В венке из северных цветов

Труд студёных колец

Грудны руды трудно

Удержать удачно.

У достойной Идунн

Пламени ладоней

Ладят ум и сердце.*

В Казанском кремле разместили выставку традиционных свадебных украшений со всего мира.

В свои двадцать три Зарема не была замужем, да пока и не собиралась. Но любопытно же.

Направляясь к выставке, Зарема посмотрела вниз из бойницы. Зелёная травка, сбегающая под откос. Широкая речная гладь. Водные токи в воздухе не унимали пыль, но и пыль здесь не такая липкая, как в Москве или Питере. Воздух не лёгкий, но насыщенный. Источающий память жёстких диких трав, даже здесь, в сердце города. Или особенно здесь.

Зарема миновала североевропейскую экспозицию, не потому что было совсем неинтересно. Просто колкая ледяная иголочка словно коснулась её сердца, вот она и шмыгнула прочь.

Зато Зарема буквально замерла перед другими экспонатами.

Табличка под ними гласила:

Свадебные шапки. Традиции.

В свадебных головных уборах ногайцев особую роль играли ювелирные украшения и богатство вышивки. Они, в совокупности со всем костюмным комплексом невесты, являлись показателями материального благосостояния семьи невесты.

Замужние женщины носили шапки до рождения первого ребёнка. Исключением являлась лишь высокая меховая шапка — «боьрк», бытовавшая, в основном, у караногайцев, а также ногайцев волжского низовья и северокрымских степей, сшитая из шкурок речной выдры, лисы, зайца или кролика.

По непонятным причинам свадебные шапки не были упрятаны под стекло. Они просто лежали и стояли на полках открытой витрины. Одна из этих шапок отчего-то буквально заворожила Зарему. И она сделала то, чего никогда бы не ожидала от самой себя. Взяла в руки музейный экспонат и аккуратно надела на голову.

«Эх, зеркала не хватает».

Но в следующий миг до Заремы дошло, что она натворила. Подумалось ей, что, наверное, сейчас раздастся сирена или кто-то закричит. И Зарема уже было сдёрнула шапку, чтобы вернуть её на место, но мир в её глазах стал расплываться, будто эти глаза вдруг переполнились слезами.

Зарема несколько раз энергично моргнула, но наваждение никуда не делось. Вокруг по-прежнему толпились люди. Но что за люди это были! Почему-то по большей части мужчины. В каких-то странных одеждах. Темноволосые с чуть раскосыми глазами, в нелепых сюртуках. Другие, наоборот, белокурые и светлоглазые, бородатые, в льняных рубахах. И все с холодным оружием. Правда, в ножнах на поясе. Зареме показалось, что она каким-то чудом перенеслась на реконструкторский фест, куда каждое лето ездила с друзьями. Но нет. Голоса! Разноязыкая речь, какой она никогда не слыхивала. Чужая. Но почему-то понятная(?).

– Зарема! Ты куда делась? – голос строгий, обеспокоенный.

А ведь это её зовут.

Зарема обернулась. Невысокий мужчина в годах. Когда-то с чёрными, как смоль, волосами, сейчас седоватый. И ведь явно к ней обращается. Кто он? По виду, в отцы годится.

Зарема уже приготовилась сделать шаг в сторону предполагаемого отца, как взгляд её столкнулся с взглядом высокого белокурого мужчины. Пронзительно синим, как дальнее море, какое она видела прошлым летом в отпуске. И этот взгляд не отпускал, тянул к себе.

И Зарема сделала шаг. Но не к новоявленному отцу, а совсем в другую сторону.

Белокурый мужчина продавал меха. Шкурки насыщенного серо-дымчатого окраса с пепельным подшёрстком. Мягкие, блестящие. Зарема на мгновенье увидела себя в шубке из этого замечательного меха – все подружки обзавидуются.

...Степной дух встрепенулся, учуяв порыв свежи. Ясный, но как будто не целостный? Он принюхался ещё. Её чуй, зверёк, был мелким и совсем не осознанным. Тёпленький такой, нежный. Даже в зачатке человеков её народа таких не случается. Что с ним? Исток её плоти был двойственным, а её ясность... хм... плоской? Чужая… или всё-таки своя? Пусть пока побегает, решил дух, похоже, пришла не по-пустому.

А белокурый купец всё смотрел на Зарему. Его взгляд скользил по чудной деве с нескрываемым любопытством – с высокой валяной шапки на темноволосой голове до узких носков кожаных туфель, сделанных с невиданным в его краях мастерством. Эх, и хороша дева. Ростом высока. Стан стройный, сильный. Ноги длинные (видать, гордится ими, вон какую короткую рубаху надела). Наконец, его взгляд уже окончательно остановился на чуть смугловатом, слегка тронутом солнцем лице девы. Глаза – тёмные, с зеленоватым отсветом. Утонуть в них можно. А даже и хочется...

...Зов рода окликнул кровь. Сквозь тьму с золотистым сиянием сути проник порыв духа. Сладко, терпко, остро. Повеяло стужей и пламенем от Северного зверя. В живь, в плоть, до камня здешнего духа: «Возьму!». И обволакивающий смысл сложился ясно в одно единственное: «Моя».

– Милая дева, меха у меня северные, чисто мягкое золото. Краше тебя в этих мехах никого на свете не будет.

