В тихом омуте

Николай вышел из заимки с кружкой в руках. Зябко передернул плечами. Грубый затасканный свитер серой сетью оплетал жилистое тело. Почти не грея. Как и собственная кровь давно его не согревала. Чудилось, наоборот, стынет в венах, превращаясь в алое, неяркое желе.

Он всегда был поджарым, похожим на гончую, как любил говаривать батя. Но бабам нравился. Была в его обтянутых кожей, натруженных руках дикая сила. Стиснет другой раз цепкими пальцами ягодицы поварихи Глаши, зажмет ее на кухне, пока никто не видит, а она ему лишний кусок мяса в порцайку махнет.

Кабы знал тогда, что испоганит… Николай задрал кверху голову, прогоняя мрачные воспоминания. Высокое небо обметали от белой паутины облаков макушки сосен.

Нельзя, никак нельзя позволять им возвращаться. Не было. Не с ним это… Кино. Обрывок увиденной сцены.

Николай отхлебнул дымящийся напиток из металлической кружки, обжигая губы. Обвел хозяйским оком опушку. Сегодня по плану у него проверить силки, перенести в домик из сушилки грибы, обойти все кормушки — до зимы недалеко: а ну как порушил кто? Если успеет дотемна, хорошо бы еще несколько стволов мазутом намазать на тропе миграции.

Егерь, как себя идентифицировал загнанный судьбой в эту глушь мужчина, поставил почти пустую кружку на кругляш давно посеревшего от дождя столба. Обходчик лесного участка — так именовалась его должность в табеле. Николай трудился в удаленном от людей урочище третий год, с охотцей выполняя оговоренные обязанности. Не за ради премии, не чтобы выслужиться перед далеким начальством, а словно возвращая приютившей его территории моральный долг.

Здесь, на водоразделе Печоры и Ерсы, было тихо, одиноко, раздольно. Душа успокаивалась от одного взгляда на высокое небо, величавые ели. Лишь изредка налетали надоедливыми птицами пугливые мысли. Их он гнал прочь без раздумий и сомнений: знал, дай им волю вопьются в голову как латинская летучая мышь-вампир. Про них Николай слушал радиопередачу недавно…

Обув кирзовые сапоги и накинув дубленую куртку, он вышел за порог, приткнул дверь поплотнее, чтобы мелкое зверье не прошмыгнуло внутрь в его отсутствие. Железная коричневая кружка осталась неприбранной на столбе. Решил оставить так — возвращаться плохая примета. Ветра нет, чужих не бывает, куда ей деться?

Неподалеку от заимки все было по порядку. Сухие, обломанные ветки прибраны, сложены под навесом для растопки печи. Дорожка к озеру желтела отмытыми дождями камнями. Николай ее выложил в начале лета, чтоб в любую погоду можно было спуститься к воде, а не месить грязь, проваливаясь по щиколотку в мягкий, болотистый грунт. Довольно окинув взором свое творение, егерь свернул на другую, неприметную тропку, ту, что вела вглубь территории лесничества.

День занимался хороший. Погожий. И настроение Николая расцветало, не в пример фиолетовым веточкам вереска, поблекшего с приближением ноября. Пройдя открытый участок, егерь углубился в плотный, затемненный ветками лес, который он про себя называл «тайга».

Конечно, настоящая тайга осталась там, южнее, но и тут древесный частокол погружал в отдельный мир, где чувствуешь себя иначе — маленькой крупинкой в единой глобальной экосистеме; где дышится совершенно по-другому, не так, как в застроенном городе или густонаселенном селе.

Николай перекинул на другое плечо ружье, залез в правый карман за пачкой сигарет. Их ему привозил с «большой земли» раз в два-три месяца старший инспектор.

Раньше Николай курил больше. И сигареты носил в брюках, а в куртке припрятывал конфетки для детворы. В их селе все друг друга знали, ребятня гуляла без присмотра, вернее, присматривали все и за каждым, не разделяя на мой и чужой. Всяко порой случалось: и дрались, и барагозили, и в подоле девки приносили, но никто никого не сторожил и на другого волком не смотрел. Как оказалось, зря.

Егерь послюнявил пальцы, затушил наполовину скуренный бычок, да убрал обратно в пачку. Обойти весь участок по большому кругу надоть до полудня, иначе никак не успеет выполнить намеченное.

В одном месте по пути его обхода нашлась покосившаяся кормушка, ее Николай поправил руками и при помощи такой-то матери, а еще через две стоянки обнаружилось знатно раскуроченное стойбище. Для его починки понадобится инструмент. Сам лось же, небось, и порушил — рога точил. Следов пребывания человека на участке егерь не заметил. Что радовало.

А вот силки, к удивлению, оказались везде пустыми. Неплохо бы было сейчас полакомиться откормившейся за лето птичкой. Да, не свезло.

На обратном пути он набрал в горсть морошки. Ягода созрела и сочетала в себе умеренную сладость с приятной кислинкой. Только множество мелких косточек раздражали Николая, кабы не они — цены б ей не было. И, несмотря на досадную особенность кладези витаминов, он решил в повторный путь взять с собой куль, собрать ягоды хоть на морс, а хоть бы и в чай добавлять.

В эту секунду метрах в пятнадцати что-то рванулось в сторону и вверх. Николай резко развернулся, вскинул ружье.

Хлопанье крыльев, и удаляющееся тучное черно-коричневое пятно. Птица. Глухарь. Егерь поймал его на мушку. Прижал палец к спусковому крючку.

