В Топоры

Светало. А Оська хороша.

— Давай, беги, а то скоро рассвет, — и хлопнул по голой заднице девчонку, и она шмыгнула под полог шатра, а чуть погодя услышал тихий хлюп.

Какова русалка! Говорят, есть такие, у которых рыбий хвост вместо ног растет. Вот куда такую бабу пристроить? Говорит, что деревенской дурнушкой была, а потом степняки посёлок сожгли, вот она и решилась. Пошла к реке и утопилась. Её к себе русалки и приняли, теперь красотка. Холодная правда, но это снаружи, в любви то горячая. Не верю я ей. Будь так просто в красавицу сделаться, у нас бы треть быдлянок сразу бы к реке побежала, а из знатных и родовитых, почти всех топить надобно. Чем знатнее и породистей невеста будет, тем смотреть жутче. Но про это Оську не допытываю, не хочет говорить, так пусть тайной и будет. Да и ежели в сердце волшебства нет, так хоть сто раз топись, ничего путного не выплывет. Для этого источник нужен, а он ой как не у каждого имеется.

Не одобряют мои, что с русалкой любимся, так не чужие мы друг другу будем. Брешут, что русалки злые и топят. Не будь Оськи, сдох бы ещё семь лет назад. Меня тогда копьем пропороли и воду с моста скинули. Она мне рану держала, утонуть не дала. А я в броне был. Во мне и так веса будет немало, а ещё панцирь и поножи, да кольчуга, стальная по всему телу. Работа тонкая, восточная, но тоже металла немало, к этому латные рукавицы и сапоги ратные с подошвами окованными.

Она меня на себе волокла, чтоб в воду не ушёл, не задохнулся, и стрелы вокруг. Её саму шестеро раз ранили. Забились мы с ней под корягу, друг-другу раны зажимаем, чтоб кровью не истечь! Хоть она и нечисть, а стрелы то одинаково в тело впиваются, и кровь у неё живая, тёплая. Хорошо хоть не срезни, у которых наконечники широкие. Меня добить хотели. Я-то в броне был, большой наконечник в кольчуге застрянет, вот тонкими, как иглы и стреляли, чтоб кольчугу пробивать. Эти глубоко колят, грани из стали калёной сделанны, зато вытаскиваются легко.

В том бою жена померла. Вместе с караваном сгорела. Больше в дом хозяйку не приводил. Так мы с Оськой с тех пор и милуемся. С той поры, что годы прошли, по мне видать, крепким мужиком стал, а она так и осталась молодой девкой. Детвора к ней привыкла, как купаться приходят, играют, но это когда свечерело. Русалки и днём могут, и солнце их не убивает, но не любят. Из глубины без надобности не выплывают. Всё-таки души у них тёмные.

Слегка светало. Лучи солнца уже разогнали тьму, предвещая день охоты. Я решил не ложиться после вечерне-ночного пьянства. Немного понаблюдаю как конюхи снаряжают коня. Не засыпая, пойду на охоту. Днём обязательно будет привал, там и наверстаю бессонную ночь. До полуночи пили, а потом моя русалка выплыла, в шатёр зазвала. Как знал, что спать не дадут. Рассветный мрак разорвал вопль:

— Эй воевода, сколько можно копаться? Я, друг мой, уморился дичь для вас загонять! — орал барон Цимлан, смотря на меня расплывающимся глазом и мча на перепуганной лошади.

Он полночи до этого грозно размахивал початой бутылкой, пытаясь всех отправить на охоту. Темнота его пьяному взору была не помеха, а потом он неожиданно замолк. Все думали, что уснул и до утра никого не потревожит, но не тут-то было. Мне оставалось только рот открыть от удивления. Цимлан был в умат пьян, в одной руке держал бутылку, а в другой охотничий лук. Колчанов стрел небыло как у него, так и на седле кобылы. Штанов и обуви на нём тоже не хватало, а одет он был только в нарядную, но измятую рубаху. Наверное, вылез из постели с девкой, по пьяному глазу схватил первую попавшуюся лошадь и отправился на охоту в сопровождении бутылки. Под действием горячительного, барон Цимлан слабо понимал происходящее.

