Ва-Лера. Никто кроме нас

Очнулся Валерка практически в кромешной тьме. Кто-то бесцеремонно тряс его за плечо. Было тихо, хотя парень подспудно ожидал минимум писка ИВЛ. Или хотя бы узреть врата рая с белобородым старцем. Вроде бы принявшим мученическую смерть положен рай вне зависимости от грешной жизни?!

А в том, что он принял мученическую смерть, у него не было ни капли сомнения. Валерка разбился при прыжке с парашютом. Как в той песне: «упал, в парашют укутавшись». Что там было с укутыванием, парень не очень-то помнил, но треск костей слышал и от боли орал, пока не потерял сознание. Долго, гораздо дольше, чем хотелось бы.

И был уверен, что умер.

Валерка что-то сонно пробормотал и попытался отмахнуться, но не тут-то было, его весьма аккуратно приподняли и надрывно заголосили над ухом:

– Ах, очнулась, болезная, а мы тут уже думали, отдала Богу душеньку. Лерочка, слава Богу, отмолили бедняжку…

– Какая, нахрен, Лерочка? – пробормотал парень и попытался разлепить глаза. Глаза упорно не разлеплялись. Вокруг царила та же темнота, через которую постепенно начали проступать очертания предметов.

– Все же помер, – удовлетворенно пробормотал парень.

Вокруг предметов стал появляться какой-то светлый ореол, и после мыслей о вечном парень не сразу сообразил, что это отсветы от занимающегося рассвета и отблеск от неярких свечей, что держали обступившие его бабы.

Проморгавшись, он смог поточнее разглядеть несколько темных фигур, склонившихся над ним.

– Слава Богу, очнулась, – проговорила та, что стояла слева. – А то уж и дышать перестала, мы уж думали – всё.

– А я еще не всё? – неловко уточнил парень. – А что вообще было? Разве у меня не сломана шея?

– Господь с тобой, деточка. Какая шея? – возмутилась тень справа. – Горячка у тебя была, лихорадка…

– Родильная? – буркнул парень, пытаясь себя ощупать.

– Никак разумом помутилась, – вздохнула тень посередине. – Надо барыню покликать.

– Да я шучу, – поспешил успокоить женщин Валерка, – я же понимаю, что у меня не может быть родильной горячки. Помню я всё.

– Жар-то спал, глазоньки открыла. Не надо сразу барыню-то, – предложила тень справа. – Давайте в баньку ее, там, глядишь и в себя придет.

Бабы ловко откинули одеяло и вытащили Валерку. Аккуратно придерживая его, свели куда-то вниз по лестнице, которую парень плоховато рассмотрел из-за недостатка света и собственного не слишком уверенного самочувствия. Голова болела, была тяжелой, сознание плыло и возвращалось какими-то урывками. То он видел бескрайнее синее небо и стропы парашюта, то зеленую травку и полное лукошко ягод.

Откуда в его бреду ягоды, Валерка не знал. Не было в его жизни ягод в последнее время. Не на плацу же он их собирал.

Баня оказалась баней. Простой такой деревенской баней, даже без лампочки. Тетки зажгли пару лучин, небрежно воткнув их в щели лавки у стены. В этом тусклом свете удалось рассмотреть первую бабу. Была та неопрятна, в каком-то замызганном платье, поверх повязан передник с пятнами грязи, волосы убраны под косынку, у лица какие-то колечки болтаются. Непонятно зачем, никакой функциональности они вроде не несли.

– Что встала, раздевайся давай. Попарю тебя, всю хворь надо выпарить окончательно. Шутка ли, почитай, седьмицу пролежала.

Валерка послушно потянул вверх рубище, в которое был облачен, и с недоумением уставился вниз:

– Сиськи, – пробормотал он.

Ткнул одну пальцем. Она послушно колыхнулась. Ухватил пальцем сосок, потянул. Тело отозвалось болью. Оказывается, это ни фига не приятно, как он думал. А Ленка вроде не орала. По крайней мере, когда она орала, он думал, что это от наслаждения.

Сейчас он сам заорал. И от боли, и от удивления.

– Рехнулась, как пить дать, рехнулась, – запричитала баба. – Лерка, не дури, Богом молю. Барыня тебя не будет зазря кормить. Не придуривай. Все замуж выходят, не ты первая, не ты последняя. Глядишь, и выживешь…

– Я – баба… – прошептал Валерка после того, как получил пару затрещин и перестал орать.

Но какая-то часть внутри него орать продолжала:

«Боже, я проклята, во мне демон!»

Голос был девчоночий: высокий и писклявый.

