начал он снова, но в его голосе не было прежней убежденности. Сквозь напускную набожность проглядывал страх. Страх реальный, животный.

— Отец Донован, — я понизил голос до доверительного шепота. — Ее убили. Вы понимаете? Кто-то вошел в ее дом и устроил утечку газа. Кто-то, кому она мешала. И если вы знаете что-то, что может помочь найти этого человека, и молчите, то это грех куда более тяжкий, чем нарушение тайны исповеди. Это соучастие. Молчаливое одобрение.

Он побледнел. Его рука с молитвенником дрогнула.

— Я… я не могу. Вы не понимаете. Эти люди… они всемогущи. Они разрушат меня. Они разрушат эту церковь. Они сожгут все дотла, лишь бы сохранить свои секреты.

— Они уже разрушают этот город, — парировал я. — По кирпичику. И Лоретта пыталась это остановить. Помогите ей закончить начатое.

Но он лишь покачал головой, его глаза стали стеклянными, непроницаемыми. Стена снова опустилась. Я понял, что здесь и сейчас я ничего не добьюсь. Он был слишком напуган. Мне нужен был другой ключ к нему. Что-то, что заставило бы его говорить. Какая-то его собственная тайна.

***

Я вышел из церкви, и яркий солнечный свет ударил мне в глаза, ослепляя после полумрака.

Мои следующие шаги: Проверить алиби каждого. Начать с тех, у кого нет железного алиби.

Я совершил несколько звонков, представившись страховым агентом, проверяющим обстоятельства дела.

Говард Кроу и шериф Блейк: Их алиби подтвердилось. Они всю вечер играли в покер в библиотеке поместья Кроу. Присутствовали еще два члена городского совета. Железное алиби.

Торрес: Я поехал на пограничный пункт пропуска. По данным таможенного журнала, его фургон пересек границу с Мексикой рано утром в день смерти Лоретты и вернулся только через два дня. Не мог быть убийцей.

Донован, Эдгарс, Хейл, Эвелин Кроу: Все были на ежегодном благотворительном балу в отеле «Гленвью». Я поговорил с портье. Их видели десятки людей. Алиби.

Мне нужно было подумать, перегруппироваться. И поесть. Я направился в закусочную «У Мэйбл» — единственное место в городе, которое выглядело хоть сколько-то живым и настоящим.

Внутри пахло жареным жиром, кофе и легкой грустью. Я занял столик у окна, выходящего на пустынную в этот час главную улицу, и заказал сендвич и кофе. Мои мысли крутились вокруг Донована. Его страх был неподдельным. Но чего он боялся больше? Гнева Божьего или гнева Кроу? В его глазах я видел не ужас грешника перед карами небесными, а земной, острый физический страх человека, который знает, что с ним могут сделать очень конкретные люди. Говорят, собаки могут ощущать чужой страх по запаху. За много лет моей работы полицейским детективом, а потом частным, я тоже научился его распознавать на подсознательном уровне.

Мою еду принесла молодая официантка, лет восемнадцати, с усталым лицом и живыми, любопытными глазами, в которых еще не погасла искра надежды. Ее бейджик гласил: «Бекки».

— Вам еще что-нибудь? — спросила она, пытаясь улыбнуться профессиональной улыбкой, которая плохо приставала к ее юному лицу.

— Может, информации, — сказал я, показывая удостоверение. — Джон Келлер, детектив. Расследую смерть Лоретты Мэйсон.

Ее улыбка мгновенно исчезла. Она оглянулась на пустой зал, но инстинктивно понизила голос.

— Я… я ничего не знаю. Она сюда нечасто заходила.

— Вы знали Джейн Уоллес? — спросил я напрямую, решив сменить тактику.

Она кивнула, ее глаза наполнились внезапной влагой. Она быстро вытерла их краем фартука.

— Мы иногда общались. Она была… другой. Видела мир как-то иначе. Всегда что-то рисовала, даже на салфетках. Говорила, что хочет уехать в Париж.

— И Эрика Кроу? Она с ним встречалась?

— Да, — прошептала она, снова озираясь. — Он ее обожал. Такие разные… он из той жизни, знаете ли, а она… она была вольной птицей. Но он смотрел на нее, как на чудо. Такое в кино показывают. А потом она исчезла. И он сломался. Стал молчаливым, закрытым. Теперь он всегда один, ходит, как тень.

— А что насчет отца Донована? — сменил я тему, почуяв слабину. — Он их духовный наставник? Венчаться собирались?

Лицо Бекки исказилось от внезапной, неподдельной ненависти. Такая ненависть рождается только от личной боли. Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовал запах ее дешевого шампуня и жареного картофеля.

— Он — гад. Гад в рясе. Он ко всем девочкам пристает. И к мальчикам тоже, говорят. Ко мне приставал, когда мне двенадцать было. В воскресной школе. Говорил, что это наш маленький секрет с Господом, что так он проверяет мою веру.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Вот оно. Ключ. Грязный, скользкий, но ключ. Именно то, что я искал.

— Вы кому-нибудь рассказывали? Родителям?

— Родителям. Они пошли к нему. Были в ярости. А на следующий день к нам домой пришел шериф Блейк. Не один, с еще одним офицером. Сказал, что я фантазерка, что я все выдумала, чтобы привлечь внимание, и что если мы не заткнемся и не прекратим позорить уважаемого человека, то моего отца уволят с молокозавода. А отец Донован потом принес нам большую корзину с продуктами к Рождеству. Как милостыню. Сказал, что прощает нас. — Ее голос дрожал от ярости и унижения, глаза блестели от непролитых слез.

Я поблагодарил ее, оставил на столе крупную купюру — слишком крупную для чаевых, — и вышел. Воздух снаружи показался мне грязным после той грязи, что я только что узнал. У меня в руках была бомба. Теперь я знал, как заставить Донована заговорить. Но делать это следовало осторожно. Не в церкви. Не на его территории.

***

Я решил подождать. Посмотреть, куда он пойдет, с кем встретится. У меня было чувство, что его страх не ограничивается только мной. Он боялся кого-то еще.

Я устроился в своей машине напротив церкви, притушил свет и закурил, приготовившись к долгому ожиданию. Часы тянулись медленно. Город жил своей размеренной, сонной жизнью. Машины проезжали редкими огоньками, люди шли по своим делам. Ничего не происходило.

И тогда я увидел его. Донован вышел из боковой двери церкви, не в рясе, а в обычном темном костюме и шляпе, надвинутой на глаза. Он огляделся по сторонам, быстро и нервно, и зашагал в сторону от центра, направляясь в беднейшие кварталы города.

Я последовал за ним пешком, держась на почтительной дистанции. Он шел быстро, не оглядываясь, явно знал куда и зачем. Он свернул в узкий, грязный переулок за городской прачечной. Я прижался к стене, выглянул из-за угла.

В переулке его ждал шериф Блейк. Он стоял, прислонившись к кирпичной стене, и курил сигару. Донован что-то сказал ему, жестикулируя. Блейк слушал его с каменным лицом, затем кивнул, достал из внутреннего кармана пиджака конверт и сунул его Доновану. Тот жадно схватил его, сунул в свой карман, кивнул и, почти побежав, скрылся в другом конце переулка. Блейк посмотрел ему вслед с выражением глубочайшего презрения, бросил сигару, раздавил ее каблуком, сплюнул и неспешно пошел в противоположную сторону.

Я стоял, прилипший к холодному кирпичу, и пытался переварить увиденное. Шериф платит священнику. Но за что? За молчание? За информацию, полученную на исповеди? Это было чудовищно. Это было даже не коррупция. Это было нечто большее. Это было системное разложение, пожирающее город изнутри.

***

Я решил следовать за Блейком. Донован мог подождать. Шериф был рыбой покрупнее.

Блейк дошел до своей патрульной машины, сел в нее и поехал. Я прыгнул в свой «Плимут» и последовал за ним, держась на расстоянии двух-трех машин. Он ехал не на участок, а к промзоне, к складам и железнодорожным путям. Он свернул на территорию какого-то предприятия — «Торрес Грузоперевозки».

Я припарковался в тени заброшенного вагона в полукилометре от ворот и достал бинокль. Блейк вышел из машины, поговорил с охранником у ворот, и его впустили внутрь. Я видел, как он пересек огромную, освещенную прожекторами площадку и скрылся в одном из ангаров.

Мне нужно было попасть внутрь. Посмотреть, чем там занимается шериф в рабочее время. Я обошел забор, нашел дыру в сетке и проскользнул на территорию. Пахло соляркой, пылью и чем-то еще, сладковатым и неприятным.

Я подкрался к тому ангару, куда зашел Блейк. Задняя дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь.

И замер. Внутри ангара стоял огромный фургон без стекол. Его задние двери были распахнуты. И из него, под присмотром Блейка и какого-то коренастого, толстого мужчины в дорогом костюме (должно быть, сам Торрес), выходили люди. Мужчины, женщины, дети. Они выглядели изможденными, испуганными. Они молча, покорно строились в ряд, их вещи — узелки и рюкзаки — были заброшены в кучу поодаль. Торрес что-то говорил им в лицо, тыкая пальцем, а Блейк стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел на это с безучастным видом, как фермер на скот.

Нелегалы. Торрес занимался их перевозкой. А шериф Блейк ему покровительствовал. За долю, конечно.

Я почувствовал тошноту. Это было уже за пределами Лоретты и Джейн. Это была огромная, отлаженная машина по перемалыванию людских судеб. И Блейк был ее частью.

Я отступил в тень, мои руки дрожали. Мне нужно было убираться отсюда. Если меня найдут здесь, меня просто прирежут и бросят в одном из этих фургонов.

Я выбрался тем же путем, вернулся к машине и сидел там несколько минут, пытаясь унять дрожь и привести мысли в порядок. Город был гораздо больше, грязнее и опаснее, чем я мог предположить. И Лоретта, со своим расследованием пропажи одной девушки, наткнулась на это гигантское гниющее под городом чудовище.

Я поехал в бар «Последний шанс». Бармен Тед с неприязнью посмотрел на меня, но заказанный двойной виски принес. Я увидел на прилавке толстую тетрадь с именами должников и цифрами. Некоторые были за сотню. Я, улыбаясь самой дружелюбной из своих наклеенных улыбок, посочувствовал Теду, сказав, что он работает на ногах чуть ли не целые сутки, а посетители-должники оставляют его без честно заработанной прибыли.

Он чуть оттаял и сказал, что если он будет обслуживать толно за наличные, к нему вообще перестанут ходить. Бар находится не в самом респектабельном районе, и жильцы часто перебиваются от зарплаты до зарплаты. Зато, здесь живут честные работяги, и грабежей здесь очень мало.

Я плавно перевел разговор на Гарольда, напомнив, что его фирма недавно обанкротилась. Тед, поморщившись, сказал, что Гарольд действительно задолжал ему несколько сотен долларов, но недавно смог расплатиться. – Заказал в тот вечер более дорогой виски, сидел и плакал.

Я допил свой виски, пожелал Теду удачи и вышел.

***

Мне нужно было вернуться к Гарольду. К единственному прямому свидетелю, которого я пока нашел. Пора было перестать ходить вокруг да около и надавить на него по-настоящему.

Я поехал на Элм-стрит. В доме горел свет. Я постучал в дверь. Гарольд открыл. От него снова пахло алкоголем, но на этот раз в его глазах был не агрессия, а животный, неприкрытый страх.

— Ты?! — просипел он, пытаясь захлопнуть дверь. — Я же сказал тебе убираться к черту!

Я уперся плечом в дверь и заставил его отступить.

— Мы поговорим, Гарольд. Здесь или в кабинете окружного прокурора. Выбирай.

Он отступил в гостиную, его руки тряслись.

— Чего ты хочешь? Я ничего не знаю!

— Я знаю про Эллиса, Гарольд, — я подошел к нему вплотную. — Я знаю, что он дал тебе деньги. Много денег. За что? За молчание? За то, что ты не помешал ему убить твою жену?

Он затрясся, его лицо исказилось от ужаса. Запах перегара и пота стал резче.

— Нет! Я не… Я не знал, что они ее убьют! Они сказали, что просто напугают ее! Заберут ее бумаги! И все! Я думал, они просто угрожают!

— Кто они? — я наступил на него, заставляя отступить к дивану. — Кто пришел к тебе, Гарольд? Эллис?

— Да! Он! — выдохнул он, ломаясь. Слезы брызнули из его глаз. — Он пришел ко мне ночью! Сказал, что у Лоретты есть кое-что, что принадлежит ему. Какие-то бумаги, фотография. Сказал, что если я помогу ему это забрать, то он заплатит мне. Закроет все мои долги. А если нет… то меня найдут на свалке вместе с ней. Я испугался! Я был пьян, я не думал! Я сказал, когда меня не будет дома весь вечер и всю ноочь! А потом… потом она умерла! И он принес мне деньги. Наличными. И сказал, чтобы я молчал. Как могила. Иначе придет за мной. Он знает, где я живу. Он знает, что я банкрот. Он знает все! Он приказал мне сказать на дознании в полиции, что в тот вечер дом был заперт изнутри на засов и мне пришлось разбить окно, чтобы попасть внутрь.

Он разрыдался, упав на колени. Жалкий, сломленный человек, продавший свою жену за конверт с деньгами и свою собственную шкуру.

Я смотрел на него без жалости. Только с холодной, обжигающей яростью. Он был виновен не меньше того, кто повернул ручку газового крана.

— Где он, Гарольд? Где найти Эллиса? Где его логово?

— Я не знаю точно! Клянусь! Он живет где-то на старой лесной дороге, на северной окраине. В большом доме за высоким забором, с собаками. Все его боятся. Говорят, он из мафии. Из Чикаго. Говорят, у него руки по локоть в крови. Пожалуйста, уходите! Если он узнает, что я вам сказал…

Я оставил его рыдать на полу в луже собственного страха и вины и вышел. Воздух снаружи был холодным и чистым. У меня теперь было имя. И приблизительное место. Эллис. Старый укрепленный дом на северной окраине. Бывший мафиози из Чикаго.

***

Я сел в машину и посмотрел на спящий город. Огни в окнах казались такими мирными, такими обманчивыми. Паутина начинала расползаться, и я видел ее нити все четче. И я был в самом ее центре.

