Вакуус

Когда ещё закрадываться дурным мыслям, как не с утра? Ночью промариноваться в сомнениях, страхах, ложных убеждениях. Чтобы с утра проснуться оплодотворённым страхом, что укоренился где-то в кишках. Страх — паразит, которого легко подселить, но практически невозможно вытравить.

Тревожность звучит в голове трелью обрывистой, расстроенной виолончели. Откликается в черноте грудной клетки, пропитанной ужасом. Вырывается наружу нервным отбиванием сумасшедшего ритма.

Потные пальцы с обгрызанными до крови ногтями липко тарабанят по дешевой клеёнке. Нога в замызганных кедах глухо лупит по грязному полу, разбрасывая с подошвы крошки высохшей грязи. Пот выступает на лбу. Ледяные капли катятся по вискам, в которых тот же ритм отбивается в выпученной вене.

День за днём. Одни и те же места. Одни и те же люди. Почему? Почему всё вдруг кажется таким нереальным? Это утро… Утро, когда всё изменилось…

Тревога нагнетала всю ночь. Ужасные сны, в которых он провалился в пустоту и летел бесконечно, теряя в полёте собственный крик. Запястья обмотаны едва заметной леской, от натяжения которой он дёргался и выполнял ИХ команды.

ОНИ. Три фигуры. Смутные. Едва различимые в густом тумане. Но Виктор чувствовал их. От одной громоздкой фигуры пахло опилками. Тот словно строгал формы во тьме. Иногда он чувствовал взгляд Виктора, но отмахивался от него, словно от назойливой мошки.

От второго исходил сладковатый аромат кожи. Казалось, восседал на чём-то с плотной обивкой, которая скрипела от натяжения каждый раз, как он шевелился. Он не отворачивался. В руках у него угадывался образ музыкального инструмента, возможно, скрипки. Виктор готов был поклясться, что он ловил в темноте каждый взгляд и…улыбался.

Третий силуэт постоянно находился в движении. Более утончённый. Он явно что-то бормотал под нос. Высчитывал, записывал — был слышен скрип пера по пергаменту. Иногда образ томно вздыхал, словно в ответ на Виктора, что пытался уследить за ним в потёмках разума.

Это были страшные силуэты, и они к чему-то готовились. Виктор чувствовал, что они объединены одной целью. Он не знал её. Но почему-то один факт их присутствия в его сне пугал его до безумия. Это был самый страшный сон. Страшный тем, что страшнее было проснуться и потерять ИХ из виду. А ещё у них был общий запах — запах крови, оставляющий послевкусие на губах с каждым вдохом.

Сон зародил страх. Виктор вдруг понял, что всё вокруг — мишура. Реальность он увидел во сне. Подглядел. Самую малость. И она пугала его своей честностью — он не является её частью.

Виктор пытался прочувствовать лбом прохладу окна в маршрутке. Мимо проплывали серые стены, витрины, деревья, люди. Люди. Если всмотреться — словно вырезанные из фанеры. С нелепо раскрашенными лицами. Но Виктор не всматривался. Это было слишком страшно — принять правду.

В новой истине он не сомневался. ОНИ не оставили ему шансов.

Куда пойти? Что сделать? О чём думать? В ушах — щипки по струнам виолончели. Гулкие. Натужные. Недобрые.

Возможно, есть смысл вообще ничего не делать?

Что это изменит? Скорее всего — ничего.

Виктор ощущал, словно он выпал из реальности. Не прижился. Словно поражённый болезнью орган на чужом теле. Нет. Персонаж, который никак не хотел вписываться в сюжет. Который не прошёл пробы, осознал это, но просто ждал неумолимый вердикт в коридорах безвременья.

Он заранее подсмотрел решение высших сценаристов и режиссёров. Он знал это. Но ещё не знали они. Можно ли это было считать преимуществом? Скорее — браком. А может ли брак быть хозяином своего существования? Украдкой. Пока создатели не заметили…

Сбежать? Может, сбежать? Но ведь если всё вокруг — мишура и декорации, которые усиленно стругал один из силуэтов во сне, то разве есть куда бежать?

Наитие. Течение. Безысходность. Маршрутка проезжала мимо тоннеля, что вёл за город. Виктор не набрался смелости посмотреть. Но готов был поклясться, как чувствует холод чёрного тоннельного зёва от касания ладонью и… свежий запах краски.

А если присмотреться?

Солнце не греет. Не щиплет глаз. И даже не движется вслед за маршруткой. Небо — привычный шаблон. Оно такое практически всегда? Ответ был бы на поверхности, если бы Виктор чаще поднимал глаза. Смотрел ли он хоть раз в жизни по настоящему?

