Валентинки

"Ты не найдешь здесь хорошего места, если не женишься," — намекают Карантиру однокурсники. Некоторые, как Руди Вернер, говорят прямо. Руди уже встречается с девушкой из медицинского колледжа, обменивается с ней записками на катке или на танцах и постоянно жалуется, как трудно здесь с кем-нибудь познакомиться — бостонские ревнители и ревнительницы морали бдят, и даже просто прогуливаться вдвоем подолгу здесь нельзя. Это неприлично.

Карантир не замечал этого поначалу — ему не было нужды знакомиться. Но потом его спросили сокурсники, и он стал присматриваться. И действительно, прилично одетые женщины и девушки появлялись лишь в определенных местах, чаще всего группами по двое-трое, даже там, где было совершенно безопасно. Они не заходили в клубы — это он знал и раньше. Но теперь заметил, что молодые девушки без сопровождения не заходят даже в кафе и всегда выглядят на улице так, как будто спешат по делам.

Правда, это не мешало барышням довольно часто падать на катке поблизости от него, а потом просить помочь подняться. Он привык вежливо подавать руку и уходить. К сожалению, кататься на коньках поблизости можно было только на замерзших прудах в Бостон Коммонс. Река не замерзала так, чтобы выдержать его вес. Он проверил.

Бостон оказался настолько упорядоченным, настолько расчерченным на дозволенные линии и невидимые клетки, что однажды он сбежал оттуда отдохнуть в северные леса Акадии. Отдохнул так, что решил впредь лучше потерпеть до завершения учебы.

В этот февральский день Карантир привычно проверил почтовый ящик — каждая весть от братьев была как свежий горный воздух в этом дымном холодном городе. Вытащил три конверта и с удивлением увидел наклеенную на один из них вырезанную из бумаги розу.

***

11 февраля 1872 года

— Эмили узнала у своего Руди его адрес, — сообщила Хэйзел, склонившись над столом. — Послезавтра его будут знать все ее подруги, поэтому я предлагаю отправить завтра утром. Придет на день раньше, зато точно запомнится.

— Я ему уксусную пошлю, — мрачно сказала Эффи.

— О, непременно напиши! — Хэйзел рассмеялась. — На ее фоне наши будут только выигрывать.

Энни разложила новые открытки на столе и достала выписки из книги стихов. Учебники и тетради рядом должны были убедить ее родителей, что дочь с подругами усердно занимается. Впрочем, это было совершенно совместимо!

Хэйзел отказалась от готовых стихов, взяла чистый лист и начала писать сама. Испортила первый черновик, скомкала бумагу, начала снова. Энни наблюдала, как подруга старательно выводит каждую букву — Хэйзел действительно относилась к этому серьезно.

Сама Энни просто нашла стих, который ей особенно понравился, и теперь аккуратно вырезала напечатанные строчки из сборника.

— И не жалко тебе портить книжку, — подколола ее Эффи.

— Я просто попробую! — возмутилась Энни.

— Если бы не длинные волосы, он был бы совершенным мистером Рочестером, — сказала Хэйзел, промокнув свою записку.

— Мистер Рочестер, между прочим, был некрасив, — возразила Эффи, тоже писавшая от руки. — А еще он был обманщик, и довел Джейн до того, что она чуть не умерла от голода и лихорадки на обочине дороги. У мистеров Рочестеров бывают тайные жены, дети от французских певичек и долги.

— Какая ты злая!

— А благодетельницы — это лишь счастливый случай. Как и наследство. — Эффи оторвалась от письма. — Настоящий конец этой книги должен был быть о том, как Джейн работает служанкой у своих спасительниц за кров и пропитание.

— Ты же сказала, она умрет на обочине.

— Это чтобы вы не плакали.

Хэйзел скомкала промокательную бумагу:

— Ну положим, Эффи кое в чем права. Мистер Фэйнор вполне мог быть в прошлом разбойником у себя на Западе. Добывал деньги с риском для жизни...

— А вот и нет! — торжествующе объявила Энни. — Помните, я говорила, что Мейбл написала выпускнице Грейс, которая в прошлом году уехала с мужем в Санта-Фе? Так вот, там кое-что слышали про Фэйноров!

— Рассказывай скорее! — выпалила Эффи немедленно.