Я сидел в машине, двигатель был заглушен, и тишина давила на уши после воплей Гарольда. От его слов в воздухе висела вонь страха и предательства. Он продал жену за несколько тысяч долларов. Не по злобе, не из-за ненависти. Из-за слабости. Из-за долгов. Из-за того, что какой-то ублюдок по имени Эллис пришел и предложил ему сделку, от которой его алкогольное мужество развеялось как дым.

Эллис. Призрак. Тень из Чикаго с руками по локоть в крови. Он был связующим звеном. Тем, кто «решает проблемы». Для Кроу? Для Хейла? Для самого Блейка? Он был молотком, которым забивали гвозди в крышки чужих гробов. И теперь мне нужно было найти этот молоток.

Но сначала нужно было проверить другую ниточку. Торрес. И его склад с человеческим товаром. Если Блейк был в этом замешан, это давало мне рычаг на него. Больший, чем он имел на меня.

Я завел машину и поехал обратно в промзону. Ночь была моим союзником, прикрывая меня своим темным плащом. Я оставил «Плимут» в той же точке, в тени заброшенного вагона, и снова, как тень, проскользнул через дыру в заборе.

На этот раз площадка была пуста. Фургон уехал, увозя с собой свой груз отчаявшихся душ. Куда то на ферму. В ангаре горел свет. Я подкрался к тому же заднему входу и заглянул внутрь.

Торрес и Блейк сидели за столом, составленным из ящиков. На столе стояла бутылка виски и две стопки. Они не пили. Они считали деньги. Пачки банкнот. Стодолларовые купюры. Торрес, красный от напряжения, пересчитывал пачки, слюнявя пальцы. Блейк сидел напротив, откинувшись на стуле, с сигарой в зубах, и наблюдал. Его лицо выражало глубочайшее, скучающее презрение. Он был над этим. Он был получателем дани.

— ...и за десять голов с детьми, по тридцать с носа, итого триста, — бормотал Торрес, откладывая пачку. — Минус расходы на бензин, на еду для них... ну, скажем, двести восемьдесят чистыми. Половина тебе, половина мне. Сто сорок.

Он протянул пачку денег Блейку. Тот даже не посмотрел на нее, сунул в карман пиджака.
— Следующий рейс через неделю. Будет больше. Двадцать голов. Бери больше грузовиков.

— Рискованно, Шериф, — поморщился Торрес. — Если пограничники...

— Я решу вопрос с пограничниками, — отрезал Блейк. — Ты беспокойся о своем деле. Чтобы тихо и без происшествий. Как в прошлый раз. Та девочка, что захлебнулась в собственной блевотине... это нехорошо. Хлопот много.

— Не повторится, — поспешно сказал Торрес. — В этот раз повезут в лучших условиях.

Они говорили о людях, как о скоте. О грузе. Я чувствовал, как ярость поднимается во мне, горячая и кислая. Я хотел ворваться туда и приставить ствол ко лбу каждого из них. Но это было бы самоубийством.

Внезапно Блейк поднял голову, словно почуяв что-то. Его взгляд скользнул в сторону двери, где я стоял. Я отпрянул в тень, прижавшись к холодной металлической стене ангара, затаив дыхание.

— Что-то? — спросил Торрес.
— Ничего. Показалось, — пробурчал Блейк. — Кончай с этим и гаси свет. Я поехал.

Я услышал, как скрипят стулья. Мне нужно было убираться. Я отполз от ангара и, пригнувшись, побежал к забору. Сердце колотилось где-то в горле. Я проскользнул через дыру и, не оглядываясь, добежал до своей машины. Я завел ее и вырулил на дорогу как раз в тот момент, когда фары патрульной машины Блейка выезжали со территории «Торрес Грузоперевозок».

Я не стал его преследовать. У меня и так было достаточно. Я видел и слышал достаточно, чтобы похоронить его. Но это было бесполезно. Он был шерифом. Его слово здесь было законом. Мне нужны были доказательства. Неопровержимые. И свидетели.

Я поехал обратно в город, мои мысли метались, как пойманные в ловушку мухи. Торрес, Блейк, нелегалы... Это было больше, чем я мог переварить. Лоретта искала одну пропавшую девушку и наткнулась на это? На всю эту систему? Она была мухой, которая села на паутину, и паук немедленно пришел ее устранить.

Мне нужно было поговорить с Лоусоном. Редактор газеты. Он боялся, но он был честным. Может, увидев масштаб зла, он найдет в себе мужество помочь. Или хотя бы предоставит мне свои архивы, чтобы я мог копнуть глубже в историю Эллиса.

***

Редакция «Гленвью Газетт» была темной. Я постучал в стеклянную дверь. Никого. Я уже хотел уходить, когда увидел слабый свет в глубине здания. Я обошел дом и нашел задний вход — незапертую дверь в типографию.

Внутри пахло краской и бумагой. И в дальнем углу, за столом, под лампой с зеленым абажуром сидел Лоусон. Он не работал. Он просто сидел и смотрел в пустоту, держа в руках стакан с виски.

— Лоусон? — позвал я тихо.

Он вздрогнул, обернулся. Его лицо было серым и изможденным.
— Келлер? Черт возьми, вы меня напугали. Что вы здесь делаете? Убирайтесь, пока вас не увидели.

— Мне нужна ваша помощь, — я подошел к его столу. — Я видел кое-что сегодня. На складе Торреса. Блейк и Торрес. Они перевозят нелегалов. Как скот. И делят деньги.

Лоусон закрыл глаза, как будто от физической боли.
— Я знаю, — прошептал он.
— Вы знаете? И молчите?
— А что я могу сделать? — его голос сорвался на визгливую ноту. — Напечатаю статью? На следующее утро моя редакция сгорит дотла, а меня найдут в реке с кирпичами на шее! Вы не понимаете, как все устроено здесь! Блейк — только мелкая сошка. Над ним есть другие. Кроу. Эллис. Они владеют этим городом!

— Лоретта пыталась что-то сделать! — я ударил кулаком по столу, и он вздрогнул. — И ее убили! Вы хотите сказать, что ее смерть ничего не значит?

— Ее смерть значит то, что она была предупреждением для всех остальных! — крикнул он в ответ. — Для меня! Для вас! Уезжайте, Келлер! Пока не стало слишком поздно!

— Я не могу уехать, — я сел на стул напротив него, чувствуя внезапную усталость. — Я должен докопаться до правды. Хотя бы для ее сестры. Помогите мне. Дайте мне хоть что-то. Архивы. Информацию об Эллисе. О его связях с Чикаго.

Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах боролись страх и остатки совести. Наконец, он тяжело вздохнул.
— Ладно. Черт с вами. Идите за мной.

Он повел меня в ту самую комнату с архивами. Он порылся на полках и достал толстую папку с вырезками не из местной газеты, а из чикагских бульварных листков.
— Я сам копал, — признался он. — После того как Лоретта начала задавать вопросы. Не смог удержаться. Вот. Смотрите.

Я открыл папку. Старые, пожелтевшие вырезки. Фотографии. На одной из них был молодой мужчина со шрамом на щеке и жестокими глазами. Он стоял среди других подобных ему типов у какого-то то ли ресторана, то ли клуба. Подпись: «Артур «Бык» Морган, один из подручных Аль Капоне, задержан по подозрению в рэкете».

— Артур Эллис, бывший Морган — прошептал я. — «Бык».
— Да, — кивнул Лоусон. — Он был головорезом у Капоне. Но потом что-то случилось. Ходили слухи, он что-то украл у своих. Деньги. Или что-то очень важное. Информацию. Скрылся. Исчез. Все думали, что его убили. А он объявился здесь, лет пять назад. Купил себе дом на окраине, ведет себя тихо. Но все его боятся. И все знают, что если нужна «работа», нужно идти к нему. Блейк его покрывает, конечно. За долю.

— Что он украл? — спросил я, листая страницы. — Что было так важно?

— Не знаю, — пожал плечами Лоусон. — Деньги, наверное. Много денег. Но ходят слухи... — он понизил голос, — что это были не просто деньги. Что это был компромат. На очень влиятельных людей. И что он использует это, чтобы держать их в напряжении. Поэтому его и терпят здесь. Поэтому ему все позволяют.

Компромат. Фотографии. Связи. Все сходилось. Лоретта нашла что-то в Лос-Анджелесе. Фотографию. Эллис и какая-то женщина из города. С ребенком. Что-то, что могло его или ее скомпрометировать. Раскрыть его прошлое или нечто большее.

— Спасибо, Лоусон, — я захлопнул папку. — Это многое объясняет.

— Берите, — он махнул рукой. — Только убирайтесь отсюда. И если вас поймают с этим... я вас не знаю.

Я сунул папку под мышку и вышел через черный ход. Ночь стала еще темнее. У меня в руках была история Эллиса. Теперь мне нужно было найти его самого.

***

Я поехал на северную окраину, как сказал Гарольд. Лесная дорога была узкой и разбитой. Я ехал медленно, с выключенными фарами, полагаясь на лунный свет. Я искал любой признак жизни — забор, собачий лай, свет.

И я нашел. Примерно через милю я увидел высокий каменный забор, увенчанный колючей проволокой. За ним виднелась крыша большого, темного дома. Ни одного огонька. Ни звука. Как склеп.

Я припарковался в кустах в сотне ярдов от ворот и достал бинокль. Ворота были массивными, железными. По периметру — таблички «Осторожно, злая собака». Но собак не было видно. Возможно, они были спущены, чтобы не лаять без причины.

Я наблюдал почти час. Ничего. Ни движения, ни света. Казалось, дом был пуст. Но я чувствовал, что это не так. Я чувствовал чей-то взгляд на себе. Кто-то наблюдал за мной из-за этих темных окон.

Внезапно фары другой машины ослепили меня. Она ехала по дороге ко мне. Я пригнулся, стараясь стать невидимым. Это был большой черный «Кадиллак». Он подъехал к воротам, они бесшумно открылись, и машина въехала внутрь. Ворота закрылись.

Я успел разглядеть за рулем крупного, грузного мужчину в шляпе. Эллис? Возможно. Он куда-то ездил ночью. По делам.

Я ждал еще немного, но больше ничего не происходило. Мне нужно было возвращаться. У меня теперь было достаточно информации, чтобы начать действовать. Но действовать нужно было осторожно. Эллис был не тем, к кому можно было просто прийти и начать задавать вопросы.

Я развернулся и поехал обратно в город. По дороге меня снова обогнала патрульная машина. Блейк. Он снова ехал в сторону складов Торреса. Его ночной дозор.

***

Я вернулся в свой мотель. Номер казался мне клеткой. Я запер дверь, поставил стул под ручку и сел на кровать, положив «Браунинг» рядом с собой.

Я достал папку Лоусона и снова стал листать ее. Артур «Бык» Эллис. Его жестокое, молодое лицо смотрело на меня с пожелтевшей бумаги. Что он украл? Что было в той фотографии, которую нашла Лоретта?

И потом я что-то нашел. Не в чикагских вырезках, а вклеенный листок из местной газеты — небольшое упоминание о социальном событии годами ранее. Благотворительный бал семьи Кроу. И среди гостей был назван некий «Артур Эллис, бизнесмен и филантроп из Чикаго». А рядом — фотография. Нечеткая, смазанная, но на ней можно было разглядеть Эллиса, уже старше, дороже одетого, и рядом с ним — Эвелин Кроу, жену застройщика. Они улыбались в камеру, но стояли вплотную друг к другу.

И тогда до меня дошло. Фотография из прошлого. Эллис и Эвелин Кроу. Был ли ребенок, о котором писала Лоретта?

Лоретта нашла это или что-то другое. Она каким-то образом выяснила, что у Эвелин Кроу был ребенок от Эллиса. До замужества? Во время? Это был скандал, который мог разрушить репутацию семьи Кроу. Империю. И Эллис, этот головорез, был отцом.

И Лоретта решила использовать это. Как рычаг? Как угрозу? Она пошла к Доновану за советом, а он, испугавшись, предупредил Блейка, а Блейк предупредил Кроу или самого Эллиса.

И они убили ее. Не потому что она знала о Джейн. А потому что она знала об этом. О самом большом, самом грязном секрете города.

Я начал редактировать таблицу: МОТИВ, ВОЗМОЖНОСТЬ, АЛИБИ.

* ГАРОЛЬД МЭЙСОН. *Мотив:* Ревность, деньги, страх. *Возможность:* Был в городе. *Алиби:* Слабое. Бар «Последний шанс», отсутствовал на 20-30 минут. Он – не убийца. Ему заплатили за молчание.

* ШЕРИФ БЛЕЙК. *Мотив:* Страх разоблачения (крышевание Торреса, Хейла). *Возможность:* Ресурсы, доступ. *Алиби:* Проверить. По словам Томми, его видели утром. Установить местонахождение вечером. Играл в карты с Говардом Кроу. Есть алиби.

* ДОКТОР ХЕЙЛ. *Мотив:* Страх разоблачения (аборты, наркотики). *Возможность:* Знает дом, имеет доступ. *Алиби:* ? Был на благотворительном балу допоздна.

* АРТУР ЭЛЛИС. *Мотив:* Приказ Кроу, защита своих секретов (украденные деньги). *Возможность:* Профессионал. *Алиби:* ? Алиби нет.

* ЭВЕЛИН КРОУ. *Мотив:* Защита репутации, семьи, своего прошлого. *Возможность:* Могла войти в дом, пока Гарольда не было. *Алиби:* ? Была на благотворительном балу допоздна.

* ГОВАРД КРОУ. *Мотив:* Прикрытие аборта Джейн, защита сына, контроль над городом. *Возможность:* Не напрямую, через других. *Алиби:* ? Играл в карты с Блейком и другими. Есть алиби.

* ТОРРЕС. *Мотив:* Исполнение приказа. *Возможность:* Физическая сила, логистика. *Алиби:* Отсутствовал в стране. Есть алиби.

* ДОНОВАН Мотив:* Страх разоблачения (педофилия). *Возможность:* Низкая. *Алиби:* ?

* ЭДГАРС. *Мотив:* Страх разоблачения (отмывание денег). *Возможность:* Низкая. *Алиби:* ?