Остановка. На запястьях натягивается леска. Или Виктор сам по привычке скользит к выходу и идёт в знакомое кафе?

Звон колокольчика при входе. Скидка на кофе до 10 утра. Не протолкнуться. Не разобрали ли любимый бананово-терракотовый пирог?

Чудо — место прямо посреди зала абсолютно свободно. Виктор скидывает рюкзак. Щупает пластиковое кресло, проверяя на реальность. Ещё или всегда? Садится. Всё это — не поднимая головы и глаз от пола. Плиточного пола в расцветке шахматной доски. А если посмотреть с другого ракурса, чуть с наклоном — режиссёрская хлопушка.

Хлоп!

Виолончель звонко ударила по перепонкам. Сердце забилось ей в такт. Началось?

Виктор нехотя бросил взгляд на ближайшего гостя, сидящего у стойки. Рука сама собой потянулась навстречу спине в кремовом пиджаке. Палец замер на секунду. Виолончель вдруг смолкла. Виктор замер. И вдох застыл в лёгких.

Смолк говор. Затих лязг ложек по тарелкам.

Виктор отдёрнул руку и вскочил.

Аккуратно придержав дверь, чтоб не зазвенел колокольчик, кафе покинул огромный силуэт, что во сне пах опилками. Виктор наконец выдохнул, набрал полную грудь воздуха и крался к выходу, поглядывая по сторонам.

Посетители замерли как во время стоп-кадра. Кто-то с улыбками, сидя друг напротив друга. Кто-то в спешке поглядывая на часы и проливая на одежду кофе. Все они стали лишь пародией. Макетами из фанеры.

Виктор наклонился к девушке, что замерла, зажав смартфон между плечом и ухом. От неё всегда пахнет сладким, чересчур сладким парфюмом… Принюхался. Свежая краска и опилки.

Бежать.

Виктор плечом врезался в дверь. Колокольчик беспокойно затрезвонил. Парень бросил взгляд через плечо напоследок, в надежде, что звон приведёт в чувства посетителей, но те не двинулись с места.

Он упал, неловко запнувшись ногой об ногу. Разодрал джинсы на коленях и колени в кровь. Кровь. Этот запах. Он не отрезвил. Он напомнил, чем веяло от тех троих.

Виолончель ударила по ушам. Тот, кто играл на ней, смотрел на человека словно сверху вниз и… улыбался. Ритмом подталкивая его вперёд. Виктор не знал наверняка. Чувствовал. И злился. От понимания, что его правда больше ничего не значила.

Он побежал, не разбирая дороги. Между застывших машин. Людей. Расталкивая фанерные фигурки по сторонам. Мужчина, выгуливавший собачку, отлетел от столкновения так сильно, что треснул, ударившись о столб, и на асфальт хлынул поток крови.

Виолончель застрекотала ещё быстрее, ещё… веселее? Виктор в ужасе рухнул на асфальт, содрав в кровь ладони, и пятился, перебирая руками, спиной вперёд, не в силах отвести взгляд от кровавой картины. Его поднял на ноги его собственный страх. Густой, отчётливый запах крови.

Виолончелист затмил нелепое нарисованное солнце. Виктор почувствовал это. Он старался нащупать глаза. Рот в растянутой улыбке. Хоть что-нибудь. Но он видел лишь присутствие. Чувствовал кожей. Каждой порой.

Нечто высшее.

За гранью понимания.

Виктор забежал за угол, огибая случайных фанерных прохожих. Затем круто повернул на другую улицу и… врезался в стену. Виолончель стала тише. Леска на запястьях ослабла. Ему дали мгновение на осознание.

Виктор потёр ушибленный лоб. Прислонил ладонь к… раскрашенной стене, на которой изображено было продолжение улицы. Улицы, которую он знал всю свою жизнь. А сейчас она стала лишь фреской посреди пространства.

Вблизи она казалась нелепой подделкой. Лишь постепенно вышагивая назад, продолжение улицы обретало узнаваемые, реальные черты.

Виктор почувствовал взгляд и, оглядываясь в переулок, откуда слышалась приглушённая игра на виолончели, не сразу заметил за спиной силуэт девушки. Та удивлённо рассматривала его, слегка склонив голову набок, так, что серебристая прядь упала ей на бездонные тёмно-синие глаза.

— Ты… бежишь? — прошептала она, но шёпот её с лёгкостью заглушал какофонию виолончелиста.

— Ты… настоящая? — бросил в ответ Виктор, устремившись навстречу.