Речь белокурого купца – шершавая, глуховатая – перекатывалась, шуршала лавиной острых мелких камешков. Зарема уже увязла в этой лавине, когда до неё вдруг дошло, что и эту речь она понимает.

– Приходи сегодня вечером со своим отцом. Сторгуемся с ним. Передай, что Меховой Аудбьёрн ему в цене готов сильно уступить.

«Аудбьёрн. Какое имя чудное».

– Зарема!

«Ой, опять меня зовут».

И Зарема пошла на зов седоватого мужчины с чуть раскосыми глазами.

...Маленький, нежный чуй… А цепкий. Кровь откликнулась. Степной дух встопорщился… и принял право Северного зверя. Приживётся ли? Хладом и жаром веет неровно, колеблется время… Удержит ли искра сияния двоерождённая живое дыхание Севера? Тьма времени не ответила ему в тот раз.

Сторговаться насчёт куниц новоявленный отец согласился – дочери замуж пора. С таким приданым сам каган может на неё внимание обратить.

Между делом, Зарема поняла, что у вновь обретённого отца других детей нет, и она – его любимая дочь. Захотела куниц – будут ей куницы. А Зареме не столько куницы нужны, сколько белокурого Аудбьёрна увидеть хочется.

А Аудбьёрн от нетерпения уже сам не свой. Уж больно степная дева в душу ему запала. Вспыхнула в его сердце великая к ней приязнь. Нестерпимая.

Придут ли?

Пришли.

Сели за стол. На столе – жбан со сладким мёдом, мясо копчёное и свежевыпеченный хлеб. Аудбьёрн сидит спиной к стене, а Зарема с отцом – напротив. Мужчины сделали по глотку мёда, преломили хлеб и давай торговаться. А Зарема с купца белокурого глаз не сводит. Да и у того совсем не торг на уме.

И идёт между этими двумя такой молчаливый разговор.

– Ох, как по нраву ты мне, Зарема. Заворожила, околдовала.

– Сказать по правде, ты мне тоже жутко нравишься, Аудбьёрн. Есть в тебе что-то такое, крепкое, настоящее.

– А хочешь ли моей стать? Хозяйкой в моём доме, матерью моих детей.

– Ишь какой ты скорый. Но, если честно, не отказалась бы от такого мужа.

Духи Степные, Лесные и Горные подхватили танец на грани бытия человеческого и вечного. Прямо там, где сияет в беззвучии ещё не рождённая, но уже живая музыка. Сливаются в упоении боем остроты и нежности их чуи и яси. Истоки стремлений плоти пронзительны, но надёжна ли основа? Сильна. Вечна. Тьма времени мостит тропу, и здесь, и там.

И тут Аудбьёрн понял, что ещё немного и чуть ли не даром отцу Заремы меха отдаст. Остановил торг. Ударили по рукам. Позвал Аудбьёрн Зарему в клеть – куниц выбирать, сколько отец оплатить согласился.

А в клети темновато. Ладони Заремы касаются драгоценного меха – да сомневается она, какая шкурка лучше других. Подошёл к деве Аудбьёрн, чтобы помочь. Выбрал те, что с самым густым и пушистым мехом. Одну куницу к плечу Заремы приложил. А дыхание девы сладкое. Аромат её кожи дивный, словно все северные цветы в нём сплелись в один венок. Не удержался Аудбьёрн, привлёк Зарему к себе.

А Зарема и не думает купца отталкивать. В её душе колокольчики звенят, и песня сама собой складывается:

Я знаю - там, в краю снегов,
Где фьорды режут берега,
Среди твоих седых богов
Найду я новый дом.
Судьба...

В венке из северных цветов
Я стану северной женой.
Среди священных древних слов
Найду покой и... путь домой.

А купец белокурый уже приник губами к её маленькому алому рту. И пальцы его по-хозяйски обхватили затылок девы. И всё крепче объятия, всё большей страстью наливается поцелуй. Шапка вот только мешает... Зачем она?..

Свет устремился во тьму, вливаясь в её глубь целиком, до самого донца. У духа сомнения не было. А человек? Он целостный, ясность своё возьмёт в триединстве. И разумом, и чуем, и плотью. Семя живое – в сиянии злато, жив звёздный пламень, время струится...

«Ой, что это так светло вдруг стало?»

Зарема на секундочку энергично зажмурилась и открыла глаза.

Перед ней – витрина с экспонатами. Но как будто чего-то не хватает. Свадебной шапки, точно. А вот же она – на пол упала.

«Ой, мамочки». Зареме стало стыдно за свою неловкость. Она нагнулась, подняла головной убор, отряхнула на всякий случай и водрузила на свободное место. Обернулась посмотреть, не собирается ли кто её отчитать за неподобающее поведение. И взгляд её упёрся в пару изумлённых глаз. Уже знакомых. Пронзительно синих, как дальнее море, какое она видела прошлым летом в отпуске.

*Примечание

Труд студёных колец, Идунн пламени ладоней – женщина.

Труд (др.-сканд. Þrúðr, «сила», «мощь») – дочь бога Тора и богини Сив.

Идунн (Iðunn, от древнескандинавских элементов «íð» – «снова» и «unnr» – «любить») – в скандинавской мифологии богиня молодости и плодородия, хранительница волшебных золотых яблок, которые даруют богам вечную молодость.

Грудны руды – стремления духа.