Огромный кабан, таких, каких тут отродясь не водилось, нёсся за перепуганной кобылой. Раньше, чем окружавшие меня холопы завопили, здоровенный свин со всей ярости пнул ездовое животное клыками, почти выпотрошив, а барон Цимлан отправился в полёт, весьма лихо упав на шатёр хана Кимчака. Ткань выдержала, и без единой царапины летун сполз на землю. Кабан ещё раз выместил злобу на бедной кобыле, поддев клыками, и с такой силой дёрнул, что кусок грудины животного вырвало, оставив болтаться на шкуре солидный кусок мяса.

На шум и приземления Цимлана, откинув полог, вышел хан Кимчак, глянул на выпотрошенную кобылу, на меня, но не заметив каким-то чудом кабана:

— О! У нас мясо есть. Будет что жарить, если завтра ничего не добудем на охоте!

Величие фразы было под стать размеру алкогольного опьянения. Он с нами пил, и трезвым никак остаться не мог. Никогда не смогу понять, почему именно это первым пришло в голову степняку, при виде растерзанной лошади. Кабан отлично отреагировал на звук, но немного промазал. Огромная туша пронеслась рядом с хозяином походного жилища, вбежала внутрь, пробежала насквозь, выдрав сзади огромный клок ткани, и растворилась в утреннем тумане. Только визг девок изнутри, сообщил, что испуга много, но никого не покалечило. Когда такая туша пнёт, по-другому кричат.

Вот же скотина. Это я не о кабане, а о бароне Цимлане. И удаётся же всегда ему найти другим занятие, при том, что он сам в этом деле участия принять не может. Обстоятельства каждый раз разные, но у него это просто талант или врождённая способность.

Вот такие у нас тут места. За широкой рекой начинаются королевства, а за спиной двести вёрст леса от моего острога, и медведей больше, чем людей, пока первый град будет. А на юг, если ещё двести вёрст, то начинаются ханства. Тут всё так намешано. Земли богатые, купцы постоянно плавают, дань платят, но люди жить не хотят. Даже беглые к нам почти не приходят. Коли кто войной идёт, то опять через нас, а ещё камней много колдовских. Вокруг них всяко разное водится, да плохого происходит, чего в других местах не встречалось.

Уже почти три десятка лет все под ханом Темляком ходим, он эти земли под свою руку взял, клятву кровную приносить заставил, бровь резать, да на роду клясться, а потом его племянник сменил, опять бровь пришлось резать. Но в наши места лезть не торопятся. В столицах живут, смертно им тут очень. У нас, почитай, у всех талант есть к волшебству. Пусть и небольшой, но все мы свои, а ежели человек со стороны придёт, так его тёмнодушные первой же ночью погубят, коль один будет.

Подошёл барон Соковских, с сожалением глянул на пару симпатичных быдлянок, которые ещё минуту назад строили глазки, а теперь замерли, словно изваяния с открытыми ртами, перепугано уставившись на издыхающую лошадь.

— Ну что Белимир, тоже седлай, хотел я уединиться с красотками, но видимо откладывается. Придётся ехать на охоту. Цимлан снова всем дел нашёл. А хороши были девки, — и крикнув конюхам, пошёл к своему шатру.

По старым и строгим традициям местных деревень, они носили длинные юбки, чтобы ни при каких обстоятельствах чужой взгляд не увидел лодыжки, но сославшись на то, что здесь жарко, сняли с себя верхнюю половину одежды и продолжали выполнять свою работу, накрывая на стол и поднося вино только в одной строгой юбке.

