В вагоне первого класса, или О любви

Поезд качало из стороны в сторону и дергало на рельсах немилосердно. Этот перегон почему-то отличался этим особенно среди прочих. Мягкий плюшевый диван несколько смягчал толчки – комфорт первого класса, которого были лишены пассажиры зеленых вагонов, а к бортовой качке лейтенант давно привык. Хуже было другое. Вдобавок к нестерпимой дневной августовской жаре в купе расположился архиерей, распространявший особенный кислый уксусный запах.

Архиерей молча сидел под бронзовой табличкой, строго-настрого запрещавшей курение, и не снисходил до общения с лейтенантом. Возможно, причиной неприязни было то, что при встрече лейтенант проигнорировал протянутую ему для поцелуя руку. Осуждающий взгляд, изредка бросаемый из-под кустистых бровей, словно говорил: «Нет, голубчик, ни по чину, ни по возрасту тебе не полагается ни ехать первым классом, ни общаться высокопоставленными особами!»

Хуже одиночества – только одиночество вдвоём. Чтение последнего номера «Русской мысли» не помогало. Размякшие от жары мозги ворочались вяло. Хотелось раздеться до исподнего и лишний раз ополоснуться в умывальнике, но под взглядом сурового священнослужителя это стало совсем неудобно.

Когда же лейтенант уже в сотый раз припомнил, что Христос терпел и нам велел, что русский человек по своей природе терпелив, а терпение всё превозмогает, и что претерпевший же до конца спасется, и когда он уже покорно смирился со своей тяжкой участью до конца путешествия, неожиданно пришло спасение. К архиерею прибежали суетливые служки, ехавшие, должно быть, где-нибудь в третьем классе: «Подъезжаем, владыко, подъезжаем!»

На станции Борки архиерей важно и торжественно покинул купе, бросив искоса прощальный кивок случайному попутчику.

«Благодарю Тя, Господи Боже мой, яко не отринул мя еси грешнаго!» – возликовал лейтенант.

– Двадцать минут стоим, ваше благородие, – сказал заглянувший в купе проводник.

Лейтенант вышел из вагона и энергично зашагал по низенькому перрону, разминая затекшие ноги и спину. Из степи и полей слышался оглушительный треск кузнечиков или цикад (лейтенант был несилён в зоологии), такой, что почти заглушал шипение паровоза и людской гомон. Лейтенант с одного взгляда оценил рельеф окружающей местности, наметил возвышенности, удобные для размещения артиллерии, рубежи для обороны, прикинул направления возможных атак кавалерии… Сделал он это по привычке, усвоенной по совету великого Наполеона: изучать на предмет возможных в будущем военных действий любую местность, где даже случайно придется находиться. Тут же лейтенант сам себе мысленно усмехнулся: ну какие военные действия возможны в самом центре Империи, откуда хоть три года скачи – никуда не доскачешь, где последние войны навсегда закончились два или три века назад, где мирное житьё поселян теперь надёжно обеспечено армией и флотом Империи, твёрдо охраняющими священные рубежи…

Со звонком он прошёл в вагон и спросил проводника, какая следующая станция. Тот ответил:

– Мерефа, ваше благородие. Там мало стоим. А потом уже сразу – Харьков.

Вернувшись в купе, лейтенант долго и с наслаждением плескался тепловатой водой в умывальнике. Потом сидел у распахнутого окна в расстегнутой сорочке и с наслаждением ловил набегавший воздушный поток, будучи уверен, что ему никто не помешает, по крайней мере, до Харькова.

Однако уже на следующей станции он услышал, как проводник в коридоре говорит кому-то угодливым тоном: «Пожалте сюда, в третье!»

В дверях купе показался очень высокий – вершков десяти росту – господин средних лет в шляпе и в летнем костюме с каким-то щегольским галстуком.

– Здравствуйте, – сказал новый попутчик, мягко улыбнувшись, – надеюсь, я вас не стесню?

Голос у него был низковатый и очень приятный. Лейтенант поднялся с малинового плюшевого дивана, оказавшись на два вершка выше своего визави:

– Ни в коей мере.

Господин протянул руку:

– Алехин...

– Шмидт… Лейтенант Шмидт. Дмитрий Николаевич.

Они пожали друг другу руки.

– А вас как по имени-отчеству?

Господин с запинкой, словно какое-то на мгновение задумался, ответил:

– Павел Алексеевич. Помещик.

Алехин закинул в сетку свой небольшой саквояж, повесил на крючок шляпу, сел на диван и зачесал назад растрепавшиеся довольно длинные волосы, каштановые с легкой рыжиной. Голубые глаза с легким прищуром с неуловимой насмешливостью ожидающе смотрели на лейтенанта. Тот решился прервать затянувшуюся паузу:

– Вы из местных помещиков?

– Нет, – улыбнулся господин, – я не из харьковских, а из воронежских Алехиных. Так что, ради бога, не назовите меня случайно Алёхиным. У нас это считается несмываемой обидой.