Валерка поморщился, потому что он ввинчивался в и без того больную голову.

– Нет тут никакого демона, – ответил он. – Тут только я и эти бабы.

– Не узнает, болезная, Матрёна я, кормилица твоя. Помнишь?

«Демон, выйди из меня! АААА! Помогите!»

Голос внутри продолжал надрываться. Валерка морщился и наконец ответил:

– Ты кто? Почему ты кричишь? Ты где вообще?

– Не кричу я, – отозвалась баба и повторила еще раз: – Матрёна я, кормилица. Узнала?

Валерка отрицательно помотал головой. А в его голове, наоборот, закивали.

«Матрёна, помоги… Богом молю!»

– Ну, что же ты так орешь-то? – пробормотал парень. – Чем тебе помочь-то? И какой еще Бог?

– Совсем поехала, – запричитали бабы. – Рано начали радоваться, что поправилась. Была странной, молчаливой, а теперь говорлива без меры, да чушь какую-то несет. Может, за священником сбегать?

«Да! – заорал голос внутри Валеркиной головы. – Зовите отца Димитрия, пусть выгонит из меня демона!»

– Сама ты, дура, демон! А я Валера, десантник и будущий врач. Точно говорю, что пересдам фармакологию. А тебя как зовут?

«Валерия, – несколько притих голос в голове. – Но ты все равно демон. И пусть тебя изгонят из моего тела».

– А если вместо этого изгонят тебя? – вкрадчиво спросил парень. – Тут, кажется, говорили, что померла ты. А я вот он, жив и в твоем теле. Вот, смотри, рука шевелится. А вот сиська. Кстати, стремная она какая-то…

– Надо барыню звать, – решили бабы. – Рехнулась девка от радости. Может, лучше в монастырь?

«Не надо, – пискнул голос в голове. – Никаких монастырей, я буду хорошо себя вести».

– Почему не надо в монастырь? – удивился парень. – Там же хорошо. Вокруг полно баб. Не надо идти замуж. Там всякую косметику варят и квас. И пиво еще. И вино. Помню, пил я монастырское вино, ох и убойная штука. И квас пил, такой вкусный, на меду, развезло нас с того квасу.

«Ты совсем дурак, да? – спросила Лерка. – Монастырь – это путь в один конец. Двери за тобой захлопнутся, и ты всё. Еще ходишь, дышишь, но для всех умер. Ты не выйдешь замуж, не родишь ребенка».

– Слабый аргумент, – заметил Валерка, но потихоньку начал проникаться ужасами, которые рассказывала девчонка. Голос несколько успокоился и стал не таким визгливым. Даже скорее приятным.

«Ты больше никогда не пробежишь босыми ногами по траве. Потому что монашки не бегают. Они работают в поте лица с утра до вечера, чтобы заработать свой нелегкий кусок хлеба. У них не бывает праздников, вся их жизнь состоит из молитв и поста. И откуда ты взял глупость про пиво и вино?! Монашки не употребляют хмельного».

– А вот это уже аргумент, – пробормотал парень.

Тем временем одна из баб успела сбегать за кем-то, и в бане стало на одну персону больше. Места сразу стало мало, потому что персона оказалась весьма и весьма крупной.

– Барыня, не извольте гневаться, да только странная она какая-то. Вот еще ночью в бреду лежала, я глаз с нее не спускала, молилась да питье подносила. Да только не пила она, не могла ни глоточка сделать. А утром и вовсе дышать перестала.

– А потом как задышала, как закричала и очнулась, – подхватила рассказ вторая баба.

– И стала вещи странные говорить, говорит, в монастырь хочет…

– Уже не хочу, – буркнул парень. – Я погорячился.

– Вооот, – ткнула в него пальцем первая баба. – И себя за титьки щупает, словно первый раз их видит.

Барыня стала перед Валеркой и, прищурившись, внимательно изучила его лицо, а после, не разговаривая, влепила звонкую оплеуху. Голова мотнулась. Голос в голове запричитал.

– Эй, – возмутился парень. – За что?

Вместо ответа он получил еще одну пощечину.

– Даже не думай дурить, – произнесла женщина низким голосом. – Я тебя уже как облупленную знаю. Так что прекращай придумывать, быстро приведи себя в порядок и замуж. А там можешь уже что угодно говорить.

– Как замуж? – покачнулся Валерка. – Но я не могу…

– С чего бы это? – отозвалась женщина.

– Но я… – Валерка огляделся по сторонам в поисках поддержки. Голос внутри начал уговаривать не перечить этой женщине и со всем соглашаться. Но, поскольку раньше этот голос нес какую-то чушь, парень не спешил его слушать.

