Валентин и пришельцы

Во двор Валентина упала летающая тарелка.

Перегородила весь участок от забора до забора.

Ребята со «вторчермета» — они сидели на соседней улице — предложили за неё пятёрку, плюс самовывоз, плюс новые петли и щеколда на калитку.

Ребята с андронно-коллайдерного сначала предложили пятьдесят (минус транспортные и погрузка), а потом снизили цену до десяти. Сказали, что тарелки сейчас никому не нужны, и космос тоже не нужен, с земными коллайдерами бы разобраться.

В медиакорпорации Валентину сказали, что у них на тарелки очередь на два года вперёд — потому как этими тарелками сейчас никого не удивишь. Если хочет, пусть ждёт; не хочет ждать — пусть приходит с чем-нибудь посерьёзнее. С эпидемией, или техногенной катастрофой. С вампиром-педофилом — сейчас большой спрос на смешанные, так сказать, пристрастия. На худой конец, с экстрасенсом — хоть они и до смерти уже всем надоели, но рейтинги на них пока высокие. Но за вампира заплатят больше.

Валентин сказал, что вампира-педофила у него нет, а есть только тарелка — между прочим, настоящая — и ушёл.

- Ну, летающая тарелка, ну и что? - сказал Глава поселения. - Ты знаешь, сколько у нас в этом году долгов?

- Нет, - сказал Валентин, и вспомнил, сколько долгов в этом году у него.

- Ты знаешь, что, - сказал Глава. - Ты это, ты показ, что ли, организуй, а? Как в музее... Рублей по сто пятьдесят с носа, плюс сорок процентов мне, мы, может, с РЭУ расплатимся, а?

- Я подумаю, - сказал Валентин, посмотрел на Главу.

Подумал: срок процентов тебе, гнида; не подавишься?

- Только чтобы всё как положено, чтобы ступеньки там, где надо, - тут Глава потрогал больную, плохо гнущуюся, ногу, - чтобы ограждение там, внутри чтобы светло, и присесть можно было.

- Внутри присесть не получится, - сказал Валентин.

- Ну, там хоть светло?

- Не знаю. Она закрыта.

- Совсем?

- Абсолютно.

- Открыть пробовал?

- Ещё бы, - Валентин не стал пускаться в подробности.

- Ну, ты вот что, - снова начал Глава. - Ты попробуй ещё. Попытайся. А со светом и сиденьями мы поможем.

- Ладно, - сказал Валентин, и мысленно добавил: чтоб ты сдох.

- Да не тарелка это, - сказала бывшая его Анька. - А деталь от эсминца «Везувий», затонувшего здесь во время Первой Мировой. То есть, не здесь, а в восьмидесяти кэ мэ отсюда, там, где раньше было море и канал. Её потом оттуда сюда принесло, - она поправила всё ещё красивой рукой всё ещё красивые волосы, - прикатило, приволокло…

«Как такое могло приволочь? - подумал Валентин, - здоровенный, двенадцать метров в диаметре, диск, если и правда деталь, да ещё цельнолитая, то страшно даже представить, сколько такой диск весит»

- Делать тебе нечего, - сказал его бывший одноклассник Майк. Потрогал тарелку, постучал по ней сапогом. - Пошли лучше по ноль пять.

- Не пойду, - сказал Валентин.

- Мне всегда лучше думается после ноль пять, - сказал Майк.

Ему действительно всегда лучше думалось после ноль пять, а особенно после трёх по ноль пять — все их гениальные, и потому никем не понятые творения рождались именно после трёх по ноль пять.

- Нет, - всё-таки сказал Валентин, и они всё-таки пошли по ноль пять.

А потом ещё по ноль пять, и ещё.

Потом Майк спросил:

- А чего ты, собственно, хочешь?

- Денег хочу, - подумав, сказал Валентин. - И славы. Ну, или хотя бы чего-то одного.

- Н-да, - протянул Майк задумчиво и взял ещё ноль пять.

Потом Валентин вышел совершенно здоровый из травмпункта.

Точнее нет, не так, сначала он в него попал — совершенно больной.

Споткнулся об выросший из свежепроложенной рядом с его домом дороги бордюр, и разбил себе лицо.

В травмпункте выяснилось, что медицина шагнула так далеко вперёд (неожиданно!), что разбитые лица теперь лечат за одно посещение — это ему объяснила главврач.