– В таком случае, и вы не назовите меня случайно Димитрием. Я тоже этого не люблю.

Алехин насмешливо прищурился, кивнул, затем вынул из кармана записную книжку и сделал в ней карандашом какую-то пометку.

– А вы, Павел Алексеевич, случаем, не писатель? – поинтересовался лейтенант.

– Ну кто же у нас в России теперь – в эпоху всеобщего распространения грамотности – не писатель! – улыбнулся Алехин. – Вот и вы, признайтесь, тоже небось пописываете?

Лейтенант неопределенно кивнул:

– Вы отчасти угадали, но только отчасти.

– И что же вы пишете? Печатаетесь?

– Морские рассказы. Мечтаю их когда-нибудь напечатать. А печатаюсь пока в «Морском сборнике»: там уже две мои статьи по вопросам будущего минного оружия. А вы?

– Я тоже, было дело, печатался, – усмехнулся Алехин. В ответ на настойчивый вопрошающий взгляд собеседника он добавил:

– Например, в «Осколках», если помните такое издание… Под псевдонимом, разумеется.

Он замолчал и посмотрел в окно, как бы прерывая начатый разговор, и лейтенант не решился настаивать на продолжении темы. Повисла долгая пауза, заполненная перестуком колёс. Вдруг Алехин поднял указательный палец, взглянул куда-то в потолок и важно изрёк:

– Запрещаются азартные игры в карты и всякие другие. Запрещается участвовать в азартных играх и способствовать им.

Алехин вопросительно воззрился на своего визави. Лейтенант с напускной серьёзностью возразил:

– Но если игра служила забавою или отдохновением с друзьями, то…

– Вины нет, – закончили оба хором и понимающе улыбнулись друг другу.

Алехин достал из саквояжа колоду. Лейтенант вытряхивал и перебирал из кошелька все медяки, а Алехин сходил к проводнику и разменял на медяки рубль. До самого Харькова попутчики весело играли в пикет.

Стоянка в Харькове была долгой – там перепрягали паровоз. Пассажиры отправились обедать в вокзальный буфет. Лейтенанту показалось, что Алехин напряженно оглядывается по сторонам, словно боясь встретить неприятных знакомых. Но никого, по видимости, не заметив, попутчик успокоился.

В буфете уселись на венских стульях за стол, накрытый чистой белой скатертью. Картина на стене изображала толстомордого господина, пригубившего рюмку водки пред уставленным разнообразной снедью столом, и полового, услужливо склонившегося к нему в ожидании распоряжений. Перед ними мгновенно также возник половой – пожилой, бородатый, в чистой белой рубахе, подпоясанной алым шнурком, – выливая копия изображённого на картине. Алехин с лейтенантом заказали по порции селянки и закуски. Выпили водки, закусили селёдкой с зелёным луком.

За обедом заговорили о еде. Алехин с глубоким знанием дела рассказывал о разнообразных блюдах, правилах их приготовления и употребления, театрально-восторженно демонстрировал ощущения от их волшебного вкуса. Лейтенант смеялся до слёз и то и дело снова подзывал полового, чтобы заказать так смачно описываемое собеседником блюдо. (Слово «смачно», с ударением на последний слог, он также позаимствовал у нового знакомого). В итоге, в ходе обеда съел вдвое больше, чем собирался. Да и выпил, кажется, значительно больше, чем обычно, в чём и признался своему спутнику. Тот в ответ лишь мягко улыбнулся:

– Вот и я сейчас вначале тоже совсем не хотел есть, вернее сказать, не испытывал чувства голода. Перед отъездом мои хозяева по своему обыкновению – по-малороссийски – обильно накормили меня в дорогу. Однако же, и здесь я ещё раз с удовольствием отобедал. Хорошая еда подобна музыке: это одно из немногих удовольствий, которые редко сопровождаются последующим сожалением. А в отличие от музыки она вполне доступна всем нам – господам средней руки.

– Но разве неумеренность в еде не приводит к последующим сожалениям, – спросил лейтенант, – скажем, от несварения или от тучности?

– Приводит иногда, – кивнул Алехин, – но мой медицинский опыт показывает, что люди убивают себя раньше всевозможными другими способами, далеко не исчерпав возможностей своей пищеварительной системы. Нервы. Бессмыслица существования. Скука. Они убьют человека раньше, чем это успеет сделать водка. А чаще всего они действуют заодно вместе с водкой.

– Так вы, Павел Алексеевич, врач?

– Да, я врач… А помещиком, если можно так называть, я стал всего три года назад и не здесь…

Алехин снова замолчал, словно не желая продолжать.

Когда поезд тронулся, и мимо проплыл вокзал, остались вдали купола харьковских церквей, Алехин вдруг заметил:

– Какое неблагозвучное название – «Харьков»! Удивительно, что у нас его ещё не переименовали в какой-нибудь «Мироносицк». Впрочем, и жизнь в Харькове, кажется, достойна названия города.