Быдлянки давно сообразили, что после таких охот часто рождаются дети, да и работа по готовке еды для господ и уборке стола — это не в поле пахать. Женщины мало кому из господ отказывали, а если родится бастард, то одним малышом в семье больше, одним меньше, зато пара золотых, отданная щедрой рукой новоявленного папаши, может прокормить всю семью несколько месяцев при неурожае. Господа своим бастардам всегда что-то подкидывали, по крайней мере семья с голоду не помрёт. Да, они небыли наследниками, но частенько получали хорошее образование, девочки приданное, а мальчики рекомендацию в регулярную армию и возможность покинуть эту глушь, или по крайней мере не горбатить в поле.

Прыгнул в седло своего коня, и ещё раз глянул на барона Цимлана. Пьяный аристократ стоял в одной рубашке, глядя на всех осоловелым взглядом. Его поиски дичи завершились для меня отправкой на охоту, для хана — ремонтом палатки, а для многих быдлян — стиркой штанов, а он остался, как обычно, ни при чём. Оставалось только сесть на коня, слегка тронуть ему бока, обозначая, что надо скакать в погоню за кабанищей.

Говорят, что лошадь на строй латников, ощетинившийся копьями, не пойдёт. Это лошадь, девять из десяти кобыл именно так и поступят. Деревенская кобыла, привычная к труду и плётке да, но не боевой конь. Только один из двадцати коней готов стать большим, чем просто животина под задницей седока. Животное реагирует на твой голос, на легкое движение поводьев и шпоры. Редкая собака понимает тебя больше, чем боевой конь. Ни о каких шпорах в бок и речи не шло, да и небыло их у меня никогда.

Я слегка касался боков боевого друга, указывая куда надо скакать, а он делал всё сам. Конь был родной, сильный и преданный, мелкий по сравнению с теми, которыми щеголяли знатные гости, ещё и косматым, зато крепким и выносливым невероятно. Мне его из орды пригнали. Сколько мы с ним прошли. Настоящий товарищ. Единственный, кто в бою всегда будет рядом с тобой, понимает каждое движение и безошибочно готов следовать твоему приказу и даже больше. Невозможно коня натренировать переть на ряд копий и продавливать строй латников. Если этого нет в крови, то какой бы горячий жеребец ни был, он не сможет прыгнуть грудью на стальные острия, хоть надевай доспехи, хоть не одевай. Мой такой, который прыгнет. Не резвый, в преклонном возрасте, по лошадиным меркам, конечно, но настоящий сорвиголова конского братства. Ему доставляло удовольствие прорывать своим латным доспехом дыры в пехотном строю и топтать копытами глухие шлемы упавших врагов.

Так толь в гонке по ровной дороге мой старинный друг мог уступить молодым коням, но прошедший сотни боёв и охот мой верный друг знал, что делать, и имел опыта, пожалуй, не меньше боевого и охотничьего на целый табун молодых и горячих. Раньше, чем я успел сообразить, он меня понес на притаившегося в кустах секача. Как только заметил? И собаки не надобно. Кабан был огромен. Дикое животное рвануло на нас, пытаясь сбить скакуна с ног, выпотрошить живот и растоптать копытами всадника. Когда проскакиваешь сквозь строй пикинёров, а об нагрудник коня ломаются десятки копий, по моему щиту скребут наконечники пик, а панцирь и кольчуга принимает град случайных ударов, то главное не забыться, не потерять осторожность. Скакун тараном проходит сквозь строй людей, кольчуга коня касается земли, а с литого нагрудника соскакивают наконечники копий. Настоящий боевой конь никогда не прыгает, чтобы не получить удар в брюхо. Лошади, они как люди, и гораздо умнее собак. Псы делают как научили, а кони придумывают. Команд не давал. Мой верный косматый друг просто знал что нужно сделать.

