Вагон грязных историй

Сначала мы дружно скинулись, а потом даже призадумались — что брать-то?

Разговор выходил какой-то гнилой.

Тут ухо востро держи… Скажешь ненароком что-то не то, и пиши-пропало. Вино пить под такой разговор вообще не стоило. Вино хорошо к разговору о бабах, а тут — вон чего…

Да и магазин на этой станции обещал быть совсем убогим, самой станции под стать. Перрона не было видно под слоем окурков.

Сошлись на коньяке. Если вахтовик при деньгах, то глядит на попутчиков чуть ли не аристократом. Даже если по всему вагону воняет носками, а в тамбуре — сырыми папиросами. Мы, четверо — все были вахтовиками и ехали по домам, а потому в нашем аристократизме не сомневалась даже проводница, шмыгавшая туда-сюда с чаем…

Я и не помню, с чего этот дорожный трёп начался — я давил подушку на правой верхней, а когда проснулся, то внизу уже спорили… о пидорасах. Ну, вы знаете, как это бывает — вскидываешься от рывка на неровном рельсе и сразу оказываешься в самой середине разговора.

И, пока вагон дёргался на стрелках, мы слушали, как сосед подо мной горько вспоминает о случае в Н-ске.

Случай давний — он только-только отслужил тогда, был ещё весь на спорте и стрижен коротко. Но, гуляя как-то с пивом через вечерний сквер, обнаружил стайку юной гопоты, обступившей одну из лавочек. На ней, подобрав ноги, сидел парень — с виду, конечно, модненький, рубашечка какая-то навыпуск…, но ни косметики, ни шейных засосов в глаза нашему рассказчику тогда не бросилось… Вроде, и не из этих…

Гопники драться к нему не лезли и карманы не выворачивали — просто ржали, обращаясь: «эй, девочка, слышь…», и называли почему-то не голубым, а «синеньким», что нашего соседа мимоходом тогда и удивило. Синими же обычно называют пьяных, а не геев, и он поначалу так и решил — прижали какого-то подвыпившего студентика, что ли?

Мы сообща всем плацкартом потолковали об этих цветовых градациях и сошлись вот на чём — если на матёрого «голубого» этот парнишка никак не тянул, то называть его, скажем, «голубеньким» — было как-то… не по-пацански… Вроде как, самому язык замарать.

А к нему и слово «пацан» не совсем клеилось — ну, какой из него поц? Это ж старое еврейское словцо…, а евреи из тех времён — это вам совсем не мальчик Мойша со своей скрипочкой. «Мелкий хер», так это слово и переводится — звание дерзкое, такое ещё заслужить надо.

А этот скорее — юноша… сынок мамкин. Даже не пытался огрызаться, только всё больше поджимался и делал вид, будто вокруг нет никого, уходил взглядом глубоко в себя. Гопников такое лишь распаляло… Когда сосед с ними поравнялся, уже навешивался первый «пендель»… Тогда он замедлил шаги и резко потребовал закурить. Ну, как и положено в таких случаях: «Эй, братва… Закурить дай!». Хотя он тогда и не курил. Пацаны, наверное, тоже подумали, что закурить ему не надо, и тихо рассосались…

— И чего? — не совсем поняли мы.

А того… позже ему объяснили, что это за сквер!

В любом крупном городе рано или поздно появляется подобное место — пятачок для педознакомств. Когда достаточно явки, и никакого пароля не надо. Поняли? К этому скверу даже гранитный Ленин и его красноармейцы жопами стоят.

Сколько лет уж прошло, а наш сосед на правой нижней до сих пор был очень расстроен. Ёрзал по матрасу и зло сокрушался теперь:

— За кого же меня приняли эти славные парни? Ай, как нехорошо получилось.

Мы ухмылялись со своих полок — ага! Неужели за спешно прибывшее гомоприкрытие? Можно сказать — попал в непонятное…

— Я же только отслужил! Не знал, что на гражданке всё так поменялось…

Неделю до того они с бывшим командиром роты вывозили его взрослую племяшку из Средней Азии, где та жила-работала — там начались беспорядки, стрельба, закрыли вокзалы, а у племянницы маленький ребёнок, дочка. Комроты позвонил и напомнил о старом долге, сказал — срочно надо, выручай. Ехали почти без остановок, меняя друг друга на руле… Племянница всю дорогу оплакивала брошенную квартиру — успела получить, а пожить не успела. А малявка подарила ему ключ от той самой квартиры. Подарок сильно символичный для её неполных семи.