- А откуда взялась дорога? - спросил её Валентин. - И бордюр?.. Да ещё за одну ночь…

- Оттуда, откуда и медицина, - сказала главврач. И многозначительно посмотрела на висящий на стене бело-сине-красный плакат, на котором был нарисован белый слон и написано: «Только вперёд!».

- Я не голосовал, - на всякий случай сказал Валентин.

Главврач нахмурилась.

- Совсем, - сказал Валентин.

- Вот видите, - с укоризной (как будто говорила: как вам не стыдно) сказала она.

- Спасибо за лицо, - сказал Валентин.

- Скажите спасибо им, - сказала главврач, не уточняя кому это им, но Валентин и так понял.

Поэтому прошёл мимо плаката, демонстративно от него отвернувшись.

Потом появился вдруг стадион. Точнее, он был и до этого, но до этого это был просто огороженный ржавыми грядушками и сетками от кроватей пустырь, а теперь там появились мягкие, вишнёвые с белым, дорожки, чистый песок в прыжковых ямах и изумрудная трава между белых линий разметок футбольного поля.

Вечером — пустырь, а утром — стадион.

Вот так.

Дальше — больше.

Дом Культуры — новый фасад и новый в него усилитель с колонкой в человеческий рост, о котором давно мечтала бывшая Анька.

Дороги во всём поселении — гладенькие, прямые, как спицы велосипеда, даже дома вдоль них будто бы выровнялись (а может, и выровнялись – Валентин уже тогда понял, что происходит и кто виноват – только ОНИ и были способны делать такое, да ещё за одну ночь).

Деревья вдоль главной въездной дороги — ровные свечки тополей.

И самое-самое — заполненные жёлто-зелёным ковром подсолнухов по обе стороны от этой дороги поля.

И всё и каждое — за одну ночь.

Майк после пятой ноль пять сказал, что тарелка с пришельцами тут ни при чём.

Они, мол, внутри, а всё происходит снаружи; и вообще, откуда они могут знать, что у нас плохо, а что хорошо — может, они вообще камни или мыльные пузыри — с нашей, конечно, точки зрения. Или черви какие-нибудь — а откуда червям знать социальное мироустройство гуманоидов (этими самыми словами и сказал — слова эти после третьей ноль пять так из него и выскакивали)?

Бывшая Анька сказала, что Валентин дурак и всегда дураком был, и верил всегда во всякую ерунду — а усилитель с колонкой в рост ей купил её нынешний Гошан.

Дала ему большую книгу с фотографиями эсминца «Везувий», чтобы Валентин сам убедился в наличии у того двенадцатиметрового колеса.

Валентин сказал, что «Везувий» вон где, а его двор вон где.

Анька сказала, что ближайшая звёздная система, где может обитать жизнь, вон где, а фасад Дома Культуры вон где.

Валентин сказал, что жизнь эта, точнее, её представители, сейчас здесь, и лучше всё сейчас, а то потом поздно будет. Что сейчас и что будет поздно уточнять не стал, он и сам толком не знал.

Анька сказала, что это ему нужно было в своё время делать всё и сейчас, а теперь-то уж точно поздно.

Глава поселения сказал, что цену следует поднять до трёхсот, плюс ему — шестьдесят, и выдал Валентину сине-красно-белый плакат. Ещё напомнил, что вопрос с тем, как сидеть внутри, нужно решить до начала, собственно, самого показа, также как и расширить проёмы, коридоры, выполнить пандусы — тарелка не тарелка, но его же, Главу, потом, если пандусов не будет, и привлекут.

Главврач только молча посмотрела на плакат и сдержанно прослезилась.

Приёмщики «вторчермета» предложили Валентину семь.

Ребята с коллайдерного сказали, что возьмут за тридцать. Потом сказали, что за тридцать пять плюс самовывоз. Подарили Валентину бело-сине-красный плакат и пачку флажков. Когда он сказал, что это тут ни при чём, дали ему ещё и футболку. Когда он сказал, что ничего продавать не будет, предложили ему девяносто, подарили коробку с бело-сине-красными ручками, и попросили ещё подумать.

Потом настало утро первого сентября, и бывшая Анька (она ночевала у Валентина — так случалось пару раз в месяц), отложив телефон, сказала, что усилитель ей больше не нужен, и что она снова теперь директор школы — на месте вчера ещё горелых стен которой теперь белая крыша, белое крыльцо, чистые окна, и два усилителя и четыре колонки — вон как орут на весь район.

