В тумане

Чем больше я провожу времени на этом свете, тем более принятые общественностью нормы начинают казаться мне странной и в большинстве своём ненужной посредственностью. Боюсь даже представить, сколько людей говорят о ценности жизни, что дороже неё в нашем мире уж вряд ли что-то и будет. Я не имею права говорить, что они заблуждаются, хотя это, несомненно, так, но не узревшему даже ничтожный клочок истины человеческому существу просто невозможно донести иное мнение. Ибо она, настоящая природа, столь явно отличается от того, что мы привыкли видеть вокруг себя, что, не узрев этого, даже самые взбудораженные умы не в силах представить себе её. Полагаю, именно эту истину доктор Реймонд и называл виденьем Великого бога Пана. Стоит признаться, я и сам большую часть своей жизни придерживался этой точки зрения; не знаю, было ли то навязано мне окружением, или, едва появившись на свет, наше сознание само определяет свой ориентир, но так или иначе я более не являюсь приверженцем этого. Однако, хоть и говорю о сём, мне самому ни разу не приходилось узреть правду, за что, несомненно, стоит возблагодарить судьбу. Я услышал её со слов одного молодого человека, которого, как мне кажется, больше нет в этом мире, и, думается, она изменила меня до конца самих дней.

То, о чём я собираюсь поведать, произошло ещё во времена, когда я работал семейным врачом в поместье Эшкрафтов. Один бог знает, когда этот род начал свое существование, ибо в корнуолльских церквях упоминания о них датируются двенадцатым веком! Мне несказанно жаль отца семейства, ибо на нем в этом веке окончится основная линия, оставив миру лишь грязные ветки. Когда я пришел на работу, их древнее поместье на высоком берегу океана населяло десять человек, ибо кроме мистера и миссис Эшкрафтов в нем жили их родители; две сестры главы семейства; сестра миссис Эшкрафт и единственный отпрыск рода — Артур Эшкрафт. Меня наняли по причине того, что кроме их единственного сына, ни сама Джейн Эшкрафт, мать Артура, ни две сестры Дэвида, его отца, то есть единственные прямые потомки их предков, не могли завести ребенка. Мне так и не удалось найти причину столь странного недуга, хотя я и перепробовал десятки разных видов борьбы с бесплодием. И даже несмотря на это, я приглянулся старейшинам рода и стал их семейным врачом, а когда они поняли, что кроме Артура их кровь уже не найдет продолжения, они направили все свои силы в воспитание десятилетнего юноши.

С самого детства он крайне зависел от общества, более всего лелея публичные обеды в поистине исполинской столовой, уставленной древнеримскими скульптурами. Он не мог терпеть одиночества и пребывал в компании своих подданных круглые сутки, оставляя их разве что в те моменты, когда сон овладевал им. Стоит ли мне говорить, что как только ему исполнилось шестнадцать лет, а Джейн и Дэвид Эшкрафт стали отпускать его в город, Артур стал завсегдатаем большинства таверн Кингсбриджа, а чуть погодя и незавидным выпивохой, которого чаще видели пьяным, нежели протрезвевшим. Я все реже стал видеть Артура из-за его новых увлечений, хотя и оставался в усадьбе до глубокой ночи. Однако как бы я ни старался донести страшим, что если они хотят сохранить чистоту своей крови, им стоит пресечь столь разгульную жизнь сына, ни Джейн, ни уж тем более Дэвид не слушали меня. Дошло до того, что за очередную попытку вразумить Эшкрафтов меня едва не выгнали из дома. Тем временем Артур вовсе перестал появляться в доме, бог знает где ночевал он и пропивал семейные деньги, но я отчётливо помню, что однажды тот более четырёх дней шлялся по городу, и его находили спящим в самых разных местах.

Кажется, он никогда не бывал лишён компании даже в обычные дни, что уж говорить о праздниках, во время которых Артура можно было хоронить заживо, ибо тот сам уже проспиртовался. Разумеется, такое положение дел меня не устраивало, ибо я рос вместе с мальчиком, и тот был сыном в какой-то степени и для меня. У нас с ним были хорошие отношения всю жизнь, вплоть до последних дней, ведь доверить правду он смог только мне, но увы, я никак не мог на него воздействовать. Он умирал на моих глазах, как морально, так и физически, а когда я его спрашивал:

— Неужели ты не любишь свою жизнь, Артур, раз так поступаешь?

Тот неизменно отвечал:

— Ценнее жизни в этом мире для меня ничего нет, и я хочу прожить её так, чтобы скука и одиночество ни на секунду не сомкнули на мне свои оковы…

Тогда он сам ещё был слеп. Кто бы мог подумать, что пьяница и избалованный дебошир откроет себе правду о жизни, которую не смогли обуздать даже философы Античности.