– Возраст у тебя брачный, ты в своем уме, – последнее женщина подчеркнула особенно. – А ежели не в своем, так только скажи, и я отправлю тебя в Обитель Серых Сестер. Мне, в общем-то, без разницы, кому отдать твое приданое. Ну, замуж? Или в монастырь?

Валерка зажмурился и выпалил:

– Замуж.

– Ну, вот и молодец. Я всегда знала, что ты разумная девка, хоть и дуришь иногда. Повезло.

«Еще бы не повезло, – раздался в голове звонкий девичий голос. – Да она же в доме моего батюшки живет. Своего у нее было шиш да маленько, всё моими родителями нажито».

– Беда… – пробормотал Валерка и повернулся к барыне. – А много за меня дали? Вы не подумайте, я просто так спросил, то есть спросила…

– Кто за тебя много даст? – хмыкнула барыня.

– Может, я красивая? – предположил парень.

Бабы переглянулись с состраданием, но продолжила барыня:

– Приданое тебе обычное положила, – отмахнулась она. – Нечего меня позорить подозрениями. Да, ты тут сирота, пригретая из милости, да я не делю детей на своих и чужих. Дала за тебя столько же, сколько за родную дочь дам, когда она заневестится.

– А не постарше ли она меня? – ударил словом Валерка наугад и неожиданно попал.

– Ты зато молодая да ранняя, – прошипела барыня.

– И богатая? – предположил Валерка.

– Очень, – согласилась барыня. – Даю за тебя отрез материи, пару подушек да шитый полог. Была бы ты не так ленива, то и рукоделие бы свое забрала, а поскольку ты в основном на печи лежала, то сама перед мужем красней, что у тебя даже сменной рубахи исподней нет.

«Как нет, – закричал голос внутри. – Да у меня было три сундука одних только нарядов заморских».

– В общем, не перечь мне. Иди замуж покорно и будь счастлива.

Барыня гордо удалилась.

А Валерка потянулся почесать в голове и намертво увяз в спутанных волосах.

– Вот прям щас замуж? Даже не пообедав?

– Странная ты сегодня, Лерочка, – прошептала кормилица. – Слыхала я, что все девки молодые перед замужеством чудят, но ты всех переплюнула.

– Просто неожиданно это все, вот только вчера все нормально было, а сегодня раз и замуж. Даже без завтрака.

– Так свадьба-то была еще давно сговорена. Кто же знал, что ты залихорадишь?

Бабы принялись отводить глаза, и Валерка почувствовал, что тут что-то не чисто.

– А с чего я заболел-то? Простыл… а? – в последний момент исправился он.

«Барыня запорола, – раздался в голове голос. Сейчас он был печален. – Повздорила я с ней как раз из-за тех сундуков. Дочка ее, сестрица моя сводная, глаз положила на мои наряды, а я отказалась добром отдавать. Думала, хоть на свадьбе буду красивой».

– А с нарядами что?

Бабы опять запереглядывались и развили бурную деятельность по помывке. Одна принялась споро разводить в деревянной кадушке горячую воду, которую черпала ковшом на длинной ручке. Валерка попытался рассмотреть в воде свое отражение, но было слишком темно, зато тетка воспользовалась ситуацией и, ухватив парня за шею, несколько раз макнула его головой в кадушку. Длинные волосы вмиг облепили лицо, стало совсем ничего не видно.

Другая намазала Валерку чем-то пахучим и вообще действовала весьма ловко, хотя сам Валерка не очень-то ей помогал. Сил было как у котенка, так что и сопротивляться тоже толком не выходило.

Пока он булькал в кадушке, голос примолк, и парень начал старательно думать о том, что же все-таки происходит.

Происходящему можно было дать несколько объяснений. Первое, Валерка таки лежит под ИВЛ и это все бред воспаленного сознания. Однако сиська все еще ныла, да и вода, затекающая в уши и глаза, была какая-то слишком уж реальная.

Второе, Валерка умер и именно так выглядит рай. Или ад, если одной мученической смерти оказалось мало, чтобы перечеркнуть прошлые грехи. Мало ли успел он в жизни накуролесить?!

Или, как третий вариант, он умер в своем мире и очутился в теле какой-то несчастной девочки, судя по всему, сгоревшей от лихорадки накануне собственной свадьбы.

«Какой извращенец женится на ребенке?», – мрачно подумал Валерка, рассматривая худенькие ручки и кривые ножки, на которых покачивалось теперь уже его тело. Рассматривал он в перерыве между маканием головой в кадушку, так что рассмотреть удалось не так уж и много. Но увиденное не радовало.