— Вот что о них говорят, — Энни понизила голос, хотя в комнате никого, кроме них, не было. — Их там семь братьев. Они родом откуда-то с севера, чуть ли не из Канады. Приехали в Аризону из Калифорнии, где намыли золота, и завели ранчо. В Санта-Фе продают виски их производства. Старший из Фэйноров сейчас шериф округа на территории Аризона, и у него есть прозвище – знаете какое? "Железная Рука"! И некоторые уверяют, что у него и вправду одна рука из железа.

— Господи, — прошептала Хэйзел.

— О них ходит много слухов! Говорят, что они всемером перебили целую банду! И в одиночку защитили весь округ от наступления южан! А еще, не поверите, они ограбили банк и вернули потом все деньги! До последнего цента! — Энни торжествующе посмотрела на подруг. — Так что они точно не грабители!

— Грабители или нет, но они совершенно не выглядят подходящими женихами для приличных девушек, — проворчала Эффи.

Остальные совершенно неприлично расхохотались.

— Это говорит суфражистка или строгая маменька? — кое-как выговорила Хэйзел.

— Если мои подруги хотят замуж, пусть это будут хотя бы воспитанные джентльмены, а не необразованные темные личности с диких территорий! Да еще с волосами, как у индейца! — заявила Эффи.

— Тем не менее, мистер Фэйнор не бандит и не разбойник, — примирительно сказала Энни. — У его семьи есть дело и средства, он получит образование...

— И, возможно, уедет потом в свою Аризону на ранчо!

— ...И совсем нет ничего дурного в том, что мы пошлем ему валентинки, — твердо закончила Энни.

Хэйзел хмурилась, и Энни знала, почему — все было несколько серьезнее, чем простое любование красивым мужчиной. Хэйзел набила себе болезненные синяки, неоднократно падая на катке – единственное место, куда нелюдимый красавчик Фэйнор ходил регулярно. И только два из этих падений были нарочными.

Впрочем, узнавать подробности о загадочном джентльмене было ужасно интересно. Может быть, осторожно подумала Энни, даже интереснее, чем все остальное. Поэтому самую красивую открытку из купленных она подарила именно Хэйзел.

— А что еще рассказала Эмили? Помимо адреса?

— Он живет один, — начала Хэйзел, запечатывая свою открытку. — В его комнате много горшков с растениями, и он сам за ними ухаживает. Не курит, мало пьет, но не квакер. Наоборот, Руди говорит, что он не ходит в церковь, вернее, ходит лишь на органные концерты. Любит музыку.

— Только представь, что сказала бы нам хозяйка, пропусти мы хоть одну воскресную проповедь, — сказала Энни с нескрываемой тоской.

— Еще он тратит деньги на книги, много читает и часто отсылает их домой, — продолжала Хэйзел, наклеивая на конверт вырезанный из альбома цветок. — И Руди говорит, что у него речь как у джентльмена из хорошей семьи, а не как у приезжего из глуши. Но о себе и семье он почти не рассказывает, только упомянул, что они разводят лошадей, и один брат держит винокурню.

— Совпадает с рассказом Грейс, — заметила Энни.

— Некурящий и непьющий мужчина с дальнего Запада, который много читает, — усмехнулась Эффи. — Звучит как насмешка.

— На дальнем Западе труднее найти жену, — возразила Хэйзел. — Рассказывают, что в маленьких городах мужчины приходят к почте или к церкви с объявлениями, что ищут жену. Женщин бывает так мало, что даже танцев не устраивают, и им негде знакомиться. Поэтому если джентльмен приехал учиться на Восток, ему разумно и жениться здесь, разве нет? Конечно, не всякая согласится поехать с мужем в дикие места...

— Если он живет совсем один... То, может быть, ему вовсе не нужна жена, — многозначительно сказала Эффи.

— Это было бы слишком печально, — быстро перебила Энни. — И потому не будем об этом, ведь нет никаких оснований для таких предположений...

— О Господи, Энни, ты же не думаешь, что этому могут быть какие-то свидетельства?

Хэйзел отвернулась. Посмотрела на свой запечатанный конверт с наклеенным цветком.

— Не будем портить себе праздник грустными мыслями. Пожалуйста.

— Да, Эффи. Прекрати язвить, — поддержала ее Энни.