– Вы не любите Харьков?

– Не люблю, – признался Алехин, – хотя меня очень многое с ним связывает…

У лейтенанта от выпитого за обедом клубились в голове странные мысли, которыми захотелось непременно поделиться таким с приятным и понимающим собеседником.

– Вот мы с вами за обедом говорили… говорили о еде и связанных с ней удовольствиях… и… неприятностях, – начал лейтенант сбивчиво и заметно громче обычного, – но ведь есть же и другие удовольствия, за которые нам приходится расплачиваться. Вот, например, любовь… Если вы не против, я сейчас хочу вам рассказать… рассказать… о своей…

Он замолк, подбирая слова. Алехин в ответ откинул со лба назад свои длинные волосы и насмешливо пропел довольно приятным баритоном, точно по нотам выводя мелодию:

– «Я хочу вам рассказать, рассказать, рассказать, шли девицы в лес гулять, в лес гулять, да! Шли они лесочком, тёмным лесочком, тёмным лесочком, да повстречались со стрелочком, да со стрелочком молодым!»

– Если вы не хотите меня слушать… – лейтенант отвернулся к окну.

– Простите, ради бога, не сердитесь на меня! – сказал Алехин с легкой извиняющейся улыбкой. – Я всё-таки старше вас, и о любви знаю не понаслышке. По собственному опыту, довольно раннему, иногда сладкому, иногда горькому. Как врачу мне приходилось лечить сифилис и другие дурные болезни. Статистика по ним у нас удручающая, уж я-то это хорошо знаю. И меня всегда удивляло и поражало, почему у нас называют одним словом и плотскую любовь, и душевные чувства и переживания по поводу отношений мужчины и женщины. Когда мне нужно лечить последствия плотской любви, я к этому отношусь спокойно. Как врач. Душевными же страданиями обычно со мной пытаются поделиться дамы старше некоторого возраста. И при этом они делятся своими переживаниями так нарочито, так экзальтированно, что слушать их всегда противно. Весь стол мне закапают слезами. Они не понимают простого обстоятельства: что для них представляется трагедией, на самом деле повод лишь для комедии или водевиля. Обычные же люди, как правило, страдают молча. Держат свои страдания внутри.

– А почему они страдают молча, вы не задумывались? – вскипел лейтенант. – Да потому что им не с кем поделиться! Не с попом же на исповеди, прости Господи, говорить о такой тонкой материи! Человеческому существу свойственно делиться сокровенным с другим таким же человеческим существом. В котором он видит своё другое Я. Это же так естественно! Но при этом каждый должен быть уверен, его исповедь останется без последствий. И что прикажете ему делать? Я увидел в вас, случайном попутчике, человека, способного понять… И когда мы через несколько часов расстанемся и, скорее всего, никогда более не встретимся. Мне показалось, что мне не придётся впоследствии жалеть о своей откровенности и мне захотелось… Простите! – лейтенант отвернулся к окну.

– Это вы меня простите, ради бога, – сказал Алехин, – не обижайтесь! Я вас выслушаю и обещаю, что не буду смеяться и никак не нанесу вам вреда. Расскажите мне, пожалуйста, вашу историю!

Лейтенант искоса взглянул на собеседника. У того во взгляде выразилось столько искреннего интереса и неподдельного участия, что вспыхнувшие было гнев и боль мгновенно испарились, хотя и прежней решимости рассказывать уже не было. Тогда Алехин сказал:

– Я, пожалуй, вам помогу начать и для этого расскажу вначале свою собственную историю. Она незамысловата и для человека постороннего, вероятно, не представляет интереса, но вам я всё-таки расскажу. Выслушаете?

Лейтенант кивнул.

– Я сейчас еду домой из довольно странного путешествия. Я ездил из своего имения под Москвой в Харьковскую губернию. В Сумской уезд… Вы, кажется, обратили внимание, как я в Харькове оглядывался по сторонам? Не знаю в точности, что вы подумали, но нет, я не преступник и не беглый кассир. Просто мне не хотелось, чтобы меня здесь случайно узнали. Никто не знает, что я сейчас поехал в эти места. И в дороге я назывался вымышленным именем… И я никак не предполагал, что кому-то об этом стану рассказывать… Это так странно – шесть или семь лет спустя приехать в места, где был когда-то счастлив. Поверьте, не стоит этого делать, если вам дороги ваши прежние светлые воспоминания. Там у меня были знакомые… Одна семья, в которой росла очаровательная девушка. В ней было обаяние юности, только лишь и всего, но ей почему-то казалось, что у нее есть другие таланты. Теперь их семья осталась прежней… почти. А я изменился. Мне хочется верить, что изменился в лучшую ли сторону, но в любом случае, я уже не прежний. А очаровательная девушка за прошедшие годы растеряла очарование юности. Можете считать это мужским эгоизмом, но мне трудно назвать это изменением к лучшему. И наше возможное сближение, которое тогда казалось таким реальным, стало невозможным. Так два поезда, которые встретились на разъезде в степи, случайно оказались близки друг другу. А через несколько часов они уже в сотнях верст друг от друга, вокруг них всё другое. Разъезд остается тем же, но уже не имеет того прежнего обаяния, которое было в момент встречи тех двух поездов. И вот один из поездов возвращается на прежний разъезд в степи. Он уже другой. На нем другие пассажиры, возможно, даже другой машинист. И полная луна так же светит над станцией, и фонари семафоров краснеют и перемигиваются по-прежнему, и поют цикады… Но там нет того, второго, поезда. Но даже если, по невероятной случайности, там вдруг окажется тот, второй поезд, то и он тоже уже совсем другой, с другими пассажирами и машинистом, и едет он по-прежнему совсем в другую сторону… Я вас, кажется, совсем заговорил и совсем запутал? – с грустной улыбкой спросил Алехин.

