Валенки

Четверг VIII.I

Такой зимы я давно не припомню. Весь город замело, а следом подоспели и морозы, да такие, что ни день — новый рекорд. Уже и позабыл, каково это. Последние-то годы она у нас больше европейская, теплая. Вот и отвыкшие мы стали. Не то что раньше. Помнишь? Тогда если уж зима наступала, то сразу снега по макушку, морозы злющие, нос на улицу показать страшно. Но мы-то и не жаловались. Заворачивались в шерстяные шарфы, завязывали потуже шапки-ушанки, натягивали варежки на резинках да полдня носились по улице, как оголтелые, пока родители вкалывали на заводе. Народ тогда крепче был, что ли. А сейчас это так, детский лепет на лужайке, как говорится.

Однако ж погода испортилась быстро, за полдня снега насыпало по колено. А все потому, что принесло на мою голову циклон этот, забыл уж, как звали-то его. Сразу про меня все вспомнили. И началось. Тут не расчищено, там не раскопано. Тьфу ты! До этого-то ничего было, жил себе никому не нужный. А тут на тебе! Вот и стоишь с лопатой с утра до ночи не разгибаясь. Никакой благодарности. Мол, у каждого своя работа, вот и не жалуйся. Орудуй инструментом молча, товарищ! А как не жаловаться-то?! Руки, ноги морозишь за копейки. Спину вечером ломит, пальцы опухшие. Ну его…

Надо бы завтра валенки отыскать, а то больно уж холодно в ботинках-то — долго не выстоишь. Хоть и старые, а сносу им до сих пор нет. Да и выглядят еще ничего. Раньше все делали на славу, на века, так сказать. Ведь они же мне, милая, от отца достались. Только где ж они теперь, одному богу известно. Голова-то уже дырявая, придется поискать. А была б ты сейчас рядышком, так и искать бы не пришлось. У тебя-то всегда во всем порядок был, все на своих местах. Эх…

Ты уж извини меня, Наденька, что размяк совсем. Ною все без удержу. Больно мне тебя не хватает. Истосковался, милая. Один-то против всех теперь я. Совсем один. Но ты родная, не унывай там из-за меня-то, тогда и я не стану. Мы еще повоюем!

Пятница IX.I.

Мерзкий же выдался денек, я тебе доложу. Вымерз до костей, ни рук ни ног не чую. Мало того, что за ночь снега вдвое прибавилось, так вдобавок вьюга поднялась, да холод дикий. А валенки-то я так и не нашел, как ни старался. Черт знает, куда запропастились. И это еще полбеды. Ни свет ни заря — каждая собака во дворе указания дает. Вот же народ пошел, лезут, куда не просят. Никитична из восемнадцатой, помнишь ли, вцепилась с самого утра, что тот бульдог за задницу.

— Что ж ты, Петр Вениаминович, ступеньки никак не расчистишь? Не спуститься, не зайти в подъезд — голову разбить можно, как скользко!

— И вам, Вера Никитична, доброе утро! Чистил уж я, час назад как. Так ведь насыпало-то опять. Не поспеваю!

— Знаю я, как ты не поспеваешь! В окно как не выгляну, тебя все нет да нет. Как тут поспеешь-то, если не работать совсем. И не совестно?

— Что-то в пять утра в вашем окошке свет-то не горел. Да и вас не видать было. Небось, спали себе сладенько в теплой постели, пока я снежок-то разгребал. Мне, в конце концов, и погреться надо и перекусить, а не только перед вашим окошком дефилировать.

— Ты это брось, Петр! Во дворе работы валом, не пройти нормально, а ему лишь бы кости старые погреть. Вот пожалуюсь начальству, быстро на тебя управу найдут, а то и в шею погонят, работничка такого.

Видела б ты, Наденька, с каким надрывом она верещала: глаза из орбит повылезли, рот скривился, как при инсульте, вот-вот, думаешь, пена пойдет. Страх, да и только. Бывают же такие люди, в каждой бочке затычка, до всего им дело есть. А лучше б о себе подумали, о судьбе своей. Она мужа своего в могилу свела раньше срока, дети и то давно уж не показываются, ни друзей, ни подруг. Сидит одна, как сыч в бетонной клетке. Вот и нашла себе занятие по душе — пьет без устали чужую кровь, ведьма проклятая. Ну да Бог с ней. Я зла на нее не держу, сам не без греха. Но нельзя в ненависти жить к миру, нельзя. Первым же от яда ее и сляжешь. Я, дорогая, точно знаю, что каждому в конце воздастся по делам его, как бы не сложилась жизнь. Потому и прощаю ей, чтобы хоть на том свете-то ей полегче было.