— Не, ну а что? Я молодой — бравый был, вида гвардейского… Не деду же двоюродному ей ключи дарить…

Дед, кстати, над ним потешался всю обратную дорогу — мол, как честный человек, обязан женится теперь. А он смущался, но и умилялся тоже, не без того… Ключ с брелоком — какой-то махонький пушистый зверек неопределенного роду-племени. Сам ключ он с извинениями вернул эвакуированной дамочке, а вот брелок незаметно выбросить не смог — мала́я нацепила брелок ему на браслет наручных часов и велела так и носить. Он его всю неделю и таскал — умиляясь.

— Ну и как я выглядел в этом педопарке, мимоходом впрягаясь за «синенького»? А? Бритый наголо, тельник в воротнике спортивки… сам с фиксой, рукава закатаны. И пушистый зверёк болтается на часах. Голубой патруль, мля!

Мы все погоготали, конечно… Думали — всё, конец истории…

Но сосед снизу оказался не просто расстроен — он припомнил, как разозлился тога на пидорасов, так искусно мимикрирующих под нормального человека.

Захватили такой сквер, сволота. В центре города, перед парадным входом Оперного театра, прямо под каблуком гранитного великана Ильича обделывают мерзкие свои делишки. Словно червоточина завелась в сердце его города — так он это ощущал. Поэтому в ближайший же тёплый пятничный вечер (самое злое время по наведённым справкам — когда все педобудильники города начинают оглушительно трезвонить) он проследовал в оскверненный сквер (ничего себе каламбур?) — решительный и трезвый, настроенный своими глазами этот публичный геморрой увидеть.

Ну, и пару морд расквасить, если всё это правда…

— И чего? — разом спросили все мы.

Он пожал плечами.

То ли слухи оказались… преувеличенными, то ли пидорасы — неуловимыми.

А как их отличить? Оранжевых платьев на небритых мужиках он не заметил.

Никто не сношался за лавочками, никто не цитировал Оскара Уайльда, взобравшись с ногами на урну, никто не устраивал мерзкие педосмотрины. Даже гандонов на дорожки не набросали. Стояли тишь, гладь и красота… По скверу сплошняком гуляли парочки (мальчик-девочка, как и положено природой), да небольшие однополые компании…

А, вон — два молодых парня тесно общались на углу… и он отправился было к ним, на ходу разворачивая плечи.

Но те — тёрли о делах, что-то компьютерное… Тоже секта, но не пидоры ведь… Или опять маскируются? Он грубо потребовал закурить — ему дали. У пидоров ничего брать не до́лжно, потому он процедил: «Да всё… не надо уже!». Те двое посмотрели зло, но он бы и сам бы так сделал на их месте. Взгляды были нормальные, из категории «чего доскрёбся?»

— Пидоры так не смотрят, по-моему.

Может, и тому студентику — просто рубашку мама подбирала?

Был, правда, в сквере один педоватого вида дедок в странной шляпе, для сибирского мая слишком широкополой. С бородкой такой, слишком уж аккуратно стриженой — сидел на скамейке, вытянув ногу параллельно трости…

Но уважение к возрасту и инвалидности пересилило в нашем соседе враждебное отношение к этому весьма вероятному, но пока недоказанному гею…

Мы чокнулись, выпили.

Я тоже попытался что-нибудь этакое припомнить. Разведясь с первой женой, я был какое-то время нерационально зол на женщин. И потому, увидев вдруг на улице как идут, страстно сжимая друг другу ладошки, две девчонки, такие молоденькие, такие крепенькие и жопастенькие — я психанул… помню, не хуже теперешнего соседа. Я даже сплюнул (в урну, Серёга) и выругался вслух. Потом злобно купил пива и попутно сообщил ларечнице, что «лесбиянки охерели совсем», встретив её полное понимание.

«Да, — сказала мне она из узкого окошечка, — и пидоров тоже много развелось что-то… Ни второй, так третий…»

У кого что болит, — попытался я сострить, но никто не посмеялся. Моя история на увлекательную как-то не тянула…

Тут поезд опять встал, как раз напротив станционного магазина. Кому идти — мы даже не обсуждали. Всегда шлют самого молодого. Я сбегал и даже успел накупить чего-то, пока через тамбур ходили туда-сюда с узлами и чемоданами.

А когда вернулся — разговор о пидорах уже стоял коромыслом на весь вагон.