Лейтенант энергично закивал, но как будто не в ответ на заданный вопрос, а в такт собственным мыслям.

– А теперь расскажите мне, пожалуйста, вашу историю! – попросил Алехин. – Вы, кажется, хотели говорить о любви?

Лейтенант снова кивнул. Потом долго собирался с мыслями и начал:

– Моя история совсем не похожа на вашу, хотя она тоже печальная. И она тоже про очаровательную девушку, которая… Знаете, Павел Константинович, о чем я думал, слушая вас? Только, пожалуйста, не обижайтесь! Я думал не столько о любви, сколько о железной дороге.

Алёхин удивленно засмеялся:

– Вот уж не ожидал!

– Не смейтесь, прошу! Моя история тоже происходила частично на железной дороге. Вот вы говорили о поездах, которые разъехались навсегда. Для вас это символ разлуки. А на самом деле, у нас только в поездах и можно встретить человека, если это не ваш близкий сосед. Подумайте, как огромен земной шар! Как много на нём пустых, совершенно безлюдных земель и морей! И как мал на нём человек! Мы – люди – занимаем ничтожную долю пространства, и, если нам кажется, что нам тесно, то это оттого лишь, что мы стремимся друг к другу, жмемся друг к другу в наших тесных городах. Но между городами – огромные пустые пространства! Здесь Россия подобна океану, а поезда на наших железных дорогах – кораблям. Путешествуя в поездах, мы оказываемся тесно прижатыми друг к другу, совсем, как мы с вами сейчас. И тут между нами завязывается общение. Общение, которое стало бы невозможным, отойди мы на сотню саженей от железной дороги!

Я благодарю Бога, что моя служба позволяет мне много ездить с места на место. Мне много приходится ездить из Севастополя в Петербург, иногда в Москву и в другие города. Я всегда по возможности езжу первым классом и на этом не экономлю. И за это судьба, бывает, подкидывает мне интереснейших попутчиков. Вот и с вами, я считаю, мне повезло.

Алехин с полуулыбкой наклонил голову, а лейтенант продолжил:

– И её – девушку, про которую я хочу рассказать, я тоже встречал в поезде, и даже не раз, хотя и познакомился с ней в городе. Поэтому мне выпало наблюдать изменения в ней, так сказать, в процессе, отдельными эпизодами. И от этого моя история стала… Нет, не менее печальной, но менее трагичной, что ли… Но лучше я вам расскажу всё по порядку. Это история началась два года назад с небольшим. Тогда весной на Пасху я только что был произведен в лейтенанты. Служил я в Севастополе. Вы представляете, что такое весна на юге, в Крыму?

Собеседник улыбнулся и молча утвердительно кивнул.

– Я не умею описывать природу, цветение слив и вишен, и всё такое. Скажу только, что в душе весна отдается особым настроением, которым природа буквально предписывает, заставляет любить. На что оборотится эта любовь – дело случая. Но если уж вспыхнет, так назад пути нет!

Послали меня в ту пору с поручением в штаб бригады в Симферополь, и там я встретил её! Почему именно она, спросите вы? Да потому! Просто мой взгляд упал на неё, и капкан, поставленный Природой, захлопнулся. Я всегда считал, что мне нравятся шатенки с зелёными глазами. Она же была темноволосой с тёмными глазами. Причем глаза у нее, кажется, чуть-чуть косили, хоть так и нельзя говорить о любимой девушке, но эта чёрточка тогда показалась чрезвычайно милой. Я считал, что мне по типу нравятся польские женщины. У неё же в облике было, скорее, что-то слегка татарское. Она была тогда ещё гимназисткой. В выпускном классе. Я встретил её на Долгоруковской улице. Она как взглянула на меня, так, должно быть, подстрелила глазами. И я ринулся к ней без тени робости и сомнения! Почему? Да потому что чувствовал себя вправе! Не мне судить, насколько уж я красив, но я в то время определенно чувствовал себя красавцем. Пожалуй, я действительно был хорош в новенькой с иголочки форме с эполетами. А если добавить к этому мой двенадцативершковый рост…

– Я несколько пониже вас ростом, но в время оно на меня женщины и девицы слетались стаями, – улыбнулся собеседник.