— Ну по крайней мере, Хэйзел теперь умеет кататься на коньках, — заметила примирительно Эффи. Она уже закончила свою простую открытку с колким стихом о байронических мужчинах; Энни успела прочесть несколько строк, пока та не запечатала конверт.

— Только я не хочу, чтобы кто-то из вас уехал в эту дикую Аризону, — добавила Эффи тише. — Даже со сколь угодно золотым мужем и воспитанным джентльменом. Там не будет подруг, не будет образованных женщин, не будет...

— Литературных клубов, — подхватила Энни с грустной улыбкой.

— Пустыня и лошади, — закончила Эффи. — Как там жить?

— Женатому респектабельному мужчине проще найти хорошее место в Бостоне, — заметила Хэйзел. — Тем более другу мистера Коуэлла.

— Господь мой, Фэйнор не станет здесь респектабельным мужчиной, как бы хорошо он ни одевался! — не выдержала Эффи. — Ты не хуже меня знаешь, как ведутся дела в высшем свете.

— Не ворчи! Мы просто хотим послать открытки. Всего лишь!

— Вот с этого все и начинается...

***

13 февраля 1872 года

В конверте с розой была открытка – цветастая, с фиолетовым кружевом по краям, розовыми цветами с нежными переливами, на качественной, тисненой бумаге. Их называли «валентинками» — он видел такие в витринах на Тремонт-стрит, хотя для чего они, не интересовался. И вот теперь такую прислали ему.

Карантир перевернул открытку, прочел напечатанный текст:

"I know your name, do you know mine?

Guess me who sends this Valentine!"

Под ним были красиво выведены пером стихи – наивные, простые, про птицу и цветок.

Он перечитал первую строчку еще раз, потом осмотрел конверт. Никакого имени отправителя – только адрес дома.

Это ошибка, конечно.

Его адрес знали считанные единицы в этом городе – Грегори Коуэлл с семьей, Руди Вернер, хозяйка дома и служащие Гарварда. Он держался особняком, не заводил близких знакомств и не приглашал гостей. С девушками он и вовсе не общался. Их правила приличия превращали простой разговор в осаду крепости — формальное представление, пригласительные карточки, визиты в присутствии компаньонок, потом, конечно, помолвка... к демонам все это. Сложная игра для молодых людей. Он здесь для другого.

А это — "when the bird saw you, the bird flew away" — милая детская глупость. В доме живут еще квартиранты, и кто-то из них, видимо, ожидает валентинки от поклонниц. Он возьмет открытку с собой и потом выяснит, кому она предназначалась.

Он убрал конверты во внутренний карман пальто и направился к Коммонвелс-авеню.

***

14 февраля 1872 года

Утром из почтового ящика вывалилась охапка конвертов.

Конвертов было десять, и в каждом была открытка. Вчера пришли три, сегодня десять, итого тринадцать.

Он разложил все открытки на письменном столе. Почти все напечатанные — видимо, для анонимности. Пять открыток с цветочками и толстыми розовыми купидончиками. Одна — явно самодельная, из разноцветной бумаги, со стихами, вырезанными из какой-то книжки и аккуратно вклеенными.

"Your eyes are dark as midnight skies,

Yet in them burns a hidden light..."

Полная чушь. И кто-то старался, орудовал ножницами, вырезал слова, вместо того чтобы просто написать чернилами.

Он отложил ее, взял следующую: огромная надпись "BE MINE" синими буквами с вензелями, вокруг которой порхали пухлые ангелочки с крылышками, размахивающие красными сердечками. Розовые и желтые розы обрамляли композицию, в середине которой были напечатаны стихи:

"Roses are red, violets are blue,

Sugar is sweet, and so are you."

Какой абсурд, подумал он. Не то, что имен нет – даже по почерку никого не угадаешь. Положим, он мог бы еще догадаться, если узнает запах – но люди на это не способны.

Еще цветы, купидоны, пары влюбленных, дети с корзинками роз, стихи — сентиментальные, наивные, откровенно глупые.

Две открытки оказались издевательскими. На одной было аккуратным почерком выведено:

"A handsome face, a heart of ice,

What lonely fate for one so nice!"

На другой:

"Poor bachelor, all alone you stand,

Will no fair maiden take your hand?"

В этом городе был обычай посылать обидные послания тем, кто не нравится. Карантир не нравился многим, но это его не волновало.