На верхней боковушке ехал кто-то сильно умный. Бубнил оттуда, свесив ноги и то и дело стукаясь головой:

— … это же подсознательно — так хищник реагирует на сокращение кормовой базы, чистая биология.

— Да она потому лесбиянка, что настоящего мужика не пробовала! — дружно уверяли его.

Половина вагона с этим соглашалась. Да, настоящий мужик отодрал бы дуру-бабу до писка, выбил бы эту дурь у неё из головы.

Другая половина протестовала женскими голосами.

— Отдерите лучше обои со стены, мужчина… — пошутила шмыгавшая мимо проводница.

А тот, самый умный, с боковой полки — всё наседал сверху:

— В свою очередь мужской гомосексуализм вызывает внутренний протест совершенно иной формы, потому как эксплуатирует иную фобию — боязнь низвержения, утраты доминантного положения, превращения из хищника первого эшелона пусть и не в жертву, но в конкурирующую особь. Да, мы, мужчины, боимся конкуренции, и тем более — конкуренции перманентной. Завоеванное должно навсегда оставаться нашим — иначе вообще какой интерес завоевывать? А потому жена не имеет права на лево, хотя за собой такое право мы, подавляющее большинство мужчин, все-таки оставляем… Вот вам и голубое-розовое… Появление же в этой, ранее такой устойчивой пирамиде новых игроков — пассивных конкурентов (сужающих кормовую базу) и конкурентов активных (угрожающих напрямую), плюс неизбежный передел социальной доминанты (от тигра больше не бегут стремглав, лишь завидя его полосы — теперь нужно постоянно скалиться и рычать) — мешают нам все карты. Инстинкт самосохранения выше инстинкта охоты, потому отношение к «голубым» всегда будет иссиня-чёрным, а к «розовеньким» — больше снисходительное, как к затяжной, но проходящей бабьей дури…

Носки у него тоже были разными по цвету…

Пока я выставлял бутылки и резал колбасу — лекция из-под потолка, слава богу, закончилась. Лектора то ли послали на хер, чтоб не мешал разговаривать, то ли поезд встал на следующей станции и умник сам сошёл на ней от греха…

Мы на всякий случай отгородились одеялом от остального вагона, а то сейчас как мухи столик обсядут.

— А я деревне вырос, — сказал сосед с левой нижней. — И живого пидора в глаза не видел.

Мы всем вагоном его поздравили. Повезло… Но и тут оказалось — не так просто всё. Этому соседу тоже было что рассказать.

Он только головой обескураженно качал, начиная — сельское хозяйство, животноводство… Куда денешься?

Школьником он половину каникул проводил на местной свиноферме.

— Административная единица свинокомплекса, чтобы вы знали, называется «группа».

— Группа? Как музыкальная, что ли?

— Ну, да.

Животные в ней сгруппированы по возрасту — бесполый молодняк в одних клетях, «подрощенные тинейджеры» в других… Позже поголовье начинают делить и по полу, и по весу — самок отделяют, некрупных самцов «боровят», крупных оставляют на племя. И вот из них, из самых здоровых, и вырастают потом брутальные мачо, у которых пятак похож ведро с двумя дырьями.

В цеха, где обитали этакие свинозубры, школьники не ходили — это было опасно и запрещено. И ещё над теми палестинами витала крепкая, густая, отвратительная вонь, что запросто перебивала запах свиных экскрементов — выделения половых желёз. К ним совершенно невозможно было притерпеться. Желудки выворачивало даже у сильных духом. Нашему соседу пару раз пришлось осквернить свою биографию посещением этого гадкого места. Не любопытства ради. Послали за чем-то — теперь уже и не вспомнить.

Это была вселенная нерастраченной похоти и абсолютного животного насилия!

Масть здесь держали свинорылые паханы под три центнера веслом. Они царили… и каждая свиная задница в пределах прямой видимости была их собственностью. Им стоило только шевельнуться в нужном направлении, и тотчас какой-нибудь щупленький свинопидр, бесправный и пассивный из-за своего малого веса, оглашал округу пристыженным воплем…

Весь вагон даже притих, слушая…

Сосед очень образно рассказывал — так, что поросёнка было по-настоящему жалко…

Вопль его проходил все эмоциональные стадии, от ярости и проклятий — к хорошо читаемым жалобам на судьбу. Заканчивалось, как правило, усталыми покорными похрюкиваниями. Вес определял всё, и никакой тебе толерантности — какое там, уши сворачивались от тестостерона. При взгляде на Главного Хряка у нашего соседа в детстве даже ноги подгибались. Только представьте — рыло, о которое ломались лопаты… Клыки, протыкающие жирные губы… Клочковатая бурая шерсть на животе и боках — хряк сидел по собачьи, свесив своё обширное сало, огромный и дьявольски сильный, смотрел маленькими злобными глазками и, когда замечал рядом неосторожно мелькнувшую свинопопку, взгляд его судорожно замасливался.