Я обвел имя в своем списке. АРТУР ЭЛЛИС. У него не было алиби. Никто не мог подтвердить его местонахождение в ту ночь. Томми видел его автомобиль у дома Мейсонов. У него был мотив — защита своего прошлого и украденных денег. И он имел возможности — он был профессионалом, который мог сделать это чисто.

Вот и все. Пазл сложился. У всех них были свои коконы из лжи и прикрытий. У Блейка и Кроу — их карточная игра, у остальных — их благотворительный бал. Даже у жалкого Гарольда было свое алиби, хоть и дырявое, как решето. А у Эллиса не было ничего. Ничего, кроме большого черного «Кадиллака», который он не смог спрятать от глаз мальчишки-шпиона. Он был здесь. В ту самую ночь. Он наблюдал, как гаснет свет в доме Лоретты Мэйсон. Он давал сигнал. Или получал его. Он был мозгом и, возможно, рукой этой операции. Теперь мне нужно не искать убийцу. Мне нужно доказать, что это был он.

Он был моим главным подозреваемым. Теперь нужно было найти доказательства.

Я откинулся на подушку, закрыв глаза. Картина была почти полной. Но чтобы доказать это, мне нужна была та самая фотография. Та, что нашла Лоретта. Или другое весомое доказательство.

И мне нужно было поговорить с миссис Кроу. С этой железной леди, которая построила все с нуля и которая, возможно, была готова убить, чтобы сохранить свою идеальную жизнь.

Но сначала мне нужно было выжить эту ночь. Я чувствовал, что паутина сжимается вокруг меня. Блейк, Эллис, Кроу... они знали, что я здесь. И знали, что я копаю.

Я потушил свет и лег, не раздеваясь, с пистолетом в руке. Я слушал ночные звуки — скрип половиц, шум машин на шоссе, лай далекой собаки. Каждый звук казался угрозой.

Я думал о Лоретте. О ее одинокой смерти в доме, который ей изменил. О ее сестре, которая платила мне свои последние деньги за правду. О Джейн Уоллес, исчезнувшей и забытой всеми, кроме одной настойчивой женщины.

Я должен был докопаться до конца. Даже если это будет последнее, что я сделаю.

***

И тогда, в тишине ночи, я услышал новый звук. Тихий скрежет у самой двери. Как будто кто-то вставляет ключ в замочную скважину.

Я медленно, бесшумно поднялся с кровати и прижался к стене рядом с дверью. Мое сердце билось как молот.

Дверная ручка медленно, очень медленно повернулась. Дверь приоткрылась на миллиметр. Они пришли за мной.

Сердце колотилось у меня в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я прижался к шершавой стене, сжимая рукоятку «Браунинга». Влажность от моих ладоней делала дерево скользким. Дверь приоткрылась еще на сантиметр, и в щель проникла узкая полоска света из коридора. Тень замерла на пороге, прислушиваясь.

Я затаил дыхание. Все мое тело напряглось, как пружина. Они нашли меня. После всего, что я увидел сегодня, они не могли позволить мне жить. Блейк, Эллис, Кроу — кто-то из них прислал своего человека.

Тень сделала шаг внутрь. Я увидел силуэт — невысокий, коренастый, в кепке, надвинутой на глаза. В руке он держал что-то длинное и тяжелое — монтировку? Трубу?

Он сделал еще шаг, и дверь закрылась за его спиной, погрузив комнату в почти полную темноту. Он стоял, вглядываясь в кровать, где я должен был спать.

Я решил не стрелять, но не стал ждать. Я рванулся с места, всем весом ударив его плечом в спину. Мы грохнулись на пол, он издал короткий, захлебывающийся звук. Монтировка с лязгом откатилась под стол. Я вцепился ему в горло, пытаясь придушить, но он был сильным, вертким. Он выкрутился, ударил меня коленом в живот. Воздух вырвался из моих легких с хрипом.

Мы катались по грязному линолеуму, сшибая единственный стул. Он пытался достать нож — я увидел блеск лезвия в слабом свете, пробивавшемся из-за шторы. Я перехватил его руку, ударил ребром ладони по запястью. Нож выпал. Он зарычал, плюнул мне в лицо и попытался достать что-то из-за пояса. Пистолет.

Я не дал ему. Я ударил его головой о ножку кровати. Раз. Два. Он застонал, его тело обмякло. Я нащупал выключатель настольной лампы и щелкнул им.

Свет ударил в глаза. Подо мной лежал незнакомец. Молодой, с обветренным, тупым лицом наемного работника. Ни шрамов, ни татуировок. Обычный солдат из армии Эллиса или Блейка. Из его носа текла кровь.

Я обыскал его. Нет документов. Только пачка сигарет, зажигалка и складной нож. И ключ от какой-то машины. Никаких опознавательных знаков.

Я встал, поднял его револьвер — дешевый «Смит-Вессон» — и сунул в карман. Потом поднял его самого, прислонил к стене и плеснул ему в лицо воды из графина.

Он закашлялся, застонал, открыл глаза с расширенными зрачками наркомана.. Увидел меня и мой «Браунинг», направленный ему в переносицу. Его глаза округлились от страха.

— Кто ты? — просипел я. — Кто тебя послал?

Он молчал, сжимая губы. Я приставил ствол к его колену.

— Я спросил вежливо. Второй раз спрашивать не буду. Кто? Эллис? Блейк?

— Пошел ты, — выдавил он.

Я ударил его рукояткой пистолета по лицу. Звук был глухим, влажным. Он снова застонал.

— Эллис! — выдохнул он наконец, выплевывая кровь. —… Он сказал, чтобы я… проучил тебя. Сказал, чтобы ты понял, что тебе здесь не рады.

— Как он узнал, где я остановился?

— Все знают, где ты остановился, — он усмехнулся криво. — Ты здесь единственный чужак. За тобой следят с самого начала.

Значит, Эллис. Пока что только Эллис. Он действовал самостоятельно, пытаясь запугать меня, не привлекая больших шишек. Это было хорошо. Это означало, что у меня еще было немного времени.

— Что он тебе сказал сделать со мной? — спросил я.

— Проучить. Побить. Чтобы ты запомнил.

— И все?

Он отвел взгляд. Этого было достаточно.

— Чтобы я запомнил навсегда, да? — я нажал стволом сильнее. — Сказал прикончить?

Он молчал. Его молчание было ответом.

Я отступил. Убить его? Я мог. Бросить его тело в багажник его же машины и отвезти на свалку. Никто бы не искал такого, как он. Но я не был палачом. Я был детективом. Пусть и не самым чистым, но у меня были свои правила.

— Слушай внимательно, — я наклонился к нему. — Ты вернешься к своему боссу и передашь ему кое-что от меня. Скажешь, что ты меня порезал и я испугался. Скажешь, что я скоро уеду, но мне нужно отработать деньги клиентки и заявить, что я не нашел никаких улик. Понял?

Он кивнул, его глаза были полны животного страха.

— А теперь, — я поднял его нож и сунул ему в руку. — Ты уйдешь отсюда. Но чтобы твой босс не подумал, что ты просто сдался... мне придется немного пострадать.

Я взял его за руку с ножом и легонько, точно хирург, провел лезвием по своему предплечью. Кровь выступила сразу, алая и горячая. Неглубокая царапина, но выглядела эффектно.

— Видишь? — сказал я. — Ты сделал все, что мог. Но я был сильнее. Теперь убирайся.

Он смотрел на меня с немым непониманием, затем вскочил на ноги и, пошатываясь, бросился к двери. Я слышал его торопливые шаги в коридоре, затем хлопок входной двери.

Мне неужно была выиграть еще пару дней.

Я подошел к окну, отодвинул край занавески. Через минуту со стоянки рванул старый «Шевроле» и исчез в ночи.

Я отпустил занавеску и осмотрел свою руку. Кровь текла по пальцам. Я нашел в ванной почти чистое, хоть и жесткое, как наждак, мотельское полотенце, разорвал его на полосы и перевязал рану. Боль была острой, но ясной. Она прочищала голову.

Они играли в грубую игру. И я должен был играть так же. Но умнее.

***

Я не мог больше оставаться в этом номере. Это было ловушкой. Мне нужно было сменить локацию. И мне нужно было поговорить с единственным человеком, который, возможно, знал больше, чем показывал, но которого еще не убили. С Робертом Лоусоном. Но на этот раз я не собирался просить. Я собирался требовать.

Я быстро собрал свои вещи — пистолет, папку с документами, немного белья. Все уместилось в один потертый чемодан. Я вышел из номера, не сдавая ключ, и сел в свою машину. Я поехол не в центр, а на задворки города, к дому Лоусона. Адрес я нашел в телефонной книге в своем номере.

Его дом был скромным бунгало на тихой улочке. В одном окне горел свет. Я припарковался в нескольких домах от него, обошел здание и постучал в заднюю дверь, ведущую, как я предположил, на кухню.

Минуту ничего не происходило. Потом я услышло щелчок замка, и дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось испуганное лицо Лоусона.

— Келлер? Черт возьми... Что вы...? — он попытался захлопнуть дверь, но я уже вставил в щель ногу.

— Нам нужно поговорить, Роберт. Серьезно поговорить. Либо здесь, на пороге, либо я войду внутрь. Выбирайте.

Он замер, его глаза метались. Затем он сдался, снял цепочку и впустил меня.

Его кухня была уютной и заставленной банками с соленьями. Пахло кофе и старыми книгами. Он был в халате и тапочках. Казалось, я выдернул его из постели.

— Вы сошли с ума? — прошипел он. — Если они увидят вас здесь...

— Они уже пытались убить меня сегодня вечером, — я показал ему перевязанную руку. — Прислали парня с ножом. От Эллиса. Игра окончена, Лоусон. Вы либо помогаете мне, либо становитесь следующим в списке. Они уже убрали Лоретту. Они уберут всех, кто знает слишком много. И вы знаете слишком много.

Он опустился на стул, его лицо стало пепельным.

— Что вы хотите от меня? — его голос был безжизненным.

— Все, что у вас есть. Все, что вы боялись опубликовать. Все слухи, все намеки, все обрывки информации о Кроу, Хейле, Эллисе, Блейке. Особенно о связи Эллиса и Эвелин Кроу. И о ребенке.

Он молчал, глядя на свои руки.

— У меня есть кое-что, — наконец сказал он. — Не все. Но кое-что. Лоретта... она ездила в Лос-Анджелес, работала в тамошних архивах. Искала следы Эллиса. Она что-то там нашла. Что-то очень важное, связанное с миссис Кроу. Она не успела сделать копии, но была в полной панике. Говорила, что это переворачивает всё с ног на голову. Что это объясняет, почему Эллис здесь, и почему всё это началось.

— Что это было? Фотография? Документы?

— Она не сказала. Но она боялась, что это у нее могут отнять. Она спрятала это. Сказала, что если с ней что-то случится, искать нужно «там, где все началось для Джейн».

Где все началось для Джейн? Что это могло значить? Место, где она встречалась с Эриком? Где она узнала о беременности?

— И еще, — Лоусон встал, прошел в гостиную и вернулся с небольшой картой местности. — Среди бумаг, которые она мне показывала, был акт обыска комнаты Джейн. На полях пометка рукой Блейка: «Дневник? Проверить карьер. Её место». Я спросил мисс Эбби, владелицу пансиона, где жила Джейн. Она подтвердила – Джейн часто уходила рисовать на старый карьер. Местные называли это место «Скала влюблённых».

Карьер. Скала влюбленных. Это имело смысл. Уединенное место. Там она могла встречаться с Эриком. И там она могла что-то спрятать. Может, не она. Может, Лоретта спрятала там свои находки.

— Спасибо, Лоусон, — я взял у него карту. — Это уже что-то.

— Келлер, — он положил руку мне на плечо, его пальцы дрожали. — Будьте осторожны. Если они убили из-за этой фотографии... то убьют снова. Не сомневайтесь.

Я кивнул и вышел через черный ход. Ночь была холодной и беззвездной. У меня теперь было направление. Карьер. Скала влюбленных.

***

Я поехал туда немедленно. Я не мог ждать до утра. Каждая минута могла быть на счету.

Старый карьер находился в нескольких милях от города. Дорога к нему была разбитой и заросшей. Я оставил машину в полумиле от входа и пошел пешком, вооруженный фонарем и «Браунингом».

Карьер был огромной, черной ямой, выгрызенной в теле земли. Луна, выглянув из-за туч, осветила его края и мрачные, стоячие воды на дне. Пахло влажным камнем и забвением.

Я обошел край карьера, ища спуск. И тогда я увидел ее — одинокую скалу, торчащую из воды, как палец великана. Скалу влюбленных. К ней вела узкая, опасная тропинка.

Я начал спускаться. Камни сыпались у меня из-под ног, падая в темноту с тихим плеском. Я светил фонарем вокруг, ища хоть какой-то признак тайника. Пещеру? Расщелину? Что-то.

И я нашел. У подножия скалы, почти у самой воды, была узкая расщелина, прикрытая куском ржавого железа. Я отодвинул его фонарем. За ним был тайник — маленькая, естественная пещерка.

Я засунул руку внутрь. Мои пальцы наткнулись на что-то твердое, металлическое. Я достал это. Небольшой, ржавый металлический ящик, запертый на висячий замок.

Я не стал пытаться взломать его здесь. Я сунул ящик внутрь куртки и начал карабкаться обратно наверх. Сердце бешено колотилось. Я нашел это. Что бы это ни было, Лоретта спрятала это здесь, и кто-то убил ее за это.

Я почти достиг вершины, когда услышал звук. Сухой, щелкающий звук. Знакомый и смертельно опасный.

Это был звук взводимого курка.

Я замер, медленно поднимая руки. Из-за скалы вышел человек. Высокий, плотный, в темном пальто и шляпе. Его лицо было в тени, но я узнал его по осанке, по манере держаться.

Артур «Бык» Эллис. Он нашел меня.

— Положи коробку на землю, легавый, — его голос был низким, хриплым, как скрип ржавой двери. — И отойди. Медленно.

Я положил ящик на камень между нами.

— Эллис, я полагаю?

— Умная ищейка, — он усмехнулся беззвучно. — Слишком умный для своего же блага. Ты суешь свой нос куда не следует.