– Я проводил её до конца улицы, дальше она не позволила. Я догадывался почему: она, очевидно, была из очень небогатой семьи и стеснялась этого. Но и эта мысль меня нисколько не останавливала!

– А о чём вы с ней говорили? – поинтересовался Алехин.

– Я сейчас уже не помню… Кажется, о каких-то пустяках… И о музыке. Она сказала, что играет на фортепиано. О произведениях Брамса, кажется… Она очень мило французила. В других эта черта показалась бы мне претенциозной и смешной, но в ней это было очаровательно. К тому же, по-французски говорила она действительно неплохо. Потом мы ещё несколько раз встречались, там же… К тому времени, когда в женской гимназии заканчивались занятия, ноги сами несли меня на Долгоруковскую.

– А она?

– Ей – девчонке в сущности – нравилось внимание со стороны взрослого, старшего, да ещё офицера, да ещё, уж простите меня, красивого. Она отделялась от стайки подруг и шла рядом со мной, и мы беседовали… Я тогда твердо решил, что сделаю ей предложение, как только она закончит гимназию. Но судьба распорядилась иначе…

Лейтенант замолк. Колёса стучали, отсчитывая время.

– По делам службы в течение четырех месяцев мне пришлось находится далеко от Симферополя – в море и в разъездах. Как по-вашему, четыре месяца – это ведь совсем небольшой срок, верно?

Алехин неопределенно кивнул, но рассказчик и не ждал ответа.

– В сентябре мне нужно было по службе срочно прибыть в Феодосию. На море, по счастью, был сильный шторм. Я воспользовался этим случаем и отправился в Феодосию поездом через Симферополь с твёрдым намерением на обратном пути заехать к ней. Мой поезд остановился на вокзале в Симферополе. Я, ничего не подозревая, вышел из вагона и увидал чудовищную для меня картину. Сомнений не было: это была свадьба. Её свадьба! Она – под руку с каким-то стариком-чиновником, вокруг гости, выкрикивающие здравицы молодым. Она, конечно же, была несчастна, но держалась стойко. А «молодые» садились в мой вагон! Когда поезд тронулся, и приветственные крики затихли, я сидел в своём купе и тупо слушал перестук колёс. Я терзал себе душу, представляя, что сейчас происходит у них в купе, но сам себя тут же обрывал. И так до самого Джанкоя…

На станции все пассажиры высыпали на перрон. Вышел и я. Был теплый субботний вечер. Для дачников оркестр Виленского полка играл весёлую польку. Публика – дачники, офицеры – встречали поезд. Вышли к ним и «молодые». Я держался поодаль и наблюдал.

Она сразу закружилась среди публики, улыбалась, весело приветствовала прежних своих знаковых, в общем, успешно играла роль счастливой новобрачной. Это ей неплохо удавалось, так как старик-муж поотстал от неё и потерялся в толпе. Я понаблюдал и за ним. Он вертел шеей и рукой оттягивал воротник. Казалось, что его что-то душит. И мне пришла в голову забавная мысль: а что, если его сейчас хватит апоплексический удар, и тогда свадьба плавно перейдёт в похороны. Молодая жена вряд ли сильно расстроится и захочет последовать за мужем в могилу. Тогда и для меня открываются перспективы… Мысль мстительная и – по-христиански – совершенно недопустимая, но, чёрт побери, я не мог от неё избавится!

– Неправда, что молодые девушки стремятся стать жёнами богатых людей. На самом деле, они стремятся стать их вдовами, – философски заметил Алехин.

– Но, приглядевшись как следует, я понял, что слегка поспешил с прогнозом. Муж-чиновник не оттягивал душивший его воротник, а любовно поглаживал на шее орден Станислава. В тот самый момент, когда его молодую жену закружил вихрь молодых и интересных мужчин! Вы можете это представить?

– Могу, – улыбнулся Алехин. – Места, где много чистой публики, обычно привлекательны для воров. Иногда там бывает человек, который громко предупреждает публику, что в толпе шныряют карманники. Так вот, мне рассказывали, что этот человек обычно сам в сговоре с ворами. Получив предупреждение, человек непроизвольно хватается за то место, где у него лежат главные ценности – кошелёк, или часы, или бумажник, тем самым выдавая их расположение наблюдательному вору.

– А она была диво как хороша!.. Я не стал подходить к ней на перроне, а встретил в вагоне, потом, когда уже пошёл поезд. Она на меня взглянула, узнала, но прошла мимо. Но я знал, что она непременно выйдет ко мне, и стал ждать у тамбура. И она вышла ко мне!