Его допускали к маткам один раз в год, сытой осенью — выдворяли на воздух, в открытый загон. У школьников уже начинались занятия, и они, к счастью, не видели того, что он там творил.

— А месяц ноябрь, — подытожил наш сосед, — раньше так и называли на Руси — «свинобоем»…

Мы сразу поняли, в чём тут соль — нечего было этому хряку терять. Шесть-семь лет — предельный возраст племенного животного, а семилетний хряк на полном откорме — это половое исчадие, а не зверь.

В общем, уже в четырнадцать лет наш сосед узнал о пидарасах всё! И в тот день впору ему было бы глаза намыливать, с них бы тогда точно грязь закапала. Пока он шёл вдоль вагонеточных рельс между клетями, то едва седина не пробила. И слева, и справа… то тут, то там — творилось что‑нибудь этакое… Все до единого формы и способы…

И много позже, когда ему рассказали, что некоторые люди делают такое друг с другом…

— Да… — долгим эхом прокатились по всему вагону разные голоса… — Три поросёнка — знаем, а вот про такое лучше и взрослым на ночь не слушать!

Мы, за одеялом, разливали последнее. А они зашуршали простынями в наступившей тишине — укладывались на ночь. За окнами вагона уже темным-темно. Мелькали только жёлтые фонари над переездами, да полустанки — один тоскливее другого. Поезд в подобных местах даже не замедлялся — старался проскочить их побыстрее.

— А ты? — спросили мы все четвёртого попутчика. Того самого, у которого были желтые пятки — то ли от пережитой цинги, то ли от посаженной наглухо печени.

Он уже залез к себе верхнюю левую и молчал там, под самым потолком. Потом всё-таки свесил ноги вниз, спрыгнул.

Его история начиналась отвлечённо, будто нехотя — как валили лес в холодной Якутии. И вот там, среди мёрзлых брёвен и лохматых трелёвочных тросов, он увидел первого в своей жизни настоящего педераста.

— Знаете, — заявил наш четвёртый сосед, — скажу, как на духу — не было нужды кому-то показывать пальцем и сообщать мне: «Смотри, вон — пидарас»

Потому что тот был такой явный и такой прожжённый, что… сосны стискивали смолистые дупла при его появлении. Он походил на пидараса уже издали — по походке, которой обходил трактор. По манере застегивать ватник. Даже по тому, как он нагибался за концом троса, как рылся, выковыривая его из снега. Он мог бы кричать даже не «Э-ге-гей!», а что-нибудь совершенно несозвучное… «Пе-ер-вое ма-а-я»…, но эхо всё равно ответило бы ему на «Э-ге-гей!», оно просто не смогло бы прозвучать иначе.

Его вынесло к вольняшкам откуда-то с лесоповальных зон, с «КрасЛага» или ещё откуда… Обычное дело — вышел срок, дали справку, гуляй… На «материке», по-любому, никто не ждёт — кому он там сдался…

— Его звали Дарданелла! Я не шучу.

Мы аж крякнули от такого!

«Расходись по домам, ребята, ни к чему нам Дарданеллы».

Впрочем, стоп… Это он сам так себя назвал.

— «Ребятушки, Дарданелла к вам пришел, принимайте…»

— «Пшёл на хуй, пидр!» — тотчас ответили ему.

— «К трелёвочнику… — уточнил Бугор. — Троса давай подбирай».

А ему не привыкать было. Троса он умел вязать. Чалки у него ложились цепко и правильно — хлысты и бревна не срывались с петли и не цеплялись за пеньки слишком длинным комлем. Он был хоть и пидарас, но опытный, умелый… Отдай за пайку пять кубов — и вся любов…

Но какая же у него была гнусная рожа… Рябая, с искажёнными чертами — будто вечное выражение подвоха накрепко приклеено к бровям. Подлое лицо. Он часто и охотно улыбался — этак призывно, выставляя напоказ аккуратно высаженные резцы.

Наш сосед тогда мельком посмотрел на это педоявление и уехал с колонной в леспромхоз.