Кабанищу заметил мой скакун, а я скорее почувствовал, чем увидел. Подлое и умное животное решило не убегать, а вначале выместить злобу на преследователях. Такое бывает. На нас неслась здоровенная туша, а мы понеслись ему навстречу. Бросил поводья, вцепившись в гриву, чтобы не мешать делать всё, что конь считал нужным. У нас была такая договорённость. Если хозяин вцепился в гриву, то мой боевой друг поступал так, как ему велели инстинкты и долгие годы тренировок и боёв. Мы прыгнули раньше, чем кабан понял, что его провели. Массивное тело лесного свина, готовящееся снести скакуна с ног пролетело под нами, ещё и получило тычок задними копытами в бок. Верпь не мог сразу остановиться, взрывая копытами дерн. Я оказался шагов на двадцать позади, а конь продолжил скакать бешенным галопом вокруг могучего хозяина подлеска. Выхватил лук и выпустил стрелу, впившуюся в бок зверя. Поняв, что фактор неожиданности утерян и сейчас ему предстоит драться уже с охотником, а не просто скинуть всадника и вспороть брюхо лошади, кабан глянул на меня сообразительными бусинками глаз и рванул в кусты.

Зверь наверняка не раз встречался с теми, кто хотел выпустить в него стрелу или посадить на копьё, и прекрасно знал, что с нами делать, а с кем ничего делать не надо, а стоит бежать. Если бы я был пешим, он не раздумывая набросился на меня и раздавил одинокого охотника, но конного догнать не так просто, а вот получить ещё одну стрелу можно наверняка. Всё это слилось в пару мгновений, и вторая стрела просто воткнулась в землю, где стоял кабан. Зная, что делать, мой боевой конь бросился следом, раздувая ноздри и проламываясь сквозь подлесок.

Опять погнал. Почти настиг и почувствовал, как в глазах свет начал сиять, словно солнцем слепит, мотнул головой, сбрасывая морок. Волшебных корней зверь будет. То-то он такой огромный да, и непрост. Хотел зрения меня лишить, но я-то из рода древнего. Моего прадеда князь не зря сюда, в самый колдовской край, послал на границе острог возводить. Силён он был очень в волшебстве, и дружину защищал от того, что нельзя мечом взять. У меня в сердце тоже есть источник волшебный, и в делах этих понимаю немного. Меня учили. Видя, что ослепить не удалось, зверь дёрнулся в сторону и бросился во всю прыть.

Какой великолепный, просто отличный секач. Его голова станет украшением любого замка. Повешу голову у себя в остроге, в столовом зале над камином, пусть смотрят. Все бароны обзавидуются. Я нёсся и нёсся, а лес становился всё глуше и темнее. Ах тыж, псячее отродье! Несколько бандитов били и раздевали старика. Вот что за жизнь! Опять выбирать надобно, — получить трофей, которому потом многие годы будут завидовать все окрестные дворяне, или спасти оборванца, который каким-то удивительным образом оказался посреди леса, а может, и просто старого бандита, которого решили побить его подельники. Был бы как барон, махнул бы рукой, быдляне мол, сами разберутся. Негоже о смердов руки марать, когда секач сбегает. Я Воевода, ратник, воин, а порядок на этих землях самим княже мне поручено держать.

Брать замки, отдавать команды на разграбление, вырезать побеждённых знатных целыми семьями, а после пьянствовать с дружинниками, посреди горящих деревень — это одно, а бросить старика с бандитами, когда ты можешь помочь, то другое. Спокойно наблюдал, как бойцы мяли деревенских баб и били морду их мужьям, объясняя, кто теперь у них новый хозяин, а тех, кто был против, на копья. А если защищал свою территорию, то врагов добивал и тех, кто не сбежал, вешал. Много на что насмотрелся. Смерть одного старикашки никак не трогала, а важен был принцип — буду ли я как Цимлан, оскотинившимся дворянином, готовым ради трофея и бахвальства бросить человека умирать на своей земле, или всё-таки ратник, который потом будет вечерами вздыхать и вспоминать какой трофей упустил, зато нищенку спас.