История её оказалась простой, грустной и вечной, как мир. Юная девушка вышла замуж за богатого старика из-за бедности, ради своей семьи. Пожертвовала собой, своей молодостью ради близких. Что мне было возразить? К чему её призвать? Упрекнуть, посетовать, что не дождалась меня? Это было бы глупо. Я её не упрекал, она не оправдывалась, и мы просто беседовали. Слова были пустые, ни о чём. Но было между нами бесценное взаимопонимание без слов. И я сразу же понял, что там – в купе – между «молодыми» ничего не было. Вы понимаете, что я имею в виду?

Алехин наклонил голову, а лейтенант с жаром продолжал:

– Ничего ещё не было, и неизвестно, будет ли когда-нибудь вообще! Ей противно с ним, это ясно, и она найдет способ уговорить доктора найти у неё подходящую к случаю болезнь… Старик же будет прикрывать свою слабость отговорками на религиозные праздники или постные дни. Вот и сейчас, сразу же после венчанья, они по настоянию мужа едут в Топловский Параскевиевский монастырь на богомолье. А в понедельник они уже возвращаются обратно, чтобы мужу уже быть на службе. Он не стал просить на службе отпуска даже на свадебные дни. И не потому что ему не позволяют средства: он весьма богат! Он постоянно твердит, что служба для него – священный долг. В это, кстати, я сразу же поверил, потому что вспомнил, как чиновник ласкал своего Станислава…

В Феодосии они сели в коляску и поехали в монастырь, а я отправился по своим служебным делам. Потом мне случайно пришлось издали увидеть их вдвоем с мужем в Феодосии на набережной. Он властно по-хозяйски держал ее под руку, а она покорно шла рядом с ним. Море было неспокойное. Так же неспокойно было и у меня на душе. Они смотрели, как с волнами борются парусные рыбацкие лодки. Она, казалось, была готова прыгнуть в такую лодку несмотря на шторм, только бы оказаться подальше от своего ненавистного супруга…

Лейтенант тяжело вздохнул. «Туки-тук, туки-тук», – стучали колёса, отсчитывая проходящее время…

– Прошло три месяца. Я встретил их снова на губернаторском рождественском балу, где мне посчастливилось оказаться. Рождество в Симферополе – это, я вам скажу, совсем не то, наше, настоящее русское снежное Рождество. Вместо чистого белого снега – слякоть и грязь на улицах, даже на Дворянской. Вместо бодрящего морозца – пронизывающая зябкая промозглость. В Дворянском собрании было душно, несмотря на сквозняки. Стоял неистребимый запах солдатской сапожной смазки, газовых фонарей и таких нелепых на юге, мокрых от дождя меховых шуб. Играл оркестр Литовского полка. Признаюсь, я не люблю официальные праздники. Мне праздники, что лошади – свадьба: грива в лентах, а… И мне неинтересны мелкие и самодовольные люди, которые там собираются. В светском обществе почему-то считается неприличным говорить на серьёзные, волнующие каждого темы, а я люблю беседовать с профессионалами, у которых можно научиться чему-нибудь новому или почерпнуть умные мысли. Я не люблю танцевать, просто не вижу никакого смысла в этом пустом дрыгоножестве. Я люблю книги. Люблю возится с паровыми машинами, с механизмами, с разными электрическими приборами. Я не люблю запахи духов и толпы. Мне нравится аромат горячего машинного масла и порохового дыма. Но начальство мне приказало быть на балу! Пришлось обряжаться в обязательный мундир с эполетами и танцевать обязательный полонез, словно маршировать на обязательном строевом смотре.

Первой парой шли губернатор с губернаторшей. Знаете, какое прозвище носит наш губернатор? Шталмейстер! Так его все называют за глаза, втихомолку подхихикивая над отставленным придворным, оказавшемся в нашей глуши. Как, в сущности, нелепы в наше время эти придворные звания! В век пара и электричества нелепы парадные дворцовые мундиры, ленты, которыми себя украшают служащие, словно индейцы – перьями. У нашего шталмейстера хватало ума не надевать на губернский бал дворцовый мундир, но всё же он не забыл украсить себя голубой ленточкой со звёздами поверх фрака, то есть, такими же, в сущности, побрякушками, какими украшает себя малороссийская сельская красавица перед парубками.

– Мне кажется, вы за что-то особенно не любите вашего губернатора и, возможно, поэтому злитесь и, скорее всего, несправедливы к нему, – заметил Алехин.

– Наверное, вы правы, Павел Константинович, – согласился лейтенант. – Наш губернатор не хуже любого другого, а может быть, в чём-то даже и лучше многих. Но, как вы догадались, у меня это – личное. Это связано как раз с ней, и вы поймете, когда я расскажу дальше.