Он был первый раз в лесовальной бригаде. А первая вахта — это всегда прописка, пуп рвать и доказывать, что не слабак. Попробуйте мёрзлые брёвна потрелевать, пусть даже и с балки — надёргаешься за день так, что и молодая спина трещит. Старые вахтовики такую работу не любят, сторонятся, зато хлысты роняют — на раз. Представьте только — стоит лесина, здоровая, аж не обхватить. А они подходят с пилой и, буднично так… будто киношный чечен по горлу — вжик. Строевая сосна недоуменно покачивается, начинает нехотя шуршать кроной. Потом вдруг осыпает дождём иголок сверху и — … пошла! Пошла… — кренится с угрожающей быстротой. Лопаются уцелевшие волокна, и толстенный комель прыгает в сторону — как артиллерийский лафет после выстрела. Тугой треск шибает по верхам. Мгновение (все вокруг в снегу и хвое, втягивают головы), и рушится, расплескиваясь бело-зелёным фаршем… Красиво. Приноровились старики за лесовальную долгую жизнь, набили руку. Если бы не трелёвка и обкоп — самые паршивые и тяжёлые работы — никого из новеньких на валку леса и не нанимали бы.

Мы опять напомнили ему про тему беседы…, а то слишком уж в сторону ушло. Он нехотя тогда продолжил:

— Уже и не вспомнить, что там был за аврал — вроде спешно пилили кругляк на какой-то спецзаказ.

Лесовозы туда-сюда так и сновали, да и пилорама пластала так, что звенела под ней твёрдая перемороженная земля. Наш сосед почти полные сутки отстоял на стропе у балки, и устал, как собака. Этот пидор на глаза не попадался, хотя ошивался где-то рядом. Похоже, в леспромхозе к нему были более толерантны, чем на валочном участке — у питьевого бачка нашлась кружка, пробитая гвоздем у самого края. По неопытности сосед не знал, считается ли «падлой» пить из этого же бачка, пусть и другой кружкой, а потому просто нажрался снега и отплевался опилками.

Уже под утро он зашёл в избу, где обычно питались сменные. Пахло жареной картошкой и кулинарным жиром. Двое работяг рубали из общей сковороды, заедая холодной тушенкой из личных пайков. Все слишком устали, чтобы морочится с отдельной посудой, а в прямо банке греть тушенку нельзя… Близость зон делает народ жадным и подозрительным — если картошку и готовят на общем огне, то мясная пайка у каждого своя.

Он тоже решил, что будет есть холодное. Сел спиной к двери, вскрыл банку. Нагрёб на свой край сковороды жёлтого картофана, исходящего паром. Работяги посмотрели ему за спину, потом вдруг заторопились — облизали ложки, вылезли разом из-за стола. А он только и успел хлеба откусить, когда — откуда не возьмись — появился этот Дарданелла…

Сосед и глазом не успел моргнуть, как этот пидор вякнул своим тенорком что-то вроде: «Ах, картошечка…» и сделал в сторону стола движение на тему «присесть»!

— Охренеть! — опешили мы.

Опуская глаза, сосед рассказывал, как выплюнул недожёванный кусок, как вскочил с матерным ревом и, что есть силы (ложка из руки куда-то делась) саданул тому в морду прямо через стол. Всё так быстро происходило, он никуда особо не целился, но попал прямиком по носу — только жамкнуло под кулаком. Сопливым веером раскрылись кровавые брызги. Дарданелла запрокинул голову и начал падать, и наш сосед решил было — поляжет сейчас, как озимые… Но тот устоял. Более того, когда сосед попытался ударить ещё раз — Дарданелла с неожиданным проворством отпрянул, и вместо морды кулак угодил ему в плечо. Его развернуло, но он вцепился соседу в ватник — за рукав и за ворот. Они оба были примерно одного веса, но пидор оказался умелым и подлым в драке, будто барсук. Облапил за шею и попытался повалить. А бороться с пидором, валяясь на полу — это же конец любому уважению.

— Если бы он меня повалил, то пришлось бы или резать его тут же…

Мы все озадаченно кивали:

Или присматривать себе кружку с дырочкой…

Или валить на «материк» немедля. Поняли? Сорваться с вахты, хрен положить на зарплату, за которую ишачил весь срок…

Мы даже дыхание затаили… Этот, с жёлтыми пятками — здорово умел рассказывать, хотя чего-то постоянно стеснялся.