Не успело эхо от ее воплей рассеяться между домами, как подошел сосед новый. Над нами теперь живет, но ты его не застала, любимая. Сопляк еще, но такой уж деловой. Подошел ко мне и говорит:

— Здравствуйте, уважаемый! А почему это вы парковку не чистите? Вон сколько снега выпало, на машине не выехать. А я, между прочим, на работу спешу. На планерку опаздываю.

— Доброе утро, любезнейший! Вот сейчас дорожки расчищу и за стоянку возьмусь. А то, что опаздываете, то в том моей вины нет. Вам бы пораньше вставать стоило, да новости смотреть. Предупреждали же о непогоде.

— А вы мне не указывайте, что делать! Лучше бы работу свою хорошо выполняли! Понабирают черт знает кого, а людям страдать. Если я вернусь, а парковка также будет в снегу, то учтите, я это так не оставлю. У меня везде связи, поэтому поторопитесь, а не то аукнется.

Это первый раз, Наденька, когда он со мной заговорил. И ведь видимся-то с ним каждый божий день, а никогда и слова не скажет. Я поначалу пытался, здоровался, соседи все-таки, но он каждый раз нос отвернет, глаза опустит, чтобы взглядом не встретиться, и прочь. Ни уважения, ни приличий. А я-то ему в деды гожусь. Ладно еще Никитична, что с нее взять, но этот-то куда молокосос. И знаешь, так от этого горько на душе стало, так обидно, что в груди все сдавило. Сердце заколотилось, в пот бросило, ноги чуть держат. Я тогда покрепче ухватился за черенок да уперся в него, чтобы, не дай бог, не свалиться. А в глазах все плывет, кружится. Думал уж, конец. Стою, набрал полные легкие ледяного воздуха, пушистые снежинки облепили всю бороду, а из глаз слезы. Хорошо, не видал никто.

Тут-то меня и окликнул из-за спины Юрка, сын Степана и Марьи из восьмой. Их он давно уж перевез в однокомнатную куда-то к черту на кулички, а сам с женой и ребенком здесь обосновался. Помнишь, как отмечали с ними, когда он родился? На наших глазах парнишка рос. А сейчас вот уже с женой, с коляской.

— Дядь Петя, здравствуй!

— Здравствуй, Юрка! Куда ж вы с дитем в такую погоду?

— Да не спится ему, вот и решили вокруг дома прогуляться. Может, уснет. Вы сами-то как? Больно вид у вас бледный, да пошатываетесь.

— Ничего, Юрка, ничего. Подустал немного, вон погода-то какая нынче.

— Погода — жуть. Но раз ничего, то ладно. А вы бы, что ли, на той стороне дорожку расчистили, а то коляску хоть в руках неси.

— Ох, Юрка, и ты туда же. Видишь, сколько у меня работы-то? Так что обожди. А не то бери лопату в руки и присоединяйся.

— Ну уж нет, не моя забота. Вы-то тогда тут зачем, да, Наташ?

— Конечно. Не хватало нам еще дворниками подрабатывать. Из знакомых увидит кто, стыда потом не оберешься.

— Стыда?

— Конечно, тут много ума не надо, чтобы улицы мести, тем более за гроши. Кроме того, вы, небось, вечерами, а может, и по утрам, кто ж вас знает, хорошенько за воротник закладываете — выглядите-то паршивенько.

— Так что, дядь Петя, ты бы поэнергичнее работал.

— На том и покончим. Идите с богом.

Хоть убей, а никак не пойму, что ж я им дурного-то сделал? В чем провинился? Не могу ж я везде и сразу быть. Так еще как по волшебству столько снега вынести. Двор-то у нас огромный, а я один. Что ж у них в головах-то, что в сердцах делается, раз они так к людям относятся.

После того я воистину возненавидел этот день. Не успевал я сражаться ни со стихией, ни с людьми. Снег, по новой засыпая очищенный тротуар, отнимал все силы, люди же ранили своей злостью уставшую душу. Хотелось все бросить и сбежать. Но не смог.

