Вам письмо

Я стал ничем, и я увидел ничто;

и все это было смертью.

Вам письмо

Худая фигура в сиреневом пальто застыла на собственной тени, втянув шею в воротник-стойку. Она чуть повернула голову вправо — пытаясь уловить краем уха шорохи у входной двери подъезда. После визга домофона от приложенной «таблетки» у нее осталась бы пара секунд. Всего лишь пара секунд, прежде чем ее застанут за этим постыдным делом.

— Это последний раз, — прошептала Роксана, стараясь не пускать местные ароматы дальше крыльев носа.

— А прошлый раз был каким? — тут же откликнулся в голове едкий голос. — Предпоследним? Мерзкая врунья.

Темный лифтовый холл навязчиво пах мокрой псиной. Паршивая все же идея управляйки — постелить сюда бабушкин палас. Ему бы место на стене в каморке консьержки Людмилы Семеновны, но не здесь, где его денно и нощно топтали, пропитывали снегом, грязью и дерьмом десятки небрежных подошв. Под потолком маятником покачивалась лампочка — стены перебрасывались бликами в такт ее колебаниям.

Роксана вдавила скрюченным указательным пальцем кнопку лифта и дождалась, пока кабина с ленным скрежетом спустится. Двери тихо вздохнули и разъехались в стороны — никого. Ожидания оправдались. Если бы там кто-то был, она бы попросту отложила дельце на другой день, потому что настрой был бы испорчен.

Взгляд скользнул на широкое зеркало лифта, покрытое бурыми точками неизвестного происхождения, и встретился с ее собственной тощей — если не сказать, изможденной — фигурой. На фарфоре лица с круглыми, темными, впалыми глазами, от мочки правого уха до левой скулы зияла неровная трещина.

Да ладно. В этом нет ничего страшного. У всех свои причуды.

Сердце клокотнуло в висках.

Меня посадят.

Еще удар.

Никто не узнает.

Как только тело отошло от секундного оцепенения, она, подбирая подолом пальто свежую грязь (палас впитал далеко не все), направилась к почтовым ящикам — от 222-го до 250-го. В слепой зоне камеры.

Их хозяева были настолько безразличны к своей корреспонденции, что за полгода ни разу не хватились пропавших писем и мелких посылок. А может, и хватились. Но Людмиле Семеновне, местному блюстителю порядка, все это было неинтересно.

Последние лет двести, кажется, она восседала на посту, отпугивая одним видом местных бомжей, пробиравшихся в подъезд погреться. Хотя в последнее время это занятие, видимо, ей наскучило. Настоящие дежурства теперь случались редко, но оттого и были легендарными: застав эту ведьму в логове, можно было забыть о хорошем настроении. Этот неравномерно раздутый, шишковатый цербер с наслаждением облаивал всех подряд — ведь в списке раздражителей было буквально все, что дышало. Работать в ее годы было бы унизительно, а вот осуществлять такой микроменеджмент — в самый раз.

В этот день Людмила Семеновна отдыхала вне своих покоев: окна каморки были закрыты, свет не горел.

Роксана вытащила заколку из пряди, обрамлявшей лицо, и начала ворочать острым концом в замке.