Он посмотрел на ведро для бумаг у письменного стола. Стоило бы выбросить всю эту стопку туда. Какая разница, кто и зачем их прислал? Викторианское помешательство на приличиях довело их систему ухаживания до полного безумия — печатные тексты, анонимность, загадки вместо нормального разговора.

Но он не стал это делать, лишь сгреб валентинки в кучу на край стола, встал и отправился надевать пальто.

В Гарвард-Ярд было шумно — студенты толпились у входа, курили и переговаривались. Карантир уже собирался протиснуться мимо, когда услышал знакомый голос:

— Ну, признавайся – получил валентинки?

— У меня три! — восторженно ответил светловолосый юноша в очках. — Три валентинки! Представляешь?

— Ого! — ахнул третий собеседник, долговязый парень с рыжими бакенбардами. — А я ничего не получил. Хотя отправил три разным барышням.

— Не повезло, — посочувствовал юноша в очках.

Руди Вернер усмехнулся:

— А я знаю одного, кто получил пять.

— Пять?! Ну ничего себе! Это, наверное, ужасно богатый красавчик.

Карантир собрался незаметно пройти мимо, но ему не удалось.

— Карантир! А ты получил валентинку? — окликнул его Руди.

Карантир остановился.

— Да, — сказал он мрачно. — Получил. С цветочками. И розовыми купидончиками.

И развернулся в сторону входа.

— Одну? — попытался уточнить студент в очках, но Карантир не обернулся.

Рудольф окликнул его, когда Карантир был уже у самых дверей:

— Эй, Карантир! Ты хоть рад?

Карантир обернулся. Посмотрел на приятеля долгим, непроницаемым взглядом.

— В восторге, — сухо сказал он и скрылся внутри здания.

Он шел к аудитории по длинным коридорам, а на столе в его квартире его ждала стопка открыток-валентинок.

"I know your name, do you know mine?"

Нет, не знает. Потому что их тринадцать.

***

Приглашение на бал по случаю Валентинова дня он получил две недели назад, но идти не собирался – не ходил после того, как выяснил, что балы в этом городе вовсе не для танцев.

Бал был формальным, зарегулированным светским мероприятием: здесь встречались с девушками, старательно нарядившись и показывая друг другу дорогие и неудобные одежды, танцевали друг с другом строго определенные танцы и по строгим правилам. Здесь было предосудительным даже танцевать с одним партнёром больше двух раз - неважно, насколько хорошо танцуют, и с кем хочется. Удовольствие от движения и музыки было здесь если не на последнем месте, то далеко позади перечисленного.

Карантир с определенным интересом изучил эти правила, посетил одно мероприятие, поймал там множество заинтересованных взглядов девушек и подозрительных взглядов мужчин, и решил, что больше на них делать нечего.

Но на катке этим вечером было много нарядившихся к балу студентов и девушек. Многие не катались вовсе, а пришли погулять, поговорить и скоротать время до начала танцев. Это было ему на руку: он собирался кататься долго, пока не закроют сад.

Он оставил пальто на ограде под присмотром мальчишки, честно сторожившего вещи за мелкую монету, и с наслаждением заскользил по льду. Сделал несколько кругов, разогнался, насколько позволяли другие катающиеся, проехал вперёд спиной, покружился, радуясь движению. Лед был гладким, коньки послушными – сам выбирал; ему хотелось танцевать прямо здесь, но это могло вызвать неодобрительные замечания со стороны немолодых джентльменов, а ссориться со здешним обществом он не хотел – и потому он сдерживался, выжидая позднего часа, когда публика разойдется. Просто катился быстро там, где хотелось мчаться со всех сил, просто кружился на месте, когда хотелось испытать силы и делать сложные фигуры и прыжки. Они были для позднего вечера. Он иногда приходил сюда ночью; сторож пускал его за мелкую монету, и тогда каток был его. Но не следовало делать это слишком часто, чтобы не вызвать любопытства у жителей окрестных домов и запоздалых посетителей. Еще сочтут ненормальным, это создаст проблемы.

Он разогрелся, замедлился и неспешно заскользил по большому кругу, вслушиваясь в шорох льда под коньками. Вокруг сплетались голоса и смех. Скоро многие уйдут на бал, иные разойдутся ужинать, и здесь станет свободно и почти безлюдно, осталось лишь немного подождать...