Она с мужем прибыла позже, когда полонез уже отыграли, и начались обычные свободные танцы. Я заметил её, как только она появилась в зале. Для меня словно взошло и воссияло солнце. Она шла под руку со старым мужем, и мне надо было вырвать её из его лап! Я действовал, ни секунды не колеблясь: подскочил и пригласил её на вальс. Она буквально оттолкнула от себя мужа, как отталкивают шлюпку от берега, и поплыла со мной в танце, словно подхваченный ветром парус. Она в этот момент была прекрасна и свободна. Она была со мной, и она была счастлива! Мы улыбались друг другу и оба были счастливы! Мы кружились по зале, и я мечтал, чтобы литовский капельмейстер продолжал музыку вечно. Но счастье всегда недолговечно, и ноты вальса у капельмейстера в конце концов закончились. Мне пришлось её выпустить из рук. К ней уже спешили другие кавалеры. Она заговорщицки стрельнула в меня глазами, притянула к себе и пошептала: «Я обещаю вам мазурку!».

Я снова был счастлив! Обещание мазурки – главного танца праздника – c'est un grand signe! После этих слов я позволил ей танцевать с другими польку и кадриль. Я уже не завидовал другим и совершенно бескорыстно желал, чтобы она от души насладилась всеобщим вниманием и своим успехом.

Когда объявили мазурку, я обрадовался, видя, как она отказала другим соискателям, которые попытались пригласить её, и искала глазами меня. Я снова оказался рядом. И тут впервые мне пришло в голову, что я, пожалуй, не очень-то ловко танцую. Я проклял свой гигантский рост, длинные руки и ноги, всю свою громадную фигуру. Я показался себе рядом с ней таким неуклюжим! Я проклял себя за то, что занимался в жизни совсем не тем, чем нужно, а чем нужно – танцами – не занимался. А она порхала возле меня, как мотылёк, дразня нежной кожей, шеей и открытой грудью. В глазах у неё была какая-то лукавая чертовщинка, задор, призыв. И тут мне показалось, что вся зала смотрит только на нас. И мало-помалу тело моё отдалось чувству, само по себе вспомнило давние уроки и задвигалось рядом с ней легко и проворно. А мы смотрели друг другу в глаза, и страстная лукавая чертовщинка то и дело проскакивала между нами, как искра электрического мотора…

Когда музыка смолкла, я впервые её поцеловал… Не совсем, конечно, по-настоящему. Я поцеловал ей руку. Но не перчатку, как положено по этикету, а выше, где была её нежная кожа… И в этот миг злая судьба во второй раз вырвала её у меня из рук! Публика, которая только что рукоплескала нам и кричала «Браво!» вдруг смолкла и расступилась. К нам подошел шталмейстер и увлёк мою даму за собой. Она только на одно мгновение успела обернуться ко мне и пошла дальше вместе с губернатором.

Как в это момент я ненавидел шталмейстера! Ненавидел его слащавую улыбку, тонкие длинные тараканьи усики, жабьи глаза навыкате… Её забрали у меня, чтобы посадить торговать на благотворительном базаре в пользу голодающих. О, есть ли что-нибудь более пошлое и лицемерное, чем благотворительные базары? Жирные хищные твари изображают собой добреньких и заботливых, потому что публично пьют и жрут уже не просто так, как они обычно это делают, а пьют и жрут «для облегчения тягостной участи голодающих». Кто-то додумался и не постыдился парадировать перед населением в светлой роли заботливого кормильца им же обобранного народа!

– Вы действительно так переживаете за обобранный народ? – иронично осведомился Алехин.

– За народ? – рассеянно отозвался лейтенант. – Ну, да, конечно, и за народ тоже. Но теперь эти жабы отобрали у меня её! Во второй раз! После бала она осталась на благотворительный обед для узкого избранного круга, куда я, разумеется, не входил.

Я вернулся домой не солоно хлебавши, и всё пошло по-прежнему. Сослуживцы иногда подтрунивали надо мной, что мне довелось танцевать с новой protégé и чуть ли не новой фавориткой самого губернатора. Таким образом, до меня доходили слухи о ней. Однажды мне довелось даже увидеть её издали: она катилась в коляске по Долгоруковской улице с каким-то господином, но отнюдь не со своим мужем. Не знаю, увидела она меня или нет, а если увидела, то что при этом подумала… И я понял тогда, что мечты дождаться её, когда она освободиться после смерти старого мужа, наивны и тщетны…

Лейтенант надолго умолк и, отвернувшись, под перестук колёс смотрел невидящими глазами в окно. Затянувшуюся паузу прервал Алехин:

– Вначале вы говорили, что встречали её в поезде не один раз…

– Вы очень внимательны, – улыбнулся лейтенант, – это редкое качество в собеседнике. Да, встречал…

Он наморщил лоб, долго подбирал слова и вдруг спросил:

– А вы знаете, что такое «буриданов осёл»?

– Разумеется, – удивленно поднял брови Алехин.