— Это моя работа.

— Твоя работа — оставаться в живых. А ты плохо с ней справляешься.

Он сделал шаг вперед, его пистолет не дрогнул ни на миллиметр. Это был профессионал. Старая школа.

— Я знаю о тебе, Эллис, — сказал я, пытаясь выиграть время. — Знаю, откуда ты. Знаю, что ты украл у своих. Знаю про тебя и Эвелин Кроу. И про ребенка.

Его лицо исказилось от ярости. Я задел нерв.

— Заткнись, — прошипел он. — Ты ничего не знаешь.

— Лоретта знала. И ты убил ее.

— Я предупредил ее. Дал шанс убраться. Она не послушалась. — Он сделал еще шаг. Теперь между нами было не больше десяти футов. — Как и ты.

Я видел только один выход. Отчаянный и глупый.

— Блейк знает, что я здесь, — солгал я. — Если я не вернусь, он придет сюда с людьми.

Эллис рассмеялся. Звук был леденящим душу.

— Блейк? Этот мешок с говном? Он сделает то, что я ему скажу. Он всегда делает то, что я говорю. Как и все в этом городе.

Он поднял пистолет выше, целясь мне в голову. Его палец начал движение на спусковом крючке.

И в этот момент со стороны дороги донесся звук двигателя. Фары выхватили нас из темноты, как актеров на сцене.

Эллис на мгновение отвлекся, щурясь от света. Этого мгновения мне хватило.

Я рванулся в сторону, за скалу, и побежал вдоль края карьера, не разбирая дороги. Позади раздался выстрел, потом еще один. Пули свистели у меня над головой, рикошетя от камней.

Я не оглядывался. Я бежал, спотыкаясь о камни, чувствуя, как кровь сочится из раны на руке и заливает рукав. Я слышал его тяжелое дыхание позади. Он был старым, но сильным. И он знал эту местность лучше меня.

Я добежал до своей машины, влетел внутрь, завел ее и рванул с места, даже не закрыв дверь. В зеркале заднего вида я увидел, как он выбегает на дорогу и стреляет мне вслед. Одна пуля пробила заднее стекло, оставив паутину трещин.

Я давил на газ, пока стрелка спидометра не зашкалило. Я мчался по темной дороге, не зная куда, только бы подальше от этого места, от этого человека.

Только когда город остался далеко позади, я свернул на обочину и остановился, дрожа всем телом. Я был жив. Чудесным образом жив.

Я посмотрел на пассажирское сиденье. Ржавый ящик лежал там. Ключ от всех тайн. Ключ, который стоил Лоретте жизни.

И теперь он был у меня.

Тень мафии

Адреналин еще пенился в крови, заставляя сердце выбивать дробь, от которой звенело в ушах. Я сидел в машине, в кромешной тьме на обочине какой-то проселочной дороги, и пытался перевести дух. Рука горела огнем, повязка промокла насквозь. В салоне пахло порохом, потом и страхом. Сзади зияла дыра в стекле, и ночной ветер завывал в ней, как душа грешника.

Я посмотрел на ржавый ящик на пассажирском сиденье. Он был реальным, твердым, тяжелым. Трофей, добытый ценой крови. Лоретта отдала за него жизнь. Я едва не отдал свою.

Мне нужно было его открыть. Но сначала — безопасное место. Этот «Плимут» был теперь помечен. Эллис видел его. Блейк знал его. Оставлять его на виду было самоубийственно.

Я завел двигатель и поехал, не включая фар, полагаясь на лунный свет и память. Я направился к старому, заброшенному гаражу на окраине, который заметил пару дней назад, составляя в голове карту города. Место было уединенным, полуразрушенным, никому не нужным.

Я втиснул машину внутрь, загородив дверь ржавым листом железа, и зажег аварийную лампу, которую всегда возил с собой. Свет был тусклым, желтым, он отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые похабными надписями.

Я взял ящик. Замок был старым, ржавым. Я поддел его монтировкой, что валялась в углу, и после нескольких усилий он сдался с скрипучим вздохом.

Внутри, завернутые в промасленную ткань, лежали намокшие, полуистлевшие письма. Бумага была хрупкой, чернила расплылись, но кое-что можно было разобрать. Это были неотправленные письма Джейн Уоллес. К Эрику Кроу.

Я осторожно развернул одно из них. Девчачий, летящий почерк, полный надежд и глупой, прекрасной веры в будущее.

«Мой дорогой Эрик, я не могу дождаться субботы. Я буду ждать тебя на Нашей Скале. У меня есть сюрприз для тебя. Прекрасный, чудесный сюрприз. Я счастлива, Я думаю, ты тоже будешь счастлив. Я очень надеюсь, ты будешь счастлив…»

Другое письмо было черновиком, написанным нервно, с кляксами и помарками. Видимо, его так и не отправили.

«Твой отец – монстр! Он пришел ко мне! Грозил! Он предложил деньги... но я люблю тебя! Я люблю нашего ребенка! Он не имеет права!..»

И еще одно, последнее, обрывок: «…боюсь его. Боюсь того человека, который с ним пришел. С глазами мертвеца. Он сказал, что решит «проблему». Эрик, помоги мне…»

Мое дыхание застряло в горле. Здесь было все. Признание в беременности. Угрозы мистера Кроу. И упоминание человека «с глазами мертвеца». Эллиса. Они пришли к ней. Запугали. А потом «решили проблему». Навсегда.

Но где же фотография? Тот самый компромат, который нашла Лоретта? Ее здесь не было. Только письма. Важные, смертельные, но не то, что я искал.

Я перерыл ящик вдоль и поперек. Ничего. Может, она спрятала его в другом месте? Или кто-то уже побывал здесь до меня?

Нет. Ящик был заперт. Письма были здесь. Но главного козыря не было. Только спустя несколько минут, до меня дошло – фотографии не могло быть у Джейн, это – улика Лоретты.

Я собрал письма обратно, завернул в ткань и сунул внутрь куртки. Они были моим пропуском к некоторым людям в этом городе.

Но сейчас — к шерифу Блейку.

Я не мог больше прятаться. Пришло время перейти в наступление. Слабое, отчаянное, но наступление.

***

Я оставил машину в гараже, пешком дошел до ближайшей заправки и вызвал такси до участка. Было уже за полночь, но свет в окнах шерифа горел. Он не спал. Ждал вестей от головореза Эллиса.

Я вошел внутрь. Дежурный помощник шерифа, молодой пацан с прыщавым лицом, вздрогнул, увидев меня.

— Шериф Блейк, — сказал я без предисловий. — Скажите ему, что Келлер здесь. И что у меня для него есть кое-что интересное.

Пацан затравленно посмотрел на меня, потом на мою перевязанную руку, но полез к телефону. Минуту спустя дверь в кабинет Блейка распахнулась, и он сам появился в проеме. Его лицо было багровым от гнева.

— Ты?! — проревел он. — Как ты посмел… Я же сказал…

— Мы поговорим у вас, шериф, — я перебил его, проходя мимо него в кабинет. — Наедине.

Он был так ошеломлен моей наглостью, что на мгновение опешил. Этого мгновения хватило. Я вошел в его кабинет, плюхнулся в кресло для посетителей и достал пачку сигарет. Мои руки почти не дрожали.

Блейк ввалился вслед за мной, захлопнул дверь с такой силой, что стекло задребезжало.

— Ты конченный, Келлер! Конченный! Я лично…

— Заткнитесь, Блейк, — я закурил, выпустил струйку дыма ему в лицо. — И сядьте. Я буду говорить, а вы — слушать.

Он смотрел на меня, как на сумасшедшего. Его челюсть двигалась, словно он пережевывал стекло.

— Я тебя арестую! За нападение на офицера! За вмешательство в расследование!

— Какого офицера? — я притворился удивленным. — Вы про того ублюдка с ножом, которого Эллис послал ко мне в номер? Не знаю, о чем вы. Ко мне ворвался грабитель. Я защищался. Он убежал. А потом я пошел погулять и наткнулся на кое-что интересное на старом карьере.

Я вытащил из-за пазухи сверток с письмами и бросил его на стол.

— Почитайте. Очень познавательно. Особенно про то, как мистер Кроу угрожал беременной любовнице своего сына. И про человека «с глазами мертвеца», который должен был «решить проблему». Вы ведь знаете, кто это, да, шериф? Ваш деловой партнер. Артур Эллис.

Блейк побледнел. Он не стал открывать сверток. Он просто смотрел на него, как на гремучую змею.

— Это… это подделка. Ты все подделал.

— Нет, — я покачал головой. — Это настоящие письма Джейн Уоллес. Те самые, которые искала Лоретта Мэйсон. И нашла не сами письма, но их содержимое. За что и была убита. Вы знали об этом, шериф? Знали, что Эллис убьет ее? Или вы думали, он только напугает?

Он молчал. Его глаза бегали по комнате, ища выход. Выхода не было.

— Я не знаю, о чем ты, — выдавил он наконец. Но в его голосе не было прежней уверенности.

— Ладно, — я встал. — Тогда я поеду к окружному прокурору. Покажу ему это. И расскажу про ваш ночной дозор на складе Торреса. Про нелегалов. Про деньги, которые вы делите. Думаю, ему будет очень интересно.

Я сделал шаг к двери. Его рука дрогнула.

— Стой.

Я обернулся.

— Ну?

— Что ты хочешь? — его голос был хриплым, полным ненависти и страха. — Денег? Их я тебе дам. Сколько хочешь. И ты уезжаешь. Сегодня же.

Я рассмеялся. Злорадно и безрадостно.

— Я не продаюсь так дешево, Блейк. Я хочу правды. Всю правду. Про Джейн Уоллес. Про Лоретту Мэйсон. И я хочу Эллиса. Его голову на блюде. Возможно, это сохранит твою голову.

— Ты с ума сошел! — он вскочил. — Он убьет нас обоих!

— Возможно. Но сначала он убьет вас. Потому что вы знаете слишком много. И вы — слабое звено. Как Гарольд. Как Хейл. Он уже чистит за собой, Блейк. Вы следующий.

Я видел, как мои слова попадают в цель. Он знал, что я прав. Он был пешкой. И пешки всегда первыми летят с доски.

— Он… он не тронет меня, — пробормотал он, но это звучало неубедительно. — У нас договоренность.

— Какая договоренность может быть у цепной собаки с волком? — я пожимаю плечами. — Ваш выбор, шериф. Либо вы помогаете мне прижать Эллиса, либо я иду к прокурору, и вы проводите остаток жизни в тюрьме. А Эллис, я уверен, найдет вас и там.

Он тяжело опустился в кресло, смотря в пустоту. Его импозантная фигура как-то сдулась, обвисла.

— Я не могу против него, — прошептал он. — Он… он знает обо мне все. У него есть компромат. На всех нас.

— Тем более причина его убрать, — сказал я. — Давайте начнем с малого. Что случилось с Джейн Уоллес? Я уверен, что Кроу заставил Хейла сделать аборт. И что-то пошло не так.

Блейк закрыл глаза.

— Она умерла. На столе у Хейла. От кровотечения. Он запаниковал, позвонил Кроу. Тот вызвал меня и Эллиса. Мы… мы убрали тело. Торрес отвез его на свалку. Я написал в отчете, что она уехала.

— А Хейл? Он что, просто согласился на это?

— Кроу его прижал. У него был компромат на него. На его… побочный бизнес. И он пригрозил разрушить его карьеру, если тот проговорится. А Эллис… Эллис просто посмотрел на него, и Хейл сдался. Кроме того, Хейл лишился бы лицензии. И это – в лучшем случае. А то, сел бы за непредумышленное убийство.

Я кивнул. Все сходилось. Хейл — слабак, попавший в лапы к хищникам.

— А Лоретта? Кто убил ее? Эллис?

Блейк помолчал, потом покачал головой.

— Эллис только запугивал. Он профессионал, без острой необходимости не убивает. Он приходил к ней, требовал отдать то, что она нашла. Она отказалась. Потом… очевидно, Кроу отдал приказ. Но исполнил не Эллис.

— Кто? — мои пальцы впились в спинку стула.

— Я не знаю точно. Не Эллис. Кто-то другой. Я узнал об этом после.

Он лгал. Я видел это по его глазам. Он знал. Но выбить это из него сейчас было невозможно.

— Хорошо, — сказал я. — Пока достаточно. Но это только начало, Блейк. Вы теперь на моей стороне. Помните об этом.

***

Я повернулся и вышел из кабинета, оставив его сидеть в одиночестве с его страхом и копиями писем на столе. Я вышел на улицу, и холодный ночной воздух обжег легкие. Первый раунд был за мной. Но я знал, что это ненадолго. Блейк не сдастся так просто. Он побежит к Эллису или к Кроу. И тогда на меня обрушится вся мощь их машины.

Но у меня был план. Следующая остановка — доктор Хейл. Самый слабый из них. И самый напуганный.

Его дом был темным. Я подошел к заднему входу — кабинету, где мы виделись днем. Свет внутри горел. Я постучал в стекло.

Через минуту щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Хейл стоял на пороге, в мятом халате, с красными, опухшими глазами. От него пахло виски и отчаянием.

— Келлер? — прошептал он. — Что вы…? Как вы смеете…?

— Нам нужно поговорить, доктор, — я прошел внутрь, не дожидаясь приглашения. — О Джейн Уоллес. И о том, что случилось на вашем операционном столе.

Он отшатнулся, будто я ударил его.

— Вон! Сию же минуту! Иначе я вызову полицию!

— Шериф Блейк уже в курсе, — я сел в его дорогое кожаное кресло. — Мы только что мило побеседовали. Он мне все рассказал. Как вы делали аборт девушке по приказу Кроу. Как она умерла от кровотечения. Как вы позвонили Кроу, и он прислал Торреса и Эллиса, чтобы убрать тело. Вы ведь не думали, что он будет хранить вашу тайну вечно?

Лицо Хейла стало абсолютно белым. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Нет… это неправда… он не мог…

— Он мог. И сделал. Он сдал вас, доктор. Чтобы спасти свою шкуру. Как и вы когда-то сдали Джейн Уоллес.