Чем ближе он подходил к ней, тем сильнее чувствовал давление, которое словно мешало ему приблизиться. Он так и замер в нескольких шагах, не в силах двигаться дальше, скользя подошвой по асфальту.

Она сама сделала шаг вперёд. Доставая из-за пазухи свиток и заглядывая то в него, то смотря словно сквозь человека.

Виктор узнал её. Образ из сна. И хоть облик, что он лицезрел, внушал ему какой-то странный покой, аромат крови от неё разил гораздо сильнее, чем от предыдущих теней. Больше, чем крови. Тлена.

Виктор смотрел в её глаза и понимал — никому не суждено пережить этот взгляд. Он ощущал эйфорию. Прямо здесь и сейчас он — единственное живое существо, удостоенное этой нечаянной, но всё же чести. И Виктор невольно улыбнулся.

Она подошла практически в упор. Облизнула чёрные губы.

— Что… что происходит… — с трудом выдавил из себя Виктор. Ценой тому были в мгновение треснувшие зубы. Улыбка не сползала с его лица. Леска затягивалась на запястьях всё сильнее. Теперь ОНА держала его, не давая отдалиться.

— Петля отторгает тебя, — её голос… Он словно услышал его впервые. Такой, какой он и должен быть. Лопнувшие барабанные перепонки и струйки крови из ушей не давали соврать.

Честь. Великая честь. Виктор верил в это. Его принуждали верить. У него не было выбора. И Виктор улыбался до разрывов в уголках рта.

— Ты — Вакуус. Пустой. Осознаёшь, но не вписываешься… — шептала она, не размыкая губ.

Виолончелист бесшумно наклонился из-за спины человека.

— Он совсем как Элис… О, самый жуткий страх — видеть, но быть бессильным что-либо изменить… — его шёпот колыхал сердце в груди, словно касаясь его смычком.

— Жажду нарратива… — шёпот, словно затяжной гром в подсознании. Кровь и опилки.

Все в сборе.

— Не беспокойся, — ОНА легонько коснулась пальцами щеки Виктора. Кожа мгновенно отмирала. Осыпалась, покрываясь чёрной плесенью. — Скоро всё закончится.

Честь! Какая честь! Прикосновение самой вечности! Самой пустоты! Узри! Услышь! Почувствуй! Это возможно лишь раз в жизни! Первый и последний! Не жалей! Не о чем жалеть! Ты не представляешь, как много тех, кто жаждет этого! Единственный шанс оказаться причастным к чему-то ВЕЛИКОМУ! Не будет жизнь прежней, ведь ОНИ обратили на тебя своё внимание! Возрадуйся! Сегодня ты действительно существовал!

Леска на запястьях исчезла. Улыбка с привкусом крови медленно сползала с лица. В ушах — только боль и тишина. Но он видел. Зрение не исчезло. Он…не сошёл с ума.

Тихий восторг.

Виктор шёл по наитию. Ноги сами вели его.

Он чувствовал — он меченый. Он знает правду. Он знает смысл: его нет.

И теперь, когда мир вновь вернётся в движение, ему никогда не стать его частью…

Но сначала — скидка на кофе до 10 утра. Или пока декорации не оживут.

Виктор аккуратно вошёл в кафе, зачем-то придержав колокольчик на входе. Проследовал к своему месту в середине. Содранные ладони вновь проверили кресло на реальность, но они слишком горели, и пришлось поверить глазам.

Виктор вытянул руки на столе и сжал в замок. Как вернуть всё назад? Ждать? Зажмуриться? Почему нет. Глаза его не подвели. Внутри теплилось чувство — он особенный. Он заранее видел ИХ во сне. И пережил эту встречу. Но…кто такая Элис? Имеет ли это смысл? Он прозрел, будучи в абсолютном неведении.

Виктор зажмурился что было сил. Хотел улыбнуться от тешащих себя мыслей. Но не смог. По спине пробежал холодок. Тело сковало судорогой. В нос ударил аромат опилок, крови и…тлена.

Виктор раскрыл глаза.

Фигуры посетителей разом, хрустнув шеями, повернулись, уставившись на него.
Его тело окоченело. Взгляд замылился. Мысли просто исчезли. Виктор так и замер за столом, став плоской фанерной фигурой.

Посетители, обретшие плоть, вдруг вскочили со своих мест и в спешке устремились по своим делам, оставив новоиспечённую фигуру в одиночестве пустого зала, наедине с затихающим звоном колокольчика.

Из динамиков раздался протяжный вой виолончели.

Ракурс на обречённого. Камера неспешно поднималась всё выше над одинокой фигурой.

Хлоп!

© Дмитрий Чеготаев, 2026