– Сейчас вы поймёте, почему я спросил… Время лечит. Это правда. Со временем на душе нарастает толстая корка, которая закрывает сердечную рану, простите за избитое сравнение. Это было бы вполне логичным завершением моей драмы, но… Но на этом моя с ней история ещё не закончилась. Мы действительно потом встретились… И теперь я не знаю, как к ней относится. Я имею в виду, к истории... Но и к ней – к моей… тоже…

Речь лейтенанта стала рваной. Он то торопился быстрее высказаться, то замолкал в долгих паузах. В тишине между фразами колеса поезда стучали, словно нервно дергающийся часовой механизм, отбивая неровный ритм. Человек в купе в своих воспоминаниях хотел притормозить или даже обратить вспять время, но время шло независимо от его желаний или стремлений. Наконец, рассказчик успокоился и продолжил:

– Прошло с той поры больше года. В марте я ехал по служебным делам из Севастополя в Петербург на Обуховский сталелитейный завод. Как всегда, первым классом. Угадайте с одного раза, кто сел в мой вагон в Симферополе?

– Она с мужем, – простодушно развёл руками Алехин.

– А вот и не угадали, – засмеялся лейтенант, – точнее, угадали лишь наполовину. Она на этот раз была одна. Она меня, конечно же, узнала. Чудесным образом, попутчика в моём купе ещё не было, и она сама пришла ко мне, села напротив меня на диван и сама, без моего приглашения, рассказала свою историю. Она словно чувствовала, что должна объясниться со мной. Именно со мной. Объясниться за невысказанные и несбывшиеся надежды. Замужем она пробыла меньше года. Муж-чиновник успел получить на Пасху очередной орден и летом благополучно скончался от апоплексического удара, оставив на лице земли не только свои ордена, но и молодую вдову. Молодая вдова не последовала за ним в могилу, как следовало бы по традиционным индуистским обычаям, поскольку законно унаследовала приличную пенсию и ещё более приличное состояние: имение, крупную сумму в банке в деньгах и в пятипроцентных ценных бумагах. Представьте себе, теперь она не стесняясь рассказывала мне о своём прежнем нищенском житье, о пьянстве папаши, о том, как сама когда-то штопала чулки и мыла перчатки бензином, как за копейку, бывало, торговалась на рынке… Рассказывала просто, без рисовки, как о пройденном этапе, который просто нужно было как-то преодолеть, и который она успешно преодолела за десять месяцев. И вот теперь она была молода, красива, богата и свободна… Главное, свободна!

Лейтенант замолчал, выжидающе глядя на собеседника. Тот ответил:

– Тут бы вам и карты в руки!

– Увы, поздно! – улыбнулся лейтенант. – Она вновь собиралась замуж. После Пасхи в Москве назначена свадьба, а потом молодые должны уехать за границу.

Алехин пристально посмотрел прямо в глаза собеседнику:

– Вот сейчас вы меня весьма удивили!

– Чем же? – снова улыбнулся лейтенант. – История так банальна!

– Да своей улыбкой! Она невероятна! Вы что же, разве не чувствуете горького разочарования?

– Я не знаю, что мне нужно чувствовать по этому поводу. Помните, я спросил у вас про буриданова осла? Это как раз мой случай.

– И всё же? – настаивал Алехин. – Да как такое возможно?

– Я, как буриданов осёл, застрял между двумя сильными эмоциями: между горем и смехом. Чувство, которое англичане называют хьюмором, не дает мне заплакать, а воспоминания о своих прежних переживаниях никак не позволяют мне расхохотаться в голос. Я сейчас попробую вам объяснить… История имеет свойство повторяться, как заметили умные люди. У меня она повторилась уже дважды. Оба раза это была… нет, не трагедия… Трагедия для этого слишком громкое слово. Это была личная драма. Теперь же, когда история повторилась трижды, она стала напоминать фарс. Моя дама… Я имел некоторые основания считать, что она была ко мне неравнодушна. Так оно и было на самом деле, иначе она не пришла бы в моё купе и стала бы объясняться передо мной – посторонним. Я человек в достаточной степени уверенный в себе, некоторые даже скажут, самоуверенный. Себя я ценю высоко, и мне кажется, заслуженно. После её исповеди меня терзал только один вопрос: кто её новый избранник? Кто мог превзойти меня в её глазах?

Лейтенант замолчал, выдерживая паузу. Алехин не выдержал и спросил:

– И кто же он?

– Другой богатый старик!

Лейтенант в немом ожидании воззрился на спутника. Алехин откинул назад со лба волосы, помолчал некоторое время под перестук колёс. Потом зевнул, прикрывая рот, и сказал:

– Скоро Курск. Вы пойдёте в буфет?

– Разве вас не удивило такое завершение моего рассказа? – почти обиженным тоном спросил лейтенант.

– Нет, совсем не удивило, – ответил Алехин, – такое уже бывало. Превращение трагедии в фарс в искусстве достаточно банально. У меня всё наоборот. Я начинал с фарсов и теперь заканчиваю драмами. И вашу повесть я бы рассказал читателям именно как драму, без финала.

– Рассказывайте, как вам угодно, – буркнул лейтенант. – Пусть моя история скучная и банальная. А от ваших рассказов разыгрывается зверский аппетит. Пойдемте в Курске в буфет.

В буфете им подали лёгкую закуску.