— Я не сдавал ее! — он закричал, и в его голосе была истерика. — Я пытался помочь! Она сама пришла ко мне! Умоляла помочь! У нее была сильная тошнота. А потом… потом Кроу пришел. Сказал, что я должен это сделать. Что иначе он уничтожит меня! А тот… тот монстр, Эллис, стоял рядом и молчал! И я… я испугался! Я сделал ей укол седативного. Я сделал это! Я случайно задел артерию. Не смог остановить кровотечение. И она умерла! Она умерла у меня на руках!

Он разрыдался, рыдания сотрясали его тщедушное тело. Он был на грани срыва.

— А Лоретта? — спросил я безжалостно. — Вы и ее убили? Чтобы скрыть правду?

— Нет! Клянусь Богом, нет! — он упал на колени. — Она приходила ко мне и задавала вопросы. Я только… я только предупредил Кроу, что она что-то знает. Что она копает. Я думал, он просто напугает ее! Я не знал, что он… что они…

Внезапно дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Эллис. Он был без пальто, в одном жилете, и в руке у него был пистолет с длинным, уродливым глушителем. Его лицо было каменной маской.

— Доктор, вы слишком много говорите, — произнес он своим скрипучим голосом. — И слишком громко.

Хейл вскрикнул, пополз от него по полу, как испуганный таракан, задевая ногой дорогой ковер.

Он стоял в дверях, заполняя собой все пространство. Пистолет с глушителем в его руке смотрел на меня бездонным, черным глазом. Воздух в кабинете застыл, пропитанный запахом страха Хейла, дорогого виски и пороховых газов из этого черного глаза ствола.

Эллис перевел взгляд на меня. Его глаза были пустыми, как у акулы, в них не было ни гнева, ни ненависти — только холодная, профессиональная оценка угрозы.

— И ты тоже, Келлер. Я предупреждал тебя. Уезжай. Твое упрямство будет стоить тебе дорого. Стоило бы жизни здесь и сейчас, если бы я не считал свинство в кабинете уважаемого доктора дурным тоном.

Я медленно поднял руки, но не вверх, а в стороны, показывая, что я не вооружен и не собираюсь нападать. Сердце колотилось где-то в горле, но разум работал с пронзительной, ледяной ясностью. Он не станет стрелять здесь. Не сейчас. Он блефует. Как и я.

— Мы просто беседовали, Эллис, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Врач и пациент. У меня нервы расшатались после нашей встречи на карьере.

Его губы дрогнули в подобии улыбки.

— Вижу, тебе мало одного предупреждения. Доктор, — он кивнул в сторону Хейла, — выйдите. Подождите в гостиной.

Хейл, не вставая с колен, выполз из кабинета, шмыгая носом. Дверь закрылась. Мы остались одни. Два охотника в комнате, полной трофеев.

— Ты интересный парень, Келлер, — сказал Эллис, не опуская пистолет. — Упрямый. Глупый. Но интересный. Ты нашел и письма и дневники. Это меня удивляет. Лоретта была умна — она спрятала их так, что мы не смогли найти. Но ты смог. Значит, ты либо везучий, либо тебе кто-то помог.

Я навел о тебе справки. Ты – бывший полицейский детектив. Профессионал. Я – тоже. Ты знаешь, волк убивает, только когда голоден. Или когда другой волк угрожает его жизни. Сейчас – второй случай. Уезжай. Если ты продолжишь копать, мне действительно придется тебя убить.

Я молчал. Мысль о Лоусоне пронзила меня холодом. Если Эллис заподозрит его...

— Неважно, — он махнул свободной рукой. — Письма — это ерунда. Слово мертвой девушки против слова одного из столпов общества. Кто поверит? Ты испортил бумаги, вот и все.

— А что не ерунда? — спросил я. — Фотография? Та, что нашла Лоретта? Та, что заставила вас ее убить? Или деньги мафии?

Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то мелькнуло. Глубинный страх. Я попал в цель.

— Я не знаю, о какой фотографии ты говоришь. Бред испуганной женщины.

— Я говорю о фотографии из Чикаго, Эллис. О тебе и Эвелин Кроу. С ребенком на руках. Вашем ребенке. И деньги «семьи» Аль Капоне, на которые ты наложил свою лапу. Такой грех не будет забыт или прощен никогда. Ты прятался много лет, но конец веревочки уже виден. Если со мной что-то случится, информация о тебе отправится правильным людям в Чикаго. Я – уже не полицейский, твоя шкура мне не нужна. Я хочу узнать, кто убил Лоретту Мейсон.

Наступила тишина. Слышно было только тиканье дорогих часов на камине. Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было ничего профессионального. Там была голая, животная ярость. Я перешел черту. Я тронул его самое больное место. Деньги мафии.

— Ты... — он сделал шаг вперед, и пистолет дрогнул в его руке. — Ты не знаешь, во что лезешь. Ты не понимаешь, что некоторые вещи должны оставаться похороненными.

— Лоретта поняла. И вы ее убили.

— Я предупредил ее! — его голос сорвался на низкий, опасный рык. — Я дал ей шанс отдать снимок и забыть. Она не послушалась. Она полезла не в свое дело. Как и ты. Но я не убивал ее.

— Где фотография, Эллис? — настаивал я, чувствуя, что балансирую на лезвии бритвы. — Лоретта спрятала ее. Где?

Он вдруг успокоился. Ярость ушла, сменившись ледяной уверенностью.

— Это уже не имеет значения. Она исчезла. Как и ты. Как и все, кто встанет на моем пути. — Он опустил пистолет. — Вон отсюда, Келлер. В последний раз. Следующая наша встреча будет последней. Для тебя.

Он развернулся и вышел из кабинета, оставив меня стоять посреди комнаты с адреналином, бьющим в виски. Я слышал, как хлопнула входная дверь.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в коленях. Он ушел. Снова. Но на этот раз я видел его слабость. Его ахиллесову пяту. Эвелин Кроу и их ребенок. Если фотография всплывет, чикагская братва быстро вычислит место, где сейчас прячется Эллис. Фамилия Кроу слишком известна в округе и штате. Предательство мафии не имеет сроков давности.

Я вышел в коридор. Хейл сидел на стуле, трясясь как в лихорадке.

— Он... он ушел? — прошептал он.

— Пока да, — я бросил на него взгляд, полный презрения. — Но он вернем изветстся. За вами. За мной. За всеми. Вы в одной лодке, доктор. И она тонет.

Я не стал ждать ответа. Я вышел на ночную улицу. Мне нужно было найти Лоусона. Нужно было действовать быстро, пока Эллис не опомнился и не начал зачистку.

***

Я пешком дошел до его дома. Свет в окне еще горел. Я постучал в ту же заднюю дверь.

На этот раз он открыл быстрее. Его лицо было бледным, в руках он сжимал старое охотничье ружье.

— Келлер? Ради Бога... Говорят, что в карьере стреляли... Я думал...

— Я жив, — я прошел внутрь. — Но ненадолго, если мы не начнем действовать. Эллис знает, что я забрал письма. Он пришел к Хейлу. Следующий на очереди — либо вы, либо я.

Лоусон опустился на стул, ружье выпало из его ослабевших рук.

— Что мы можем сделать? Он всех убьет...

— Мы можем нанести удар первыми, — я сел напротив него. — Вы сказали, что среди бумаг Лоретты был акт обыска с пометкой Блейка про карьер. И что она говорила о «месте, где все началось для Джейн». Это карьер. Но письма — это еще не все. Там должно быть что-то еще.

— Но как? Мы обыскали все вокруг той скалы!

Лоусон поднял на меня глаза, в которых забрезжила слабая надежда.

— Я... я могу проверить старые карты местности. В архиве газеты. Там могут быть старые схемы карьера, пещеры, которые сейчас завалены.

— Делайте это, — я схватил его за плечо. — Сейчас же. У нас нет времени. А я... я попробую поговорить с шерифом. Заставить его послать людей на обыск карьера. Официально. Чтобы Эллис не посмел вмешаться.

— Блейк? Он никогда не пойдет против Эллиса!

— Он пойдет, если поймет, что это единственный способ спасти свою шкуру, — я уже был в дверях. — Встретимся у карьера на рассвете. И будьте осторожны. Предполагайте, что за вами следят.

***

Я выскочил на улицу и быстрым шагом направился к центру города. Участок шерифа. Мне нужно было снова сыграть на его страхе.

Блейк был все в том же кабинете. Он не спал. Перед ним на столе стояла почти полная бутылка виски. Он поднял на меня мутный взгляд.

— Опять ты? — просипел он. — Сколько можно? Убирайся к черту.

— Эллис был у Хейла, — я бросил это как факт. — С пистолетом. Он чистит за собой, Блейк. Вы следующий.

Он сглотнул, его кадык задергался.

— Врешь.

— Он знает, что я нашел письма Джейн. Он знает, что я говорил с вами. Он знает все. И он не оставит свидетелей. Никого.

Я подошел к его столу и уперся в него руками.

Его лицо было серым, обрюзгшим. Бутылка виски стояла нетронутой — до него дошло, что алкоголь не спасет от того, что надвигалось.

— Он убьет нас, — хрипло произнес он. — Эллис. Он не позволит этому всплыть.

— Он уже пытался, — я кивнул в сторону окна, за которым лежал путь к карьеру. — И не смог. Теперь у нас есть это. — Я ткнул пальцем в письма. — Мы идем к Кроу. Прямо сейчас. Пока Эллис не опомнился и не придумал новый ход.

— Он меня уволит! Он уничтожит! — голос Блейка стал визгливым.

— Он уже уничтожает! — я ударил кулаком по столу, и письма подпрыгнули. — Он убил двух женщин! И вы покрывали это! Ваш выбор прост, шериф. Либо вы идете с нами и пытаетесь хоть как-то сохранить лицо, либо я иду один, и тогда следующее, что вы увидите, — это решетка окружной тюрьмы. Или пуля Эллиса. Выбирайте.

— Ваш единственный шанс — опередить его. Нанести удар первым. Я играл на его страхах. Страхе перед Эллисом и страхе оказаться в тюрьме на долгие годы. Если он нанесет удар первым и докажет своим начальникам свою ценность, как полицейский, он еще может выкрутиться и даже не потерять работу.

— Как? — в его голосе была настоящая, неподдельная паника.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. Он был загнан в угол, и он знал это.

— Ладно, — он выдохнул. — Черт с вами. Поехали.

Гнездо Кроу

Мы вышли из участка в сером свете утра. Воздух был холодным и колким. Мы ехали в двух машинах — я на своем «Плимуте», Блейк и Лоусон на патрульной. Я видел в зеркале, как Лоусон что-то лихорадочно пишет в своем блокноте, а Блейк смотрит в окно с пустым взглядом обреченного.

Поместье Кроу возникло перед нами как мираж — огромное, холодное, неприступное. Ворота были заперты. Блейк вышел из машины, поговорил с охранником через домофон. Минуту мы ждали, потом ворота бесшумно разъехались.

Нас провели в кабинет. Он сидел за своим массивным столом не один. Рядом с ним, прямая и холодная, как ледяная скульптура, сидела его жена, Эвелин Кроу. Ее лицо было маской надменного спокойствия, но глаза, острые и живые, выхватывали каждую деталь.

— Шериф, — Кроу кивнул Блейку, даже не взглянув на меня и Лоусона. — Объясните это вторжение. И присутствие этих... лиц.

Блейк заерзал на месте, его официальный тон дал трещину.

— Мистер Кроу... мы... это необходимо. Расследование... дело Джейн Уоллес...

— Какое дело? — голос Кроу был ровным, металлическим. — Эта девушка уехала. Дело закрыто.

— Не совсем, — я сделал шаг вперед, перехватывая инициативу. Я вытащил из внутреннего кармана завернутые в пластик письма и положил их на стол перед ним. — Она не уехала. Ее убили. По вашему приказу.

Кроу даже не взглянул на бумаги. Он смотрел на меня, и в его взгляде было леденящее презрение.

— Вы кто такой, чтобы бросать такие обвинения? Какой-то жалкий частный сыщик, которого наняла истеричная сестра другой истеричной женщины. Убирайтесь из моего дома. Сейчас же.

— Прочтите, — я не отступал. — Особенно вот это. Про то, как вы приходили к ней. Угрожали. Предлагали деньги. А потом прислали своего головореза, Эллиса, чтобы «решить проблему». И он решил. Навсегда.

Эвелин Кроу, до сих пор молчавшая, слегка наклонилась и пододвила к себе письма. Ее глаза пробежали по строчкам. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она отодвинула их от себя, как отодвигают нечистоты.

— Бред испуганной девочки. Ее слово против слова моего мужа. И вы прекрасно знаете, чье слово будет весомее в этом городе.

— Это не только ее слово, — вступил Лоусон, его голос дрожал, но он говорил. — Лоретта Мэйсон ездила в Лос-Анджелес. Она нашла кое-что в архивах. Не только это. Она нашла кое-что о вас, миссис Кроу. И о мистере Эллисе.

На этот раз удар попал в цель. Лицо Эвелин Кроу стало восковым. Ее пальцы сжали ручку кресла так, что костяшки побелели. Она посмотрела на мужа. Тот сидел, не двигаясь, но его уверенность дала первую трещину.

— Я не знаю, о чем вы, — сказал Кроу, но в его голосе впервые появилась неуверенность.

— Я думаю, знаете, мистер Кроу — я наклонился над столом. — Я думаю, вы знаете, почему Эллис, бывший головорез из Чикаго, известный как Морган, живет в вашем городе и «решает проблемы» для вас. Я думаю, вы знаете, какая у него связь с вашей женой. И я думаю, именно это и нашла Лоретта. И за это ее убили. Не за письма. За фотографию. Старую фотографию из Чикаго.

В комнате повисла гробовая тишина. Блейк замер, боясь пошевелиться. Лоусон затаил дыхание. Я смотрел на Кроу и его жену, и видел, как рушится их стена. Они были не готовы к этому. Они думали, что я раскапываю секреты Джейн, а я докопался до самого основания их лживой, гнилой жизни.

Кроу медленно поднялся. Его лицо было искажено гримасой ярости.

— Вон из моего дома, — прошипел он. — Все. Вон! И если хоть одно слово из этой... этой гнусной истории появится где бы то ни было, я уничтожу вас. Всех!