Валентин сказал:

- Это ОНИ, я же говорил, - помолчал и веско добавил. - За одну ночь отстроить полностью сгоревшее здание невозможно.

Бывшая Анька сказала, что он дурачок, и что сегодня она снова придёт. И завтра, и послезавтра, и вообще; и, накрутившись, ушла.

Майк после первой же ноль пять сказал, что наши теперь и не такое могут — если захотят. На то они и наши. И даже тарелку такую какую нужно придумать. И поместить её туда, куда нужно.

- Какую – нужно? - спросил Валентин.

- Такую, - многозначительно сказал Майк. - Чтобы и дороги, и школа. И чтобы Анька к тебе вернулась.

Глава поселения сказал, что Валентин теперь у них они сами знают где, что Валентин теперь у них на особом счету, что им уже интересовались, и скоро он станет не просто Валентин, а Валентин Антонович.

Про триста и свои шестьдесят он уже не вспоминал — видимо потому что Валентин скоро станет не просто Валентин, а Валентин Антонович.

А главврач сказала, что всегда в Валентина верила, дала ему бело-сине-красный блокнот с белым слоном, такой же расцветки красивый мягкий ежедневник, и поцеловала при всех в шею и губы.

Валентин развернулся — этих всех он встретил напротив белого входа в белую школу, и, сплюнув, и смазав оставленную главврачом помаду, ушёл.

У его дома стоял длинный чёрный автомобиль, и вышедший из него человек — с круглой лысой головой, с животом до колен и мягкими влажными руками, сказал, что даст Валентину три миллиона рублей, если тот скажет по радио о том, кто это всё на самом деле сделал — и многозначительно покосился на нарисованную на борту бело-сине-красную эмблему с белым слоном в центре.

Валентин сказал, что сделали всё это пришельцы.

Человек сказал, что пришельцев не существует, а они — он снова покосился на эмблему — всегда были за народ, и народ этот должен узнать, наконец, правду.

Валентин сказал, что за правду денег не предлагают.

Человек сказал, что деньги эти не за правду — правда так или иначе всплывёт, так всегда бывает, и предложил Валентину пять миллионов.

Валентин сказал, что пришельцы сделают всё бесплатно. И без его пяти миллионов.

Человек сказал, что даст десять с половиной, больше у него нет — это всё что осталось от выделенной на поселение Валентина суммы. И кто там на самом деле всё это сделал ему неинтересно — пусть пришельцами занимаются те, кому заниматься положено.

Валентин сказал, что пришельцы займутся лысым отдельно — специально займутся, он лично их об этом попросит — после чего лысый сел в машину и уехал.

Майк сказал, что он дурак, мог бы деньги и взять — всё равно все знают, кто это на самом деле сделал, а его пришельцы никому не нужны.

Бывшая Анька сказала, что он должен лысого найти, и взять деньги, иначе она от него снова уйдёт. И показала ему выбитую на борту тарелки надпись «Везувий» (на самом деле там было выбито нечто другое, нечто совершенно непонятное, но она сказала, что это «Везувий», только на латыни).

Главврач сказала, что иного она от Валентина и не ожидала, и спросила, когда именно состоится та передача по радио — ей очень хочется послушать — и снова стала неотрывно, с отчаянной страстью, смотреть на плакат.

Глава поселения (называя Валентина по имени отчеству и на «вы»), спросил, может ли он забрать личные вещи из своего бывшего кабинета не сегодня, а завтра — сегодня у Главы ещё полно дел.

Валентин заперся в доме и, глядя в окно на тарелку, принялся сочинять письмо в Главную Администрацию.

Письмо не получилось — это было не письмо, а чёрт знает что. Такое нельзя было посылать ни в Главную Администрацию, ни даже в Областную, и Валентин отослал его своему бывшему однокласснику Ёшке — тот был редактором областной газеты. Оказалось, что тот давно уже не редактор областной газеты, а главред газеты столичной, и Валентина напечатали сначала в ней, потом в трёх сразу журналах — один из них был зарубежным и только из него Валентину пришёл гонорар. Потом его опубликовали в межавторском сборнике, потом в ещё одном.