С тоской вздохнул, вспомнив тело свое, которое хорошо кормил и регулярно водил в качалку.

«Я уже взрослая, мне уже двенадцать. Я уже уронила первую кровь и могу идти замуж», – ответил девичий голос в голове.

«Еще скажи, что ты хочешь туда…» – предположил парень и походу угадал. Девчонка грустно вздохнула и заревела. Валерка еще никогда не давился слезами в собственной голове. Ощущения были странными.

Тут к нему опять подступила баба с какой-то зеленоватой массой. Именно она щипала глаза.

– Ох, долго мы, – вздохнула вторая баба. – Барыня ругать будет. Вроде бы отмыли? Может, попарить успеем?

– Некогда, – отозвалась третья. – Давайте волосы отваром прополощем да в горницу пойдем. Еще работы непочатый край.

– А может, все ж попаримся? – пискнул парень. В бане было не слишком жарко, и кожа его покрылась пупырками. Да и вообще париться он любил.

Бабы опять странно посмотрели.

– Ты же, деточка, никогда не любила париться.

– А теперь люблю…

Но вместо ответа его вновь окунули в кадушку.

Первый опыт мытья волос Валерке не понравился. Может быть, дома, в ванной, с нормальным шампунем да с кондиционером было бы и приятнее, но сейчас в полухолодной воде и с мылом, нещадно щиплющим глаза, ощущения были отвратительными. И зачем только эти длинные волосы кто-то придумал?!

– Расскажите мне, что происходит, – жалобно протянул Валерка. – Пожалейте сиротинушку.

– О! – возрадовалась тетка, – память-то возвращается. Не зря говорят, что банька-то верное средство при любой хворьбе.

– Там ее вроде бы топят, – не удержал парень язык за зубами. – А тут холод жуткий. Сейчас вот как заболею и не смогу замуж.

– До полудня не успеешь помереть, – отозвалась баба. – А после уж не важно будет.

– Будь покорна, все, что муж велит, все-все делай. Слава про него худая идет, и то, пять жен схоронил. Да только добрым словом и покорностью любого мужика умаслить можно, – сказала правая баба и помогла Валерке отжать волосы. Мокрыми они собрались в очень небольшой пучок на голове.

– Пять? – пискнул Валерка. – А я, стало быть, шестая?

– А может, и четыре, – почесала средняя баба в голове, прямо через платок. – Вроде пятая не венчанная была, наверно, это не считается.

– Спасибо, сейчас вот прямо легче стало, – отозвался парень, но тетка сарказма не уловила и одобрительно сказала:

– Конечно, ты же венчанная станешь, боярыня настояла, чтоб все честь по чести, никак не сенную девку замуж выдает, а племянницу любимую, доченьку сестрицы покойной. Так что, глядишь, и не помрешь. А хоть бы и не сразу.

– Да вы с ума сошли? – вскипел Валерка. – Да вы посмотрите на меня, мне годочков-то сколько? Разве можно такую мелкую замуж, да у меня сест… – он торопливо прикусил язык.

– Возраста ты брачного достигла, – отбрила баба, – а что выглядишь плохо, так матушка твоя тоже до самой смерти худа была. Странно, что ее такую вообще сосватали.

– Может, не надо? – жалобно пропищал Валерка.

В голове продолжались рыдания. Ни о каком конструктивном диалоге речи не могло и быть.

«Все же я умер. Нет, я просто в коме, лежу, опутанный проводами, и добрый доктор колет мне наркотики. Поэтому у меня такие странные глюки».

«Кто такие глюки?» – голос в голове приостановил рыдания и спросил между всхлипами.

– Это видения, – пояснил Валерка шепотом. – Красивые такие. Или не очень.

– Ничего, мы тебя в два сарафана обрядим, косу накладную приладим, как раз в конюшне кобылка похожей масти обретается. Тоже станешь красивая.

Голос в голове начал истерично смеяться.

– Да пофигу на красоту-то, – отозвался Валерка. – Меня первая брачная ночь сильно волнует. А нельзя ее отменить? Или перенести на попозже?

– Ой, да все девки перед этим так думают. Ты, главное, не сопротивляйся, ляг ровненько, муж твой сам все сделает. А там, глядишь, понесешь ребеночка, да и выживешь.

– Где ж я так нагрешил-то, – пробормотал Валерка, но баба услышала:

– Что ты там бормочешь?

– Молюсь я.

– Вот и правильно. Кажись, в себя начала приходить. Вот и славно. Давайте помолимся все!

– Некогда, – воспротивились две другие. – После помолимся. И за здоровье помолимся, и, ежели что, сразу за упокой.