Свое имя долетело до его ушей и насторожило; он замедлился, проскрипев лезвиями коньков, бросил взгляд к парапету у паркового павильона. Там стоял Руди Вернер с той милой курносой девушкой, с которой встречался, – ее звали Эмили, вспомнил он, – а рядом держались ещё три незнакомки, блестя глазами в его сторону.

Он развернулся и заскользил к группе, прежде чем успел подумать, что человеческий слух не смог бы расслышать с такого расстояния ни единого слова.

Они обернулись к нему разом – он прервал их на середине речи Руди. Они говорили о валентинках – к счастью, не о тех, что прислали самому Карантиру, о чьих-то еще.

– Добрый вечер, – сказал он сдержанно. – Мне показалось, я услышал свое имя. Руди, если тебе не сложно... может быть, ты нас представишь?

Он увидел их напряженные лица, услышал неловкое молчание и мысленно выругался. Напрасно он тут появился и вмешивается. Стоило пропустить их разговор мимо себя, но проклятое любопытство пересилило, а теперь поздно.

Озадаченный Руди молчал, и Эмили быстро и очень тихо что-то ему прошептала – напоминает правила этикета, расслышал Карантир. Здешние правила этикета придумал какой-то ненавистник праздников, танцев, молодых людей и честных разговоров. В Аризоне он мечтал найти общество, в котором будут выражаться сдержанно и не грубо; здесь он мечтал о людях, с которыми можно говорить прямо.

– Позвольте представить... мисс Хэйзел Уортон, – заговорил наконец Руди формальным тоном, словно при первом представлении профессору. – Она из женского медицинского колледжа. А это ее подруги и соученицы... Мисс Энн Уиткомб. И... Мисс Юфимия Коллинз. А это мистер Карантир Фэйнор, мой сокурсник.

Названная Хэйзел Уортон, светловолосая девушка с пухлыми щеками, смотрела себе под ноги на утоптанный снег и смущенно улыбалась. Энн Уиткомб улыбалась вежливо и с любопытством рассматривала Карантира, время от времени бросая взгляд на других, видимо, чтобы ее внимание не выглядело слишком уж неприлично.

Юфимия Коллинз излучала неприязнь. Он не нравился ей весь – от ног, с начищенными дорогими ботинками для катания до головы с ухоженной гривой длинных волос.

Что ж, как говорят в Аризоне, он не серебряный доллар, чтобы всем нравиться.

– Приятно познакомиться, – вежливо произнес он. – Сожалею, что помешал вам.

– Что вы, мы очень рады, – заверила его Энн. Прозвучало это искренне, любопытство ее тоже было настоящим.

– Нет-нет, все в порядке, – поторопился Руди. – Мы здесь говорили...

– ...о сегодняшнем бале, – прервала его Эмили, глядя на Карантира. – Вы идете на бал, мистер Фэйнор?

– Я не иду, – сказал он, отметив промелькнувшее разочарование на лице Хэйзел.

– Неужели у вас нет приглашения? Их присылают всем гарвардским студентам.

– Всем, кто не проваливается по успеваемости, – пошутил Руди.

– Я получил приглашение, – сказал Карантир. – Я просто не хожу туда.

– Но почему же? – спросила Энн. – Его всегда ждут! Такая возможность потанцевать и познакомиться!

– Потому что это не танцы и не общение. Там слишком много ограничений, нельзя просто танцевать и говорить. Это работа.

– Ну... но там такие правила...

– Очевидно, мистер Фэйнор привык к другим правилам для танцев, – заметила Юфимия без улыбки.

– Привык, – сказал Карантир односложно, и наступило молчание. Он смотрел на Юфимию, чувствовал исходящую от нее неприязнь, любопытство Энн, смущение Хэйзел, которая снова смотрела на снег, и вся эта неловкая сцена начала его раздражать. Хотелось уйти кататься, но он не понимал, можно ли уже, или слишком рано. Демон побери здешние правила и приличия.

– А еще мы говорили о валентинках, их очень много шлют в этом году! – воскликнул Руди. – Самых разных! Их столько продается везде! И романтические, и дружеские, и насмешливые... Ты же получил валентинку, верно?

Краем глаза Карантир заметил, как Эмили толкнула Руди локтем в бок, но это не помогло.

– Получил, – неохотно ответил Карантир. – Анонимно.