Майк сказал, что с одной стороны вообще-то это паскудство — не уточняя, почему это паскудство и что именно — паскудство, но на месте Валентина он поступил бы также.

Анька сказала (после того, как Валентина напечатали в журнале), что теперь точно от него уйдёт, и на этот раз навсегда; потом сказала (после публикации в сборнике), что всегда в Валентина верила. И подарила ему ещё одну книжку про эсминец «Везувий».

Главврач сказала, что это антинародно, антигуманно, и несправедливо — они ему вернули лицо, за один раз, без всяких лекарств, и блокнот ему, и ежедневник, а он с ними так — написал про них паскудный рассказик.

Глава поселения сказал, что Валентин молодец, что взял всё-таки деньги.

Валентин сказал, что никаких денег не брал.

Глава сказал, что десять с половиной миллионов как раз величина их долга РЭУ, и теперь они, наконец, заживут.

Весной Валентин получил Президентскую премию.

За вклад в литературу и борьбу с коррупцией.

Когда на церемонии вручения Первый спросил его, зачем он написал то что написал, Валентин честно ответил (он за этим и приехал, чтобы честно ответить, глаза в глаза):

- Размазать хотел, всех вас.

Первый улыбнулся ещё шире, и сказал:

- Это вы молодец. Это правильно, - осторожно похлопал его по плечу. - Мы ведь ведём большую работу. Никому, между прочим, не заметную работу, - он поднял глаза кверху. - Каждый на своём месте и каждый всё что может.

Валентин хотел ему сказать, что это цитата из его любимой книги, но потом передумал.

«Всех и каждого, - подумал он. - По стенке»

- Не везде у нас всё гладко, не все мы успеваем и не за всем можем следить, - продолжил Первый. - Проблемы, как вы понимаете, есть. Но именно благодаря таким как вы проблемы эти решаются.

Валентин подумал, что уже слышал где-то и это, но снова промолчал.

Взял из рук Первого грамоту, большой, раскрашенный разными цветами, чек, с цифрой со многими нулями – кажется, сумма была как раз десять с половиной миллионов рублей.

- И будут решаться и дальше.

Валентин кивнул — размазывать кого-либо по стенке и что-либо вообще ещё говорить ему вдруг расхотелось. Он даже не стал ничего говорить подошедшему к нему после церемонии и вручившему ему назначение особым представителем округа человеку, просто засунул назначение поглубже в чемодан.

Майк после третьей ноль пять сказал, что Валентин молоток.

Анька сказала, что всю жизнь любила только одного Валентина, и всегда будет его любить.

Главврач сказала, что тоже любила только Валентина и всегда будет его любить.

Глава поселения сказал, что заказал у «вторчермета» себе во двор такую же, как у Валентина, тарелку — обещали за две недели управиться, и спросил, не может ли Валентин как-нибудь к ним подойти — у них есть к нему кое-какиетехнические вопросы (в том числе и как ему всё-таки удалось её вскрыть).

За самой тарелкой никто так и не пришёл.

Спустя ещё год позвонили с радио, и сказали, что поставили Валентина в очередь на сентябрь. Но если Валентину неудобно — он ведь теперь человек занятой, как-никак сам полномочный представитель — он может сам назначить дату и время. Валентин сказал, что никакой тарелки и не было, потом сказал спасибо за то, что напомнили о том, что он представитель, и, положив трубку, извлёк из чемодана назначение. Подумал, убрал его обратно, и решил никому не показывать.

Потом он переехал в однокомнатную квартиру — их дома поставили в очередь на снос.

До него доходили разные слухи.

Что тарелку свезли-таки во «вторчермет».

Что её забрали ребята из андронно-коллайдерного.

Что её только пытались свезти, но появились ребята с коллайдерного, и случилась безобразная драка, с дележом и членовредительством, после которой от тарелки осталось только диаметром двенадцать метров кольцо.

Что это действительно оказалась деталь от «Везувия», и её отвезли (или, вернее, откатили) в областной музей.

Что её забрал Глава — кстати, после этого слуха тот исчез, и никто о нём ничего больше не слышал.

Что она просто исчезла — этот слух был самым правдоподобным, потому что пузырям, или камням, или червям социальное мироустройство гуманоидов всё равно не понять.

И ничего, конечно, не изменить.

*Рассказ был написан почти десять лет назад и впервые опубликован в периодике. С тех пор не переиздавался.