В той драке ему всё-таки повезло устоять на ногах — сломав неприятелю сначала два пальца (поймал в захват пятерню и выкрутил то, что попалось), потом руку (у этого пидора были сильные предплечья, привыкшие к работе с тросами, и сосед, хоть и имел разряд по самбо, физически не смог увести его в бросок, выполняя узел кисти), и может быть, несколько ребер (хруста не слышал, но эта падла хватала за ноги, а он бил сапогом наотмашь, что-нибудь сломалось, почти наверняка).

Он закончил на этом свою историю… и молча полез к себе на полку, скобля по столу жёлтыми пятками.

К счастью, закуски на столе уже не осталось, только коньяк…, а к коньяку и срам не липнет. Мы, втроём, тихо допили, напоследок посудачив:

Да, избить на улице гомика, и отметелить пидора в бараке — это вещи разные, как ни крути. Сидеть с ним за одним столом — очень глубокое «западло», если кто не знает. Стол считается «опомоенным», и вся еда с него, независимо от того, насколько ты хочешь есть и насколько это твоя последняя банка — должен немедленно отправиться «на парашу». Очень навряд ли кадровый педераст Дарданелла решился бы на такое из-за незнания понятий (он то…) или потому что любит, когда с ним жёстко. Кинуть хотели на деньги, только и всего. Думали, что уедет человек…

Мы угомонились уже, засобирались в тамбур — покурить перед сном.

— А что с ним дальше было? — выглянула вдруг какая-то юная, с большими наивными глазами за стёклами круглых очков. Мы её совсем не помнили — наверное недавно только подсела… пока мы бухали.

— С кем?

— С Дарданеллой…

Славная какая девчуля, — подумал я. Чистая душа. Только… не того жалеет… И, наверное, все остальные тоже так подумали — стали хором смотреть на левую верхнюю… ждать, что ответит ей мистер Жёлтые Пятки.

— Да что ему сделается? — нехотя сказал тот и отвернулся к стене. — Уехал из леспромхоза в больничку своим ходом, всего и делов…

Я тоже улёгся.

Поезд разогнался, наконец — летел, свистел железом по железному, протыкал насквозь перемороженные подлески. Рывком расчёсывал спутанные гривы лесополос. Вспыхивали и моментально гасли фонари над тёмными переездами — будто сам поезд хулиганил, на бегу разбивая им лампочки.

Где-то посреди кромешной тьмы поезд вдруг встал — будто споткнулся.

Слепое бетонное лицо заглянуло в окно, словно проверяя — все ли на месте? Наверное, так же смотрели бы внутрь Столыпинского вагона те великаны-красноармейцы, если б ожили. На их щеках тоже был бы натоптанный снег и кратеры, как от плохо пролеченной оспы…

По коридору зашаркало шагами и колесики заскрипели — я вскинулся со сна.

Какие красноармейцы, какие бетонные лица — ещё один перрон, только и всего. Пустой, изрытый… под неживыми ртутными фонарями.

Страшно захотелось курить. Я сел… обулся, наскоро закинув шнурки внутрь. Пошёл по коридору, изучая по дороге пятки разных цветов и лысины разных форм. Конечно, нагнал её, пока стукалась по пути своим чемоданом. В тамбур вышли вдвоём, я молча кивнул ей на ступени и подал чемодан сверху. Тяжелый, зараза… Камнями, что ли, набила?

— Книжки там у тебя, поди? — спросил я, закуривая… и она только плечами пожала, будто извиняясь.

Значит, и правда — книжки.

— Мечты там её сокровенные! — пошутила проводница, подымая за собой лесенку. — Нам с тобой не понять…

Круглые очки на девчонке запотели — она как-то совсем по-детски потёрла их варежками… и пошла через перрон, дёргая за собой свою тележку с мечтами, когда та заваливалась колесиком в яму. Поезд — тоже пошёл помаленьку. Стекло захлопнутой проводницей двери отпотело, словно и оно решило примерить на себя — каково это, быть очками? Когда мы снова поравнялись, я маякнул девчонке по кругу сигаретным огоньком… и она увидела его сквозь испарину на стекле — тоже помахала в ответ.

Может, если такой чемоданище прочитать… то каждого из нас найдешь за что пожалеть? Может, в этом всё дело? — подумал я напоследок.

Посвящается Рейнмастер, чей вопрос помог мне нащупать в этой незамысловатой истории и берега, и дно… и в конце концов написать её в виде рассказа.