Передумал. Попади он сейчас, дичь разлетится на куски, которые потом замучаешься собирать. Оружие Николай взял на случай встречи с медведем. На глухаря нужна дробь. Пусть живет. Разнообразить рацион можно и в следующий раз.

В сараюшке у заимки он оставил ружье, подхватил противень с грибами и понес в избу. Большую часть сушеного урожая сложил в холщовые мешочки, пригоршню — замочил на суп. Запас картошки поистощился, поэтому Николай старался в последнее время расходовать ее по чуть-чуть.

Затопил печь. Подогрел чайник, настругал солонины. Перекусил чаем с сухарями и вяленым мясом. Подготовил заправку для супа, засыпал. Поставил котелок на печь. Пока он завершит оставшиеся дела, варево потихоньку дойдет и из нехитрой заготовки получится наваристая похлебка.

Проверив ящик с инструментом, Николай подхватил ружье и отправился чинить поломанную конструкцию для прикорма зверя.

Пока дошел, пока все поправил, солнце начало клониться к закату. Хорошо, ведро с мазутом догадался сразу с собой взять. Небольшой крюк, да общей работы на полчаса, и можно идти трапезничать.

В делах он почти забыл о навязчивых воспоминаниях, отчего-то донимавших его сегодня с утра. Но дорога к заимке снова их пробудила. Николаю вдруг показалось, что среди деревьев мелькнула знакомая фигура. Не может быть, ведь она утонула!.. Егерь встал как вкопанный, зажмурился, яро потряс головой. Открыв, глаза понял: померещилось.

Уже подходя к своему лесному дому, он увидел светящиеся огоньки с другой стороны озерца, прямо над водой, у дальнего берега. Привлекательные, завораживающие. Они плясали в потемневшем мареве сумеречного неба.

Никогда Николай не верил в удивительные явления, способные заморочить человека так, чтобы он сам не помнил себя. Но сейчас с ним случилось именно это: егерь побросал и ящик, и ведро — лишь ружье по-прежнему торчало из-за спины — и пошел к манящим светлячкам.

Очнулся у кромки воды. Постоял. Решил, что завтра обязательно поудит с утра. Давно он не ел ушицы! Грех иметь под боком озеро и сидеть только на подножном корму…

И тут его позвал голос, нежный и звонкий. Ее.

Сколько он себя уговаривал, сколько убеждал, дескать, сама виновата… Хотя прекрасно знал: в том, что случилось всецело его вина, потому и сбежал в эту дикую глушь. От своей совести, Глашиного горя, от людского суда.

— Коля, иди ко мне, — нараспев позвала Варвара.

Егерь отрицательно помотал головой.

— Коля, спаси меня, — продолжала она.

Николай заколебался.

— Пожалуйста, — захныкала девушка, как тогда, когда его сильные руки подмяли ее под себя, а затем он завладел молодым, непорочным телом.

Что на него нашло? Он не смог себе объяснить, а перед другими каяться не случилось. Девчонка канула в воду. Утопилась. Суток не прошло.

Николай ясно вспомнил тот солнечный майский день. Он распахал на тракторе три колхозных поля по гектару под картошку и еще два частных огорода. После работы ему налили по стакану и там, и там. К Глаше в столовую он явился уже навеселе. Она накормила мужика и зашумела, чтоб к ней шел, да проспался, мол, ему ночью спуску не будет.

В сенях его встретила Варвара. Варя. Варенька. Девка давно созрела и манила как сочная вишня в знойный полдень. Николай бы ни за что не позволил себе вольностей, если б падчерица его не провоцировала.

Она все время крутилась рядом, стреляла глазами, играя с ним. Зная, что он смотрит, эротично нагибалась насыпать курам зерна. Дразнила, в общем. Его и накрыло. Он сказал ей что-то похабное, а Варька рассмеялась по-взрослому. По-женски. И он сделал ее женщиной.

Когда все было кончено, она подхватилась и убежала.

— Матери не говори, — кинул он ей вдогонку, не то предупреждая, не то угрожая.

Ночевать Варвара домой не пришла. Вернее всего, была убеждена, та не поверит. Отношения у матери с дочерью доброжелательностью не отличались. А на следующий день тело утопленницы нашли в Тихом омуте.

Сейчас она живая, голубоглазая стояла перед ним по колено в воде. Бледная кожа сияла в белом свете круглой луны. Красавица. Неотразимая. Непогрешимая.

Николай сделал несмелый шаг. Новый. Протянул руку, желая вытащить падчерицу на сушу. Она как будто опять играла с ним, то приближая свою ладонь, то отдергивая. Наконец, он схватил ее за мертвую руку. В этот миг болотница засмеялась победным, визгливым смехом, и он пришел в себя. Замер. Огляделся, сбрасывая морок.

«Чаруса, — догадался Николай. — Топь, прикрытая травой как ковром». Кажется твердью, но наступи всем весом, засосет целиком. Понимание близкого конца окатило ледяной волной. Он забарахтался что есть мочи, лишь ускоряя финал.

Торфяной берег вбирал в себя худое, но мускулистое тело. Кричать не имело смысла — прийти на выручку было некому. Но причиной беззвучия являлся страх. Немой ужас. Николай молчаливо умолял о пощаде. Его рот парализовало, глаза вытаращились, руки искали спасительную ветку или кочку.

В заимке на печке почти остыл грибной суп. В коричневую эмалированную кружку упали первые снежинки. А возле лесного озера, на топком, опасном берегу перестали вырываться наружу воздушные пузыри. Только в том месте, где с минуту назад торчала жилистая рука егеря, теперь лежала сучковатая коряга.