Пока чистил все подходы к дому, все дорожки да ступеньки, пока разгребал стоянку, солнце незаметно село. Загорелись фонари. Сквозь желтую полоску света неспешно падали крупные хлопья снега. Так красиво, Наденька, что сложно было оторвать взгляд. Жаль только, завтра снова будет много работы да новых соседских упреков. Делать нечего, это вечные вещи, и никуда от них не деться. Но я справлюсь, верь мне.

С тоской глянув на ждущее меня в темноте окно, я поплелся домой. А там вместо тебя уж год меня встречает лишь тишина. Невидимая, но давящая тишина. Дальше я все делаю машинально. Привожу себя в порядок, ужинаю, включаю проигрыватель и сажусь за стол. Писать тебе, любимая. Этого момента я жду весь день.

Я теперь тебя каждую минуту вспоминаю, ненаглядная. Уж не знаю, к чему бы. Ты как умерла, я первое время места себе не находил. Проклинал всех и каждого. Жизнь эту окаянную, что так обошлась с тобой, да себя убогого, раз не уберег, самое драгоценное, что имел. Думал, не выдержу. На дню по три раза на кладбище ходил. Все просил к себе забрать, так невмоготу было. Спать перестал, не ел. Бороду отпустил седую. В общем, довел себя до больницы. Продержали меня в ней месяц. Там-то врач меня и предупредил: мол ежели продолжу себя изнурять, то недолго протяну. Только мне-то все равно уж было. Правда, в последнюю ночь перед выпиской мне приснилось, будто мы с тобой сидим в нашем парке, на нашей скамеечке у пруда, и ты все просишь не спешить, побыть еще тут, дескать, принесу пользу миру. Сама рассуди, драгоценная, как я мог ослушаться.

Но порой мне так тяжело, душа моя. Без тебя я будто без кожи остался, без защиты от людской грубости. Ласковым словом, нежным объятием да успокаивающим взглядом ты оберегала меня от нее. А сейчас-то, что и говорить… Некому. Может, если б ты годами не выкорчевывала из меня мою отрешенность, злость и недоверие к миру, мне бы не пришлось так тяжко. Но ты не сдавалась. Взрастила-таки во мне веру да доброту к людям, которую они, может, и не заслуживают. Так-то оно так. Да ведь и я ее не заслуживал. Однако ж ты, родная, несмотря на то, отнеслась ко мне с любовью. Приняла таким, каким уж был, а потом исцелила. О том помнить буду всегда, как из мрака пришел к свету, от ненависти к милосердию.

Оттого-то обиды на них не таю. Бог им судья. Сердце лишь болит от их злости. Да еще внутри так совестно, будто и вправду людей обидел чем-то. Хоть понимаю, что не за что, но на душе все равно неспокойно.

А за окном все метель, милая. К утру опять все засыпет. Потому встану рано, чтобы поспеть все. Только б мне валенки найти. Пока не отыщу, спать не пойду. Без них завтра смерть. Куда ж я их подевал-то?

Любимая моя, мне уж пора. Но не прощаюсь с тобой. Ты всегда со мной, вот здесь, в самом сердце. До завтра, Наденька!

Суббота Х.I.

— Вера Никитична! Вера Никитична!

— Чего тебе, Юрка?

— Не видали Петра Вениаминовича?

— Его попробуй найди, лодыря этого. Небось, дома греется — ничего-то не расчищено. Я и на рынок с утра съездить успела, а он никак не проснется. А тебе зачем?

— Скажем так, я вчера нехорошо с ним поступил. Хотелось бы извиниться, пожалуй.

— Вон, у Сергеевны на лавке давай спросим. Ольга, здравствуй! Петра-то не видела?

— А вы что ж, не в курсе, что ли?

— В курсе чего?

— Так помер он. Утром вон в том сугробе нашли. Говорят — сердце, инфаркт. Видно, на исходе ночи еще помер, раз так сильно замело-то его.

— Вот те на! А я уж подумала… Вот он и ушел к Наде своей. Так что не судьба тебе, Юрка, с ним свидеться.

— Бог ты мой, какой кошмар! Как же так! Бедный дядя Петя! Мы ему вчера такого наговорили! Может, из-за меня он так Может, это вообще я его убил. Словами, злыми, проклятыми словами! Господи, что же я наделал!

— Ну что ты, Юра. Старый он уже был, больной.

— Вам совсем его не жалко?

— Все там будем. Чего жалеть-то.

— Нет, нет, нет. Так нельзя. Нехорошо это. Бедный Петр Вениаминович! Но как же его нашли, если вы говорите, что засыпало?

— Да по валенкам. Только они-то из снега и торчали.