Следующие два года в течении жизни Артура ничего не поменялось, и я сразу перескачу на момент, когда меня срочно вызвали из трехмесячного отпуска. Право, тогда я отдохнул более двух месяцев и ни в коем случае не жалуюсь. Вскрыв конверт, я не поверил своим глазам. Артур был пойман на попытке самоубийства… Ранним утром, когда дворецкий пришел в комнату юноши с целью его разбудить и не обнаружил его там, хотя Артур уже более недели никуда не выходил, то почуял неладное и решил проверить сад. Возможно, тогда жизнь Артуру спасло то, что дворецкий был крепким мужичком, способным перетащить за раз несколько мешков зерна. Он нашел молодого человека стоящим у самого обрыва, у подножья которого бесконечные волны разбивались об острые камни, кои несомненно раньше были клыками великанов. Дворецкий силой оттащил Артура от края и запер в безоконной комнате на первом этаже, где ему ничего не угрожало. В тот же вечер я прибыл в усадьбу.

Собравшаяся у двери семья ждала меня. По их словам, Артур не хотел никому ничего говорить и требовал, чтобы я был единственным свидетелем его излияния. Тяжело представить, что, входя в комнату, я пребывал в полной слепоте, но уже через час, выйдя оттуда, прозрел до конца своей жизни. Природа сыграла жуткую шутку с нами, ведь как оказалось, чтобы возвыситься нужен лишь проводник и единый момент, а чтобы сгнить изнутри — долгие годы; но люди все равно выбирают второе, даже не задумываясь об истинном значении этого выбора. Я вошел в комнату человеком, а вышел безнадёжным грешником. Не думаю, что увиденное и услышанное мной в этой комнате, освещённой керосиновой лампой, знакомо моим читателям, и пусть их за это благословит Бог. В этом сумеречном помещении не было ровным счетом ничего, кроме двух стульев и одного человека, ранее бывшего Артуром Эшкрафтом. С самого первого момента я почувствовал, что не знаю того, кто сидит напротив меня. Все манеры его поведения сменились до неузнаваемости, и только внешность выдавала в пришельце человека, известного мне уже более десяти лет. Я присел напротив него, в то время как Артур не отрывал взгляда от пола. Здесь началась исповедь, смысл которой я не могу передать, ибо я не проводник, но которая способна направить тысячи заплутавших людей в лоно истинных ценностей.

— Прошу, присядьте мой дорогой друг, — прошептал Артур. — Пусть моя новая манера речи не смущает вас, ибо я не хочу, чтобы Он услышал меня раньше, чем я сам к нему приду. Вы можете задавать любые вопросы, и я отвечу на каждый из них, но даже не пытайтесь отговорить меня от моего плана. Позвольте мне рассказать всё, что произошло со мной за последние два месяца, и, быть может, все ваши вопросы сживут себя сами. Вы должны знать, что ещё три месяца тому назад я был даже не животным, а лишь изуродованным подобием человека. Я не знал граней, а шум и алкоголь были моими вечными спутниками. Я говорил, что люблю жизнь, что она дороже всего для меня, но теперь это не так. Сам того не желая, я смог открыть глубочайшую тайну человечества – нет – Природы! Самого вселенского закона! Всё это началось ранним весенним утром, когда я возвращался из Кингсбриджа. Я шел через Бригскилькие поля, лежащие к северу от нашей усадьбы, и на том бесконечном ковре, сотканном из розовых тюльпанов, меня застал туман. Не мне вам рассказывать о туманах в наших краях, но тот – он был иным. В его бесконечных закоулках мне показалось, что прежде извечную тишину нарушил звук. Та мелодия… Она исходила из инструмента, которого нет ни в едином оркестре привычного нам мира заблуждений. Эта музыка — глашатай правды, и все бесчисленные легионы и колонны истины имеют при себе этот причудливый инструмент.

Невообразимые модуляции завладели мной полностью в то утро и приказали пойти за ними. А дальше произошло то, что я могу описывать сотни часов словами, которых вы не поймёте. Мне подвластно рассказать вам всё, но будет ли в том толк? Вы слепы, я могу лишь стать проводником для вас, проводником к правде, которую я узрел по чьей-то высшей воле. В том доле истины мне открылось всё, что терзало меня. Наверное, я больше никогда не увижу того света, что своим напором растворяет туман, того танца фавнов и тритонов, не услышу более той мелодии, ведь сам стану ей. В том месте, в тот самый день я умер, чтобы переродиться в Истину.