В этот момент дверь кабинета распахнулась. В проеме стоял Эрик Кроу. Его лицо было бледным, растерянным. Он смотрел то на отца, то на мать, то на нас.

— Отец? Что происходит? Я слышал голоса... Это правда? То, что говорят? Про Джейн? Ее убили?

Эвелин Кроу вскочила.

— Эрик, уйди! Это не твое дело!

— Мое дело! — крикнул он, и в его голосе была боль. — Я любил ее! Я хотел на ней жениться! Вы сказали, что она сбежала! Вы сказали...

— Она была тебе не пара! — выкрикнула Эвелин, теряя самообладание. — Она была никем! Нищей богемной художницей, которая хотела на тебе жениться из-за денег!

— А ребенок? — встрял я. — Ребенок, которого она носила, тоже был «никем»? Ребенок, который был вашим внуком?

Эрик отшатнулся, будто от удара.

— Ребенок? Какой ребенок?

Кроу-старший заорал:

— Молчать! Все молчать! Эрик, иди к себе!

Но было поздно. Эрик увидел письма на столе. Он рванулся к ним, схватил один из листков. Его глаза бегали по строчкам, впитывая ужасную правду.

— «...твой ребенок... твой отец – монстр... он предложил деньги...» — он читал вслух, и его голос срывался. — Боже мой... Боже мой...

Он поднял на отца глаза, полые от боли и предательства.

— Это правда? Ты сделал это? Ты убил ее? И моего ребенка?

Кроу-старший не ответил. Он просто стоял, опустошенный, побежденный. Стены его дома, построенного на лжи, рушилась у него на глазах.

***

И тогда в дверях снова появилась тень. Артур Эллис. Он вошел без стука, спокойный, невозмутимый. Его глаза медленно обвели комнату, оценивая ситуацию. Они остановились на мне.

— Кажется, вечеринка в разгаре, — произнес он своим скрипучим голосом. — Все уже поделились своими секретиками?

Эрик, увидев его, вскрикнул.

— Ты! Ты был с ним! Ты приходил к ней! Я тебя видел!

Эллис проигнорировал его. Он смотрел на Кроу.

— Нужно заканчивать это, Говард. Слишком много болтовни.

Кроу молчал. Он был сломлен.

Эллис перевел взгляд на меня.

— А ты, Келлер, просто неугомонный. Я дал тебе шанс. Ты не воспользовался.

Он не достал оружия. Он просто стоял, но угроза исходила от него волнами.

— Эллис, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Все кончено. Письма у нас. Правда вышла наружу. Шериф здесь, а его патрульная машина за воротами.. Вы не убьете нас всех в этом кабинете.

Он усмехнулся.

— Не нужно никого убивать. Нужно просто правильно все преподнести. Самоубийство молодого человека, убитого горем из-за смерти любимой женщины. Нападение репортера-неудачника на уважаемую семью. И частный детектив, который помог ему совершить эти ужасные преступления, а затем пытался скрыться. Я думаю, шериф Блейк сможет оформить все соответствующим образом.

Он посмотрел на Блейка. Тот замер, попав в перекрестье его взгляда. Я видел, как в нем борются страх и, возможно, остатки совести. Нет конечно, страх перед перспективой тюремного срока и страх пули Эллиса.

И вдруг Лоусон, до сих пор молчавший, сделал шаг вперед. Его лицо было бледным, но решительным.

— Нет. Я не позволю этому случиться. У меня есть копии всего. И инструкции для моего помощника. Если со мной что-то случится, все это появится в газетах всего штата. Не только здесь.

Это была блеф. Я знал это. Но он сказал это с такой убежденностью, что даже Эллис на мгновение задумался.

В комнате повисло хрупкое, напряженное равновесие. Две силы, два страха столкнулись лоб в лоб. И это равновесие могло переломиться в любую сторону от малейшего дуновения.

Я понимал, что мы не выиграли. Мы просто получили небольшую передышку. Но эта передышка стоила нам всем очень дорого. И цена правды, как я уже понимал, всегда оказывалась выше, чем ты готов заплатить.

Игра в кошки-мышки

Тишина в кабинете Кроу была густой, звенящей, как натянутая струна, готовая лопнуть. Мы стояли по разные стороны стола — я, Лоусон и сломленный шериф Блейк — против Кроу, его ледяной жены и невозмутимого Эллиса. Между нами, на полированной деревянной поверхности, лежали письма Джейн — хрупкие, истлевшие обвинения, которые сейчас казались единственной преградой между нами и гибелью.

Эллис нарушил молчание первым. Его скрипучий голос прозвучал почти мирно, что было страшнее любой угрозы.

— Кажется, мы зашли в тупик. — Его глаза медленно скользнули по Лоусону. — Вы говорите, у вас есть копии. Где они?

Лоусон, бледный, но державшийся с неожиданной твердостью, выпрямился.

— В безопасном месте. С человеком, которому я дал четкие инструкции. Если я не вернусь к полудню или не позвоню... они уйдут во все крупные газеты. «Лос-Анджелес Таймс», «Сан-Франциско Кроникл». Вашим связям не хватит влияния, чтобы замять это повсюду.

Это был блеф. Отчаянный и рискованный. Но он сработал. В глазах Эллиса мелькнуло нечто похожее на уважение. Он ненавидел умных противников, но считался с ними.

— Предположим, я вам поверю, — произнес он. — Что вы предлагаете? Сделку?

— Правду, — жестко сказал я. — Все, что знаете. О Джейн. О Лоретте. И тогда, возможно, мы ограничимся местными публикациями. Без упоминания... определенных имен из прошлого. — Я посмотрел на Эвелин Кроу. Она замерла, как изваяние, поняв намек.

- Я – не полицейский. У меня контракт с клиентом. Мои моральные принципы могут уступить. Пока. «Мои моральные принципы никогда не уступают, но мне нужно было добиться хоть какого-то результата. Твердых улик, указывающих на убийцу Лоретты, у меня по-прежнему не было.»

Кроу-старший, до сих пор молчавший, грузно опустился в кресло. Его маска непоколебимого патриарха треснула, обнажив уставшего, напуганного старика.

— Джейн... — он произнес это имя тихо, будто впервые за долгие годы. — Это был несчастный случай. Я не хотел ее смерти. Я хотел только... защитить тебя, Эрик. Защитить семью. Защитить нашу репутацию, все, чего мы добились в этом городе. Она была неподходящей партией. Нестабильной. Я предложил ей деньги. На учебу. На жизнь в другом городе. Она отказалась. Угрожала все рассказать тебе. Испортить тебе жизнь.

— И вы позвали Хейла, — я закончил за него. — Заставили его сделать аборт.

— Он был должен мне! — голос Кроу внезапно сорвался на крик. — Я покрывал его грязные делишки с наркотиками! Он должен был выполнить мою просьбу! А она... она умерла у него на столе! От кровотечения! Он паниковал, звонил мне... И я... я вызвал Артура. Чтобы убрать... чтобы решить проблему.

Эллис холодно кивнул, подтверждая.

— Ее похоронили на свалке. Глубоко. Никто не найдет.

Эрик, стоявший у двери, смотрел на отца с таким отвращением и болью, что стало тяжело дышать.

— Мой ребенок... — прошептал он. — Вы убили моего ребенка...

— А Лоретта? — спросил я, переходя к главному. — Кто убил ее? Вы, Эллис? Она узнала про фотографию? Про вашу связь с миссис Кроу?

Эллис покачал головой, и на его лице впервые появилось что-то похожее на человеческую эмоцию — легкое недоумение.

— Нет. Я только... предупредил ее. Сказал, что некоторые истории лучше оставить в прошлом. Она не послушалась. Но ее убил не я. Я уже сказал, я не убиваю без крайней необходимоти.

Все взгляды непроизвольно переметнулись на Эвелин Кроу. Она сидела не двигаясь, но ее глаза горели холодным огнем.

— Вы все смотрите на меня? — ее голос был тонким, как лезвие. — Вы думаете, я стану пачкать руки об эту... эту ищейку?

- Миссис Кроу, спросил я, где вы были вечером в день смерти Лоретты Мейсон?

- Вы глупец Келлер, она презрительно усмехнелась. – Я была на благотворительном балу почти до утра, что могут подтвердить десятки людей.

— Тогда кто? — потребовал я. — Кто-то из вас знает.

Молчание. Никто не смотрел ни на кого. Даже Эллис избегал встретиться взглядом с Кроу или его женой. Стало ясно — убийца Лоретты был среди них, но его личность до сих пор была тайной. И они покрывали его.

— Хорошо, — я нарушил тягостную паузу. — Пока оставим это. Шериф, — я повернулся к Блейку, — вы все слышали. Признание в способствованию нелегалному аборту и сокрытии трупа. Уголовное преступление налицо. Ваша обязанность — арестовать мистера Кроу и доктора Хейла.

Блейк побледнел еще сильнее. Арестовать Говарда Кроу? В его собственном доме? Это было равносильно самоубийству.

— Я... у меня нет полномочий... — забормотал он. — Нужны доказательства... свидетели...

— Вы — свидетель! — я настаивал. — И я. И мистер Лоусон. Или вы предпочитаете, чтобы мы пошли в окружную прокуратуру с этим?

Эллис усмехнулся.

— Он никого не арестует. Он умный человек. Он знает, что будет, если он это сделает.

Угроза висела в воздухе. Блейк замер в нерешительности, разрываясь между страхом перед Эллисом и страхом перед тюрьмой.

Я понял, что сегодня мы не сломаем эту стену. Слишком могущественны были стоящие за ней силы. Но трещина была сделана. И теперь нужно было дать им время — чтобы страх и взаимные подозрения сделали свою работу.

— Ладно, — я сделал шаг назад. — Мы уходим. Но игра не окончена. Она только начинается. — Я посмотрел на Кроу, на его жену, на Эллиса. — Вы начнете подозревать друг друга. Искать козла отпущения. И когда вы начнете грызть глотки друг другу, мы придем и заберем того, кто останется.

Я кивнул Лоусону и Блейку. Мы развернулись и вышли из кабинета, оставив семейство Кроу и их охранника в состоянии хрупкого, взрывоопасного перемирия.

На улице, у машин, Блейк вытер пот со лба.

— Черт возьми, Келлер... они нас убьют. Всех.

— Они попробуют, — я ответил. — Но теперь они знают, что мы не одни. Что правда может выплыть наружу. Это сковывает их. А нам нужно использовать их замешательство. - И вызвать подкрепление, подумал я про себя. - Уже есть достаточно доказательств для вмешательства официальных властей.

— Как? — спросил Лоусон, все еще дрожа.

— Мы идем по списку. Следующий — Торрес. Он перевозил тело Джейн. Он слаб. Он напуган. И сейчас, после того, что произошло в доме Кроу, он будет напуган еще больше. Он захочет спасти свою шкуру.

Воздух в городе стал густым и колким, как перед грозой. Слуги все слышат и сплетни разносятся со скоростью звука, изо рта - в ухо. После скандала в кабинете Кроу по Гленвью поползли трещины, и сквозь них сочился страх. Я чувствовал его кожей — нервные взгляды из-за штор, поспешные шаги прохожих, приглушенные разговоры, обрывавшиеся при моем приближении. Сообщники паниковали. Каждый думал о спасении своей шкуры, и это делало их опасными и предсказуемыми.

Я немедленно позвонил из ближайшего таксофона. Не Блейку. Я набрал номер, который помнил еще со времен моей собственной полицейской карьеры — номер капитана Росса Макдональда из окружной полиции. Я кратко изложил ситуацию. Показания свидетеля. Место возможного захоронения.

Голос в трубке был твердым, профессиональным.

— Келлер, рад слышать, что ты еще жив. Ждите на месте. Высылаю группу.

***

Мы сели в машины и поехали к складам «Грузоперевозок Торреса». Днем территория выглядела иначе — шумной, оживленной, полной грузчиков и рева двигателей. Мы нашли офис Торреса — застекленную будку с видом на склад.

Торрес, тот самый коренастый мужчина, которого я видел с Блейком, сидел за столом и с кем-то говорил по телефону. Увидев нас, а особенно Блейка, он резко положил трубку. Его лицо стало масленно-блестящим от пота.

— Шериф? — он поднялся. — Что случилось? Облава?

— Можно и так сказать, Луис, — Блейк вошел в кабинет, стараясь выглядеть уверенно. — Мы здесь по делу Джейн Уоллес. Похоже, правда всплывает. Говард Кроу уже во всем сознался.

Торрес побледнел так, что его щетина стала синей.

— Я... я не знаю, о чем вы...

— Перестань, Луис, — я шагнул вперед. — Мы знаем, что Эллис заставил тебя отвезти тело на свалку. В ту же ночь. Ты — соучастник. Но сейчас у тебя есть шанс. Показать, где именно ты ее закопал. И тогда, возможно, тебя будут судить только за пособничество, а не за убийство.

Он смотрел на нас, и по его лицу было видно, как внутри него борются инстинкт самосохранения и животный страх перед Эллисом.

— Он... он убьет меня, — прошептал он. — Если я скажу...

— Он убьет тебя в любом случае, — безжалостно сказал я. — Когда поймет, что ты слабое звено. Как он убил Лоретту. Ты хочешь разделить ее участь?

Имя Лоретты, похоже, подействовало на него сильнее всего. Он содрогнулся.

— Ладно... ладно... — он опустил голову. — Я покажу. Но только если будет гарантия защиты. Свидетельская защита.

— Сначала покажешь, — я взял его за локоть. — Потом поговорим о гарантиях.

Мы вывели его к машинам. Он был сломлен, подавлен. Он указал дорогу на нелегальную свалку — зловонную территорию возле заброшенного карьера, где ветер гонял по земле бумажный мусор и пластиковые пакеты.

Час спустя мы были на свалке. Я, Лоусон, капитан Макдональд и несколько его людей. Торреса вели под руки, он был почти в прострации, бормоча что-то несвязное. Блейк вызвал по радио несколько своих помощников и экскаватор. Он все еще считал, что контролирует ситуацию.

Место было унылым, пропитанным запахом тления и химикатов. Горы мусора, ржавые остовы машин, старые шины. Ветер гонял по земле пластиковые пакеты и бумагу.