Глянул в след убегающему кабану, дёрнул поводья и представил, как завистливо бы смотрели на такое чучело гости, приходя ко мне в острог, но нельзя. Скакун всё понял и даже взглянул на меня глазом, мол, не пожалеешь ли хозяин? Конечно пожалею, а что делать? Пусть сейчас боевой конь был без кольчужного доспеха, а из оружия только сабля, охотничий лук и пара кинжалов, а тело защищала лёгкая кольчуга восточной работы, что должна укрыть от царапин об ветки и от случайного укуса хищника, но и там всего пятеро бандитов, здоровых мужиков с дубинами и ржавыми железяками. Лихой народ чувствами живёт. Знают когда можно, а когда бежать надобно.

Увидев меня, сразу всё поняли, не заставили марать об себя оружие и шмыгнули в подлесок, бросив избиваемого. Парочку из лиходеев можно было догнать и наказать, но зачем? Старик был избит и сам ходить не мог. Господа с той стороны реки, даже если бы опустились до согнать разбойников, то никогда бы не стали пачкать руки об умирающего нищенку. Но раз начал быть сегодня воином, то, наверное, до заката солнца им нужно оставаться, хотя что я вру, каким был, таким и остался. Иногда приходиться становиться знатным и вспоминать о своём происхождении. Не чтобы на весёлых пьянках симпатичную быдлянку на сеновал утащить, а чтобы соседи знали, как разговаривать, и что за мной сила. У нас тут приграничье, чуть слабину дашь, и на твои земли сразу желающие находятся. Перегнувшись в седле, схватил старика за тряпьё и подняв, перекинул перед лукой седла. Невольно поморщился, видя несколько капель крови, испачкавшие скакуна и штаны охотничьего наряда, повернул коня к лагерю, пустив в неспешную рысь.

Надо будет потом взять своих верных бойцов-следопытов, сойти с коней и уйти сюда, в этот лес, поздним вечером и пешком, прислушиваясь к каждому шороху, принюхиваясь к запаху дыма, прочесать эти места. Негоже, что здесь лихие люди завелись. Я с ними строго, как могу. Дороги должны быть чистые и безопасные, но разве за всеми уследишь?

Привёз старика, сгрузил, скинул с себя одежду, кровью перемазанную, и пошёл к реке обмыться. Холопы пока коня помоют, расседлают, да рубаху с портками чистые принесут. Не добыли зверя, так хоть выпили от души. Все владетели местных земель собрались, что в нашем дремучем колдовском краю живут. Целых четыре барона, хан и воевода за одним столом пьянствовать изволили. Воевода я скромный, дружины полторы сотни, да крестьян по землям с детьми и бабами не наберётся и тысячи. Но и соседи мои не сильно больше. Людей мало, места глухие. Здесь границы сразу трёх государств сходятся, и для всех мы окраина, глушь медвежья, бывает и так, что узнаём о том, что у нас теперь новый владыка, только когда гонец вести привозит.

Стоял по пояс в воде, мылся, а смотрю, девичий силуэт подплывает. Это моя русалка приплыла, но странно, солнце то во всю светит. Не любят они когда светло, хотя света не боятся. Видно дело важное. Ради миловаться, она темноты дождётся.

— Оська, а ты что здесь делаешь?

— Я про старика пришла спросить.

— Он тебе не нравится?

— Нравится. В том то и дело, нравится. Мне мало кто нравится. Ты мне нравишься, но я твою кровушку пила, чтоб силы восполнить, в себя принимала. Мы с тобой всеми способами повязаны. А вот он кто? Есть у меня чувство, только сказать не могу.

Чувствам моей подруги доверять привык. Я и сам понял, что у него, как и у меня, в сердце источник волшебный есть, но у кого тут нет? Без него в этих местах быстро сожрут, раз не свой. Это когда большим отрядом идти, а по одному совсем плохо. Вышли из воды. Маська одёжку мне подала, и на Оську косо глянула. Ревнует. Дохлячкой за глаза называет, но точно красоте завидует.