Я проснулся, когда туман более не накрывал поля шелковым одеялом. И мои глаза посмотрели на них иначе, ведь там, где я ранее видел обычные травы, теперь стелились швы великой робы, которую сшили сами боги Земли. На месте холмов и впадин смиренно почили тайные сборища нимф и дриад, а где прежде росло скорчившееся от старости дерево, ныне была усыпальница пожилого сатира. В каждом еще не раскрывшемся бутоне спала фея, а журчание молодых ручейков навевало мне воспоминание о музыке, взбудоражившей меня час, день или, может, целую вечность назад. Я шел домой бездумно, но в то же время мечтал о силах, которые чужды любым ученым мужам. Этот день стал вторым днем рождения для меня, и я буду чествовать его все те эоны, которые проведу на свете. Когда я вернулся домой, шумный город больше не притягивал меня. Более того, теперь лишь ночь стала моим компаньоном, ведь только под ее гнетом туманы спускались с недосягаемых небес, чтобы стать дверью для меня. Я не посещал Кингсбридж с того дня, и даже родных видел лишь считанные разы. Днём я пускался в грёзы, придавая плоть своим мысленным видениям, а ночью выходил прочь из усадьбы, к самым дальним границам наших владений.

Так прошли долгие два месяца, пусть для меня они и пролетели единым мгновением. С течением времени я начал замечать, что люди не только стали мне противны, но откровенно пугали. Признаться, когда этот громила Винсент оттащил меня от обрыва, я думал, что тот несет меня в сам Тартар. Даже сейчас меня терзает страх, хоть я ни разу и не взглянул на вас. Всё дошло до того, что одной ночью я ощутил страх в самом сердце поля, где кроме меня отродясь никого не бывало. Я долго думал, откуда пришел тот ужас, пока не появилось осознание, что я тоже человек. Филлипс, друг мой, я боюсь самого себя! Другой страх из другого мира, который не настигал меня даже в те моменты, когда я пролетал за стену Гипноса! И когда в агонии ужаса я обратился к Нему за советом, он поведал о том, что самому мне быть частью его армады. Я переродился душой, но моя оболочка, то, что страшит меня, все ещё прежняя. И мне всего лишь надо избавиться от неё, чтобы стать частью секрета, который стал смыслом самого меня. Прошу, Филлипс, если вы так лелеете своего Артура, дайте мне уйти, ведь каждая секунда в этом теле сродни ледяному озеру предательства. Я рассказал вам всё, но, разумеется, вы мне не верите, но прошу, исполните моё последнее желание. Взгляните в мои очи. В последний раз, прежде чем я буду играть ту причудливую мелодию в легионах Пана…

Спустя мгновение я выбежал из комнаты, не проронив ни слова, даже не подав виду лицом. Но внутри я был другим, и едва ли уже буду прежним. Когда меня окружили родные Артура и начали свои бесконечные расспросы, мое сознание на секунду застыло, прежде чем сказать, что у Артура на фоне обострившейся тяги к алкоголю появились незначительные, не имеющие решительно никакой плоти, суицидальные мысли, и что им вовсе не о чем беспокоиться. Я даже предложил названия каких-то медикаментов, которые могли ему помочь, после чего быстро удалился восвояси. Разумеется, это все было ложью. Сие происходило более десяти лет назад, но я так ничего и не услышал о семействе Эшкрафтов с того дня, ведь я сбежал из Корнуолла вместе со своей семьей. Мы не остановились ни в Лондоне, ни даже в Манчестере, ведь Эшкрафты имели родственников по всему королевству. Я нашел покой только за океаном, и уже никогда не вернусь в родные края. Вместе с местом жительства я поменял и мировоззрение, ибо повстречался с проводником… Наверное, меня хранит от участи Артура лишь ответственность за свою семью, которой у него никогда не было, и то, что самолично я не видел истины, лишь её тень…

Но что же всё-таки заставило меня бежать прочь из Королевства? Что ныне является мне каждой ночью бестелесным призраком? Почему я принял решение убить Артура, по сути, своими руками, не предупредив его родственников? В тот вечер, после своих последних слов, он впервые оторвал взгляд от пола и устремил его на меня. В то мгновение я даже не смел предположить, что прозрею за одну-единую долю секунду. Ведь истина отразилась в его глазах — ничтожная её крупица, которых тысячи и миллионы в мире его грёз, но она одна сияла ярче солнца и, мне показалась, озарила ранее сумрачную комнату. Я услышал ту мелодию и тот смех, которые ещё долгие часы звучали в моих ушах… Однако настоящей причиной был силуэт того, чей смех я слышал и кто запечатлелся в очах Артура до конца жизни — те бараньи рога на фоне тысяч разноцветных солнц…