Торрес, всхлипывая и молясь пресвятой деве, показал приблизительное место — участок, заваленный строительным хламом.

— Где-то здесь, — он показал дрожащей рукой на участок, заваленный старыми шинами и битым кирпичом. — Мы выкопали яму... глубоко. Закопали. Забросали хламом.

Капитан Макдональд отдал приказ. Прибывший экскаватор с грохотом начал свою работу.

Начались долгие, мучительные поиски. Ковш зачерпывал тонны мусора, откидывал его в сторону. Мы стояли и молча наблюдали. Лоусон бледнел с каждой минутой. Стоял смрад тления и химикатов. Часы тянулись медленно.

И тогда, уже ближе к вечеру, ковш наткнулся на что-то. Раздался глухой, не такой звонкий звук. Капитан поднял руку.

— Стоп! Осторожно!

Рабочие осторожно разгребли мусор руками. И там, глубоко в земле, запутавшееся в веревках и полиэтилене, лежало тело. Вернее, то, что от него осталось. Обнаженное. Завернутое в окровавленную простыню и старый брезент. Небольшое, хрупкое.

Джейн Уоллес. Ее нашли.

Это было последнее, вещественное звено цепи. Теперь у нас было неоспоримое доказательство убийства и его сокрытия. Цепь замыкалась.

Я отвернулся. Даже для меня, видавшего виды, это было тяжело. Лоусона вырвало. Блейк стоял бледный, безмолвный.

Но я помнил о другом. О Лоретте. Ее убийца был все еще на свободе. И я чувствовал, что главная битва еще впереди. И что цена правды для всех нас только возросла.

Прибыл коронер и прокурор округа. Колеса официальной машины завертелись.

Сеть рвется

Тем временем в городе творилось невообразимое. Шериф Блейк, чувствуя, что земля уходит из-под ног, предпринял свой ход. Он вызвал меня в участок для «беседы».

Его кабинет казался оплотом былой уверенности, но сам он был ее призраком. Он предложил мне сесть, налил мне виски, от которого я отказался.

— Келлер, — начал он, избегая моего взгляда. — Ситуация вышла из-под контроля. Нужно ее... стабилизировать.

— Стабилизировать? — я усмехнулся. — Вы нашли новое слово для «продолжать врать»?

— Я предлагаю сделку, — он перешел на шепот. — Я сдам тебе Эллиса. Все доказательства против него. Его признание в убийстве Лоретты. Все. В обмен на иммунитет для меня. Я не убивал никого, клянусь! Я только... покрывал. Брал немного денег с Торреса за молчание о нелегалах, с Эллиса — за «крышу». Ну, кто, в наше время, не пользуется служебным положением? Даже судьи и сенаторы. Я – не самый плохой человек в этом городе. Мелких воришек и хулиганов я вылавливаю регулярно. Я – полезен этому городу. Но убийства... это он. И Кроу. Они все решили.

Я смотрел на него, этого запуганного, циничного человека, готового сдать всех, чтобы спасти свою шкуру. Он был мерзок. Но его предложение имело смысл. Эллис был ключом ко всему. Исполнителем.

Я почти был готов согласиться. Почти.

Внезапно дверь в кабинет распахнулась, и в нее ворвался перепуганный помощник шерифа.

— Шеф! Полиция округа здесь! И репортеры! Целая толпа! Они идут сюда!

Блейк вскочил, его лицо исказилось ужасом.

— Что? Кто их позвал?!

Я посмотрел в окно. На улице, у входа в участок, собралась толпа журналистов с камерами. И среди них — бледное, но решительное лицо Роберта Лоусона. В его руках была стопка свежих газет.

Он действовал на опережение. Не дожидаясь меня, он опубликовал первую статью. «КОРРУПЦИЯ В ГЛЕНВЬЮ: ШЕРИФ БЛЕЙК ЗАМЕШАН В ИСЧЕЗНОВЕНИИ ДЕВУШКИ?» Подзаголовок гласил: «Частный детектив ведет независимое расследование, натыкаясь на стену молчания».

Начался хаос. В кабинет вошли люди капитана Макдональда. Окружные прокуроры предъявили Блейку ордер на арест. Его зачитали прямо там, при мне, под вспышки камер журналистов, ворвавшихся в кабинет.

— Шериф Блейк, вы арестованы по подозрению в коррупции и пособничестве в сокрытии преступления.

Блейка увели. Он не сопротивлялся, он был сломлен. Я вышел из участка, меня ослепляли вспышки, в уши летели вопросы, на которые я не отвечал. В толпе я видел Лоусона. Он кивнул мне, его лицо было торжествующим и испуганным одновременно.

***

Я пробился к своей машине и уехал, оставив позади этот ад. Я понимал, что теперь Эллис и Кроу точно будут меня убивать. Им терять было нечего.

Я Эдгарсу из таксофона. Банкир должен был бежать, искать защиты у властей, пока не стало слишком поздно.

Но было уже поздно.

Когда я проезжал мимо банка, я увидел скопление машин и людей. Я остановился. По городу уже ползли слухи, шепотом передаваемые из уст в уста: «Банкир Эдгарс... найден в своем кабинете... застрелился...»

Я вышел из машины, подошел к кордону полиции. Мимо меня пронесли на носилках тело, накрытое простыней. Из-под нее свешивалась рука в дорогом манжете. И на запястье — те самые золотые «Patek Philippe».

Это была работа Эллиса. Аккуратная, быстрая, без свидетелей. Очевидное «самоубийство». Он начал зачистку.

Я стоял и смотрел, как увозят тело, и во мне кипела ярость. Холодная, беспощадная ярость. Он убивал без разбора, защищая свою империю лжи. Как волк, защищающий свою шкуру. И я поклялся, что эту шкуру я прибью у себя над камином. Шутка, у меня нет камина.

Последнее убежище

Адреналин еще пенился в крови, но во рту был горький, как желчь привкус. Я смотрел, как увозят тело Эдгарса, и понимал — игра перешла в финальную, смертельную стадию. Эллис не просто защищался. Он проводил зачистку. И я был следующим в списке. Но прежде чем он добрался до меня, я должен был попытаться спасти тех, кого еще можно было спасти. Если, конечно, не опоздал.

Я рванул к складам Торреса. Его грузовики, обычно загромождавшие двор, были его жизненной артерией. Если они на месте — у него еще есть шанс сбежать. Если нет...

Двор «Торрес Грузоперевозок» был пуст. Мертвенно пуст. Ворота распахнуты настежь. Ни грузовиков, ни людей. Только ветер гонял по бетону клочья бумаги и крутил пыльные вихри. Я вышел из машины, пистолет наготове, и зашел в открытый офис. Стеллажи с бумагами были пусты, ящики выдвинуты, их содержимое разбросано по полу. В унитазе – пепел от сожженных бумаг. Пахло страхом и спешкой.

Торрес сбежал. Умный малый. Он понял, что признание не купит ему прощения, а только поставит первым в очередь на смерть. Он исчез, и, черт возьми, я не мог его винить.

Оставался Донован. Последний, кто видел Лоретту живой, кто знал, что гнетет ее душу. Он был слаб, труслив, запутан в паутине чужих грехов и своих собственных. Но он что-то знал. Я чувствовал это нутром.

***

Церковь Святого Иуды в сумерках выглядела еще мрачнее, чем днем. Она возвышалась темным силуэтом на фоне багровеющего неба, словно гигантская гробница. Я толкнул тяжелую дубовую дверь, и она с скрипом поддалась.

Внутри было почти темно. Горели лишь несколько свечей у алтаря, их трепещущие огоньки отбрасывали прыгающие тени на стены. Отец Донован стоял на коленях перед распятием, его спина была напряжена, пальцы сцепились в безумной молитве. Он не обернулся на мой вход, но его плечи вздрогнули — он знал, что это я.

— Уходи, Келлер, — его голос был безжизненным, скрежещущим шепотом, разносящимся под сводами. — Ты приносишь с собой смерть.

— Она уже здесь, отец, — я остановился в нескольких шагах от него. — Она была здесь давно. Вы просто закрывали на нее глаза.

Он медленно обернулся. В глазах его был животный, нечеловеческий страх. Не просто испуг, а глубинный, парализующий ужас загнанного зверя, который знает, что ловушка уже захлопнулась.

— Они убьют нас всех! Ты начал эту войну, а теперь мы все будем платить! Ты, я, все! — он закричал, и его голос сорвался на истеричный визг.

— Кто «они», Донован? — я сделал шаг вперед. — Эллис? Кроу? Кто убил Лоретту?

— Я ничего не знаю! — он затряс головой, закрывая лицо руками. — Оставь меня в покое!

— Вы знали о Джейн. Хейл рассказал вам на исповеди, да? И вы молчали. Вы молчали, пока другую женщину убили за то, что она хотела правды.

Он смотрел на меня, и по его лицу текли слезы, оставляя блестящие дорожки на щеках.

— Тайна исповеди... — начал он слабо.

— К черту тайну исповеди! — мой голос грохнул, как выстрел, отразившимся эхом в пустом нефе. — Лоретта пришла к вам за советом! Она доверила вам свой страх и подозрения! И вы предали ее! Вы сказали им!

— Я не хотел! — завопил он. — Я испугался! Она говорила о таких вещах... о таких глубинных грехах... я понял, что это касается... ее. Эвелин. И его. Эллиса. Я думал, если предупредить Хейла, он уговорит ее молчать... я не знал, что они...

Он рыдал, его тело сотрясали конвульсии. Он был на грани. Я видел, что он знает имя убийцы. Оно было у него на языке, но страх душил его.

В этот момент дверь церкви с скрипом открылась, впуская полосу вечернего света. В проеме возникла высокая, плотная фигура. Артур Эллис. Он вошел внутрь, и дверь медленно закрылась за его спиной. Он был в своем темном пальто, руки в карманах. Он не выглядел угрожающим. Он выглядел... спокойным. Смертельно спокойным.

— Прервал богослужение, отец? — его скрипучий голос был почти любезным. — Извините. — Его глаза перешли на меня. — Келлер. Ты как непрошеный гость на похоронах. Всех похоронах.

Он не сделал ни одного движения, чтобы достать оружие. Он просто стоял и смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. Это была психологическая пытка. Демонстрация силы. Он показывал мне, что я ничего не могу сделать. Что он пришел сюда не для стрельбы. Он пришел, чтобы насладиться моментом. Чтобы посмотреть, как я ломаюсь.

— Ты остался без друзей, детектив, — произнес он. — Блейк — в тюрьме. Эдгарс — на вскрытии. Торрес — в бегах. Хейл — где-то трясется от страха. Ты один. Совсем один. Твой клиент не получит желаемого.

Я молчал. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставил себя дышать ровно. Он не станет стрелять здесь, в церкви. Не сейчас. Это было бы слишком грязно. Он давил. Давал мне последний шанс бежать. Чтобы охота была интереснее.

— Я пойду, — сказал я тихо. — Не провожайте.

Я повернулся и пошел к выходу. Я чувствовал его взгляд у себя между лопатками. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Я ожидал выстрела в спину каждую секунду. Спина покрылась ледяным потом.

Я вышел на паперть, залитую багровым светом заката. Я не побежал. Я медленно, мерно, заставляя себя, дошел до своей машины. Сел за руль. Завел двигатель. И только тогда позволил себе выдохнуть.

Он был здесь. Он был везде. Мой «Плимут» был помечен. Ехать на нем было равно самоубийству.

Я поехал не в мотель. Я поехал в заведение, которое сдавало в аренду автомобили. Оставил свой «Плимут» за углом и выбрал самый потрепанный «Форд» начала 40-х. Через минуту двигатель астматически закашлял, и я был за рулем.

Я нашел убогий придорожный мотель в соседнем городке, с оплатой наличными без вопросов, и заперся в номере. Только тогда я позволил себе дрожь. Только тогда я достал свой помятый блокнот и начал набрасывать план. Они отняли у меня все козыри. Оставался один — правда. И ее нужно было обнародовать. Громко и бесповоротно.

***

Я позвонил Лоусону с таксофона. Он снял трубку после первого гудка.

— Келлер? Черт возьми, где ты? Все ищут тебя! По городу слухи, что ты следующий!

— Ты чуть не стал пособником моего убийства, Роберт, — сказал я без предисловий. — Твоя статья всколыхнула осиное гнездо. Эллис убил Эдгарса. Но статья — бомба. Нужно больше. Нужно добить их.

— Я... я не знаю, смогу ли, — в его голосе снова зазвучал страх. — Они сожгут редакцию! Убьют меня!

— Они сделают это в любом случае! — я стиснул трубку. — Ты стал голосом. Единственным голосом. Ты должен продолжать. Мы встречаемся. Час. Заброшенная заправка на трассе 12. Один.

Он согласился. Не потому что был храбрым. А потому что был загнан в угол, как и я.

Он приехал на своем потрепанном седане, оглядываясь через плечо. Он выглядел уставшим до смерти, но в его глазах горел ожесточенный огонь професссионального журналиста. Страх превратился в ярость.

— Я получил кое-что, — он сказал, доставая из внутреннего кармана смятый конверт. — Анонимка. Бросили в почтовый ящик газеты. Про Донована.

Я вскрыл конверт. Внутри были машинописные строки. Без подписи. В них подробно, с датами и именами, описывались домогательства Донована к мальчикам из воскресной школы. Одна из жертв, теперь уже взрослый парень, описывал, как Донован заставлял его молчать, суля райские кущи и грозя адским пламенем.

Я посмотрел на Лоусона. Кто-то внутри системы начал мстить. Кто-то, кто знал все грязные секреты и кто решил, что пришло время свести счеты. Может, один из помощников Блейка, которому надоело быть пешкой? Или кто-то из обслуги Кроу? Неважно. Это было оружие.

— Слабейшее звено, — прошептал я. — Донован. Он уже на грани. Добьем его.

Лоусон кивнул, его лицо стало решительным.

— Я напечатаю это. Завтра же. С анонимными свидетельствами. Но нам нужен кто-то, кто публично подтвердит это. Иначе это будут просто слухи. И возможные судебные иски.

— Я найду кого-то, — пообещал я.