Дошли до шатра, куда я велел раненного отнести. Крепкий, немного смуглокожий, знатно истощавший. Одежда — одно рваньё, и не понять, как пошита и сколько носили. Вещей тоже нет. Или лихие люди украли, или вовсе не было, а может, суму не увидел. Простой нож, неместной ковки, с хорошего железа, в обмотках на ногах был спрятан. Он был без сознания. Побили его сильно, ещё из ран на боку и голове много крови вытекло.

Оська руки приложила, слушать хотела, но только головой мотнула, что ничего не понятно. Источник волшебный в сердце есть, но в наших краях это не невидаль какая. Есть такие, что в наши места специально приходят. В другом месте их колдунами да ведьмами держат, и всё непотребство на них сваливают. Корова издохла, засуха прошла, да жена от соседа забеременела, всё ведьма виновата, а то, что ведьма эта на другом краю деревни живёт и никогда в жизни ни коровы, ни соседки на сносях не видала, да кому это нужно? Вот и бегут к нам. Может и старик из таких?

— Как очнётся, так я расспрошу, — сказал своей подруге, а она чмокнула и к реке побежала.

Стоило выйти из шатра, услышал радостный окрик хана Кимчака. Он хоть и мелкий хан, как все мы тут, но степняк, и, если кто-то умеет конину готовить, так это он лучший. Конечно, сам у костра не стоял и мясо не резал, но командовал и внимательно следил. А сейчас он к столу звал. Подошёл и услышал вопль барона Цимлана:

— Воевода, а где кабан? На оборванцев начал охотиться? Ты его есть собрался?

Всё в шутку, всё подружески, но в каждом слове издёвка. Вот такие они, на той стороне, где королевства начинаются. Постоянно с ними то дружим, то воюем. Крестьяне от них бегут, поборы у них злые, ещё нельзя на баронских землях охотиться, да ягоды с грибами просто так, без налога собирать. Хоть и пьем вместе, но может завтра война. Как обычно получат они по своим знатным жопам и уйдут за реку, а потом опять дружить станут. На мечах у них не получается, так языком всегда поддеть готовы. Я только хмыкнул. В слова Цимлана победить — это мастером надо быть. Стоило подумать, как барон, разойдясь не на шутку, ещё и не сильно протрезвев, добавил:

— Конина, она жесткая. Куда кабана дел, есть-то что будем?

Вот это он зря. Хан Кимчак, конечно, улыбнулся дружеской шутке, но глянул ой как недобро. Я подошёл к костру, сел рядом со степным правителем прямо на землю, специально, как он, скрестив ноги. Оторвав немного лепёшки, положил на неё кусок конины и спокойно ответил:

— Кабана я отпустил. Зачем нам столько мяса? Мы вроде твою кобылу есть собрались? Не будет лучшего куска, чем кобылица, степняком приготовленная.

Специально сказал кобыла, а не конь, подчеркнув, что пьяный аристократ не на своём жеребце охотничать изволили, а первую попавшуюся животину в лес погнали, лишь бы седло было. Он такой пьянущий был, что хоть на корове, главное, чтоб под уздой. Попался барон за свой язык. Понял, что лишнего наговорил, но оправдываться — только портить, и заткнулся, сделав вид, что на еде сосредоточился. Войной за разговоры не пойдут, но, если случай будет, припомнят обязательно, а вот я за свои слова получил одобрительную, еле заметную улыбку. Хан вытащил кинжал и указал на самый лучший кусочек, который, по его мнению, я съесть следующим должен. Кивнул в ответ. Так дружба и рождается. Пока не воюем, пить вместе с баронами будем, а случись чего, я о помощи просить точно к Цимлану не побегу.

Поели, выпили, затем я там спать и завалился. Почитай, день не спал, а только пил, любил, да кабанов по лесам гонял. Вечером заглянул к старику. Он всё также был без сознания. А потом меня опять позвали. Мы на охоту собрались, важные государственные дела обсудить, все хозяева земель местных вместе, а потом… Забыл я конечно о старике совсем, да и куда он денется? Уйдёт в лес? Только забот меньше, а в остроге останется, то от одного рта с нас не убудет.