На следующее утро я поехал по адресу, указанному в анонимке. Дом был маленьким, покосившимся, с облупившейся краской. Мне открыл мужчина лет сорока, с усталым, иссеченным морщинами лицом рабочего. За его спиной я увидел испуганное лицо женщины и подростка, который тут же юркнул в другую комнату.

— Мистер Дженсен? — я показал удостоверение. — Мне нужно поговорить с вами о вашем сыне. И об отце Доноване.

Его лицо исказилось от боли и гнева.

— Убирайтесь. Мы ничего не говорили. Мы ничего не знаем.

— Они убили уже двух женщин, мистер Дженсен, — сказал я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Они убьют и других. Они убьют вашего сына, его будущее, его веру в справедливость, если мы не остановим их сейчас. Отец Донован — ключ. Он знает, кто убийца. Но он боится говорить. Помогите мне заставить его говорить.

Он смотрел на меня, и я видел, как в нем борются страх и ненависть. Ненависть к человеку, который надругался над его ребенком и остался безнаказанным. Ненависть пересилила.

— Что я должен делать? — спросил он хрипло.

— Придите в газету. Расскажите свою историю. Публично. Для вашего сына. Для всех других мальчиков.

Он молча кивнул. Его глаза были полны слез ярости.

***

Статья вышла на следующий день. На первой полосе. С фотографией Дженсена-старшего и крупным заголовком: «ТЕМНАЯ ТАЙНА ЦЕРКВИ: ЖЕРТВЫ СВЯЩЕННИКА-ПЕДОФИЛА ГОВОРЯТ».

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Город, уже взвинченный предыдущими разоблачениями, взорвался. Толпа возмущенных горожан собралась у церкви Святого Иуды. Они не молились. Они требовали. Требовали отставки Донована, расследования, правды. Их лица были искажены гневом и отвращением.

Я стоял в толпе, наблюдая. Двери церкви были заперты. Окна темны. Донован был внутри. Заперся, как крыса в ловушке.

Дождавшись сумерек, когда страсти немного поутихли и толпа начала редеть, я обошел церковь и нашел черный ход — старую, полуразрушенную дверь в стене, ведущую в подсобные помещения. Замок был старым, ржавым. Я справился с ним моей старой отмычкой за пару минут.

Внутри пахло ладаном, воском и страхом. Я прошел по темному коридору в неф. Церковь была пуста. Свечи у алтаря догорали.

Я нашел его в ризнице. Он сидел на полу, прислонившись к шкафу с облачениями, и рыдал. Его лицо было опухшим, красным, ряса растрепана. Он был абсолютно сломлен.

— Они заставят меня замолчать, как Эдгарса! — он закричал, увидев меня. — Они убьют меня! Ты добился своего? Ты доволен?

— Кто убил Лоретту, Донован? — я не стал тратить время на предисловия. — Ты знаешь. Скажи мне. Это твой единственный шанс. Сделать что-то правильное.

Он смотрел на меня, и в его глазах было отчаяние затравленного животного.

— Лоретта... — он всхлипнул. — Она пришла ко мне на исповедь после поездки в Лос-Анджелес. Она была вне себя! Она сказала, что раскопала грех, который похоронен десятилетиями. Она не назвала имени, но описала... старую фотографию из чикагской газеты. Мафиози и одна известная дама из нашего города... с ребёнком на руках. Она умоляла меня о совете, что ей делать с этим знанием. Она говорила, что это объясняет все — почему Эллис здесь, почему все это началось...

Он закрыл лицо руками, его тело тряслось.

— Я испугался! Я понял, о ком она говорит! О Эвелин Кроу! Я рассказал Аллану Хейлу! Я думал, он поговорит с ней, уговорит молчать! А вместо этого... вместо этого он рассказал им! И теперь она мёртва! Это я виноват! Это я ее убил!

Он разрыдался снова, уткнувшись лицом в колени.

— Но ее убил не Эллис... — он выдохнул сквозь рыдания. — Эллис только запугивал... Ее убил... ее убил...

В этот момент витражное окно в ризнице с оглушительным грохотом разбилось. Осколки разноцветного стекла посыпались на нас, как дождь из самоцветов. И почти одновременно раздался глухой, приглушенный хлопок.

Пуля, выпущенная снаружи, пробила горло Доновану.

Он захлебнулся, из его рта хлынула алая кровь, смешиваясь со слезами на его рясе. Он упал на пол, дернулся несколько раз и замер. Его глаза, еще секунду назад полные ужаса, остекленели. Он унес тайну с собой. Снова.

Я отпрянул к стене, гася свечи. В церкви воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом падающих осколков стекла. Убийца был где-то там, в наступающей темноте. Он следил за мной. Он только что убил последнего свидетеля у меня на глазах.

И я знал, что теперь я остался совсем один. С последней загадкой. И с убийцей, который уже навел на меня прицел.

Лицом к лицу

Тишина в ризнице была оглушительной. Ее нарушал лишь тихий шелест последних осколков стекла, падающих на каменные плиты пола, и прерывистый, хриплый звук моего собственного дыхания. Я стоял, прижавшись к холодной стене, и смотрел на тело Донована. Алая лужа медленно растекалась вокруг его головы, оскверняя святое место. Он был последним звеном. Последним свидетелем. И теперь он лежал мертвый, унеся с собой имя убийцы Лоретты в могилу.

Отчаяние, холодное и липкое, сжало мне горло. Все улики исчезали, свидетели убиты один за другим. Эдгарс, Донован... Я был следующим. И я был ни с чем. Только с догадками и призраками.

Мне нужно было проверить единственное, что осталось. Оригиналы. Письма Джейн. Если Эллис добрался и до них, все было кончено.

Я выбрался из церкви через черный ход, как вор, озираясь по сторонам. Каждый шорох, каждый скрип ветки казался прицельным взводом курка. Я добрался до своего «Форда» и поехал в редакцию, петляя по задворкам, стараясь быть невидимым.

Офис «Гленвью Газетт» был освещен, как новогодняя елка. Лоусон, бледный как смерть, метался между столами, набирая очередной материал. Он вздрогнул, увидев меня.

— Келлер! Боже, я слышал... Донован... это правда?

— Правда, — коротко бросил я. — Где сейф?

Он молча кивнул в сторону своего кабинета. Небольшой несгораемый сейф стоял в углу. Я набрал комбинацию, которую он мне сказал, и открыл его. Внутри, аккуратно упакованные в пластиковые файлы, лежали те самые письма Джейн. Оригиналы. Я выдохнул с облегчением, которого не чувствовал давно.

— Они здесь, — сказал я. — Пока здесь.

Лоусон подошел, его руки тряслись.

— Что нам делать, Келлер? Они всех убивают. Мы следующие.

— Мы действуем, — я захлопнул сейф. — Быстро. Пока они не опомнились. Пока не поняли, что мы еще живы.

Мне нужно было думать. Перебирать все заново. Каждый факт, каждое имя. И тогда я вспомнил. Подросток. Томми. Тот самый любопытный паренек, который везде совал свой нос. Лоретта как-то упоминала о нем в дневнике — он что-то видел в ночь ее смерти. Но что?

Мы с Лоусоном начали звонить по всем больницам, приютам, знакомым. Никто не знал, где Томми. Его семья была в панике — он не ночевал дома. И тогда меня осенило. Его убежище. Старое место для игр.

Я поехал в парк на окраине города, к маленькому «скаутскому» домику на развилке толстых ветвей дерева, о котором прочитал в дневнике Лоретты. Он был хорошо спрятан в массе веточек и листьев. Я подошел и тихо окликнул:

— Томми? Томми, это Джон Келлер. Я не причиню тебе зла.

Сначала тишина. Потом послышался тихий шорох. Из темноты между ветвей показалось бледное, перепуганное лицо мальчика лет четырнадцати.

— Они убьют меня? — прошептал он. — Как отца Донована?

— Я не дам им тебя тронуть, — я сказал это с уверенностью, которой не чувствовал. — Ты что-то видел в ту ночь, да? Когда она умерла. Ты же рассказывал мне ранее.

Он кивнул, его глаза были полны слез.

— Я... я не спал. Читал комикс. Смотрел в окно. И увидел... машину. Она подъехала к ее дому. Я думал, это мистер Мэйсон вернулся... но это была не его машина.

— Чья? — сердце у меня заколотилось. — Ты видел?

— Машина доктора. Того... который в белом халате. Но... — он замолчал, стараясь вспомнить. — Но за рулем была не он. Там была женщина. Я видел ее, когда она выходила. Высокая. В темном плаще. Светлые волосы.

Женщина. За рулем машины Хейла.

Я достал из кармана фотографию, которую взял в архиве Лоусона. Снимок с благотворительного бала. На нем была Эвелин Кроу.

— Она? — я показал ему.

Томми прищурился, вглядываясь.

— Вроде она... — он неуверенно кивнул. — Темно было... но похоже.

Жена Кроу. Это меняло все. Полностью.

Я тут же позвонил Марианне.

— Марианна, быстро вопрос. Лоретта была знакома с Эвелин Кроу?

— Эвелин? Да, конечно, — голос ее звучал устало и растерянно. — Лоретта как-то упомянула, что миссис Кроу лично записала ее в свой благотворительный клуб. Говорила, что та проявила к ней неожиданный интерес. Почему?

— Спасибо, — бросил я и положил трубку.

***

Теперь все встало на свои места. Эвелин взяла Лоретту под наблюдение. Узнала, что та копает в опасном направлении. И решила действовать.

Я помчался к поместью Кроу. У ворот стояло несколько машин окружной полиции. Блейк не стал молчать. Шел обыск. Ворота были распахнуты, царила суматоха. Мне удалось проскользнуть внутрь, смешавшись с парой помощников шерифа, выносивших коробки с документами.

Внутри царил хаос. Офицеры обыскивали кабинет Кроу. А в большой гостиной, у камина, сидела Эвелин Кроу. Она была одета в строгое темное платье, ее руки сложены на коленях. Она была абсолютно спокойна. Холодна, как айсберг.

Я подошел к ней.

— Миссис Кроу. Джон Келлер. Мы встречались.

Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни страха, ни волнения.

— Детектив. Какой неожиданный визит. Или уже ожиданный, учитывая обстоятельства.

— Я хочу кое-что уточнить о бале в ночь смерти Лоретты Мэйсон. Вы были там. Не замечали ли вы чего-то необычного? Доктора Хейла, например? Говорят, он то появлялся, то исчезал.

Ее губы тронула легкая, почти невидимая улыбка.

— Бедный Аллан. Да, он был там. У меня внезапно прихватило сердце — нервы, знаете ли. И он любезно проводил меня в гостевую комнату отдохнуть. Он периодически заходил проведать меня, приносил воду. Очень внимательный врач.

— Странное совпадение, — парировал я. — В то самое время, пока он вас так внимательно опекал, убили его пациентку. Удобно, не правда ли? Словно кто-то специально создал ему алиби.

Лицо ее каменело.

— Я не знаю, о чем вы. Мне было плохо. Я отдыхала.

Я знал, что она лжет. Я почти видел картину, сложенную из обрывков правды. Эвелин и Хейл обеспечили друг другу алиби. Она ушла «отдыхать», он периодически навещал ее, создавая видимость ее присутствия и рассказывая обэтом отстальным гостям. А в это время она на его машине, под покровом темноты, ехала к дому Лоретты. Они были знакомы — Лоретта впустила бы ее. Они, наверное, выпили чаю. Лоретта, ничего не подозревая, возможно, сказала, что устала и хочет принять ванну. Наполнила ее. А Эвелин... Эвелин вылила в воду сильнейший седатив, который ей дал Хейл. Извинилась, ушла. Вернулась через двадцать минут, убедилась, что Лоретта без сознания, и открыла газовый кран. Вернулась на бал «отдохнувшей». Идеальное убийство.

Внезапно в гостиную ворвался Эрик Кроу. Его лицо было искажено горем и яростью.

— Мать! Что происходит? Я слышал, полиция увела отца... Это из-за Джейн? Это правда, что он... что он... Ты знала?

Он увидел меня. Его взгляд стал диким.

— Вы... Вы тот детектив? Это правда? То, что говорят? Он убил ее? Вы нашли ее тело?

Ее терпение лопнуло. Годы скрываемой ярости, высокомерия и страха вырвались наружу.

— Знала? Я все устроила! — она закричала, вскакивая с кресла. — Она рылась в грязи! В том, что было похоронено! Она хотела вытащить это на свет, чтобы уничтожить мою семью, мое имя! Эта никчемная женщина с ее любопытством! Я построила здесь все с нуля! Я дала этому городу все! А она... она хотела все отнять! Она хотела рассказать тебе... всем... про...

Она вдруг осеклась, поняв, что наговорила. Роковая ошибка. Она выдала себя. Ее лицо побелело, но было уже поздно.

Я немедленно подхватил:

— Слышишь, Эрик? Она гордится этим. Она и доктор Хейл вдвоем убили Джейн и Лоретту. Где он, Эрик? Где Хейл? Если мы не найдем его, он будет следующим. Эллис его уже ищет.

Эрик отшатнулся от матери, как от прокаженной. В его глазах был ужас, отвращение и полная потерянность.

— Я... я не знаю... Он не выходит из дома... Говорит, что болен...

В этот момент к нам подошел один из офицеров окружной полиции.

— Миссис Кроу, мы хотели бы уточнить детали о бале. Пройдемте, пожалуйста.

Эвелин, все еще бледная, но снова взявшая себя в руки, молча кивнула и пошла за ним, не глядя на сына.

Меня вежливо, но твердо попросили удалиться. Но теперь у меня была цель. Я вышел из поместья, и холодный воздух обжег легкие. Я знал правду. И я знал, кто следующий. Доктор Хейл. Он был слабым звеном. И Эллис уже охотился за ним.

Мне нужно было найти его первым.

Я окончательно понял мотивацию Эллиса. Он не опасался обвинений в смерти Джейн и Лоретты. Он не был убийцей этих девушек. Чего он всерьез боялся – публичной увязки себя с семьей Кроу. Правильные пацаны в Чикаго быстро вычислят, что «крыса» Морган спрятался в маленьком городке под крылышком своей бывшей пассии – Эвелин Кроу. Фамилия Кроу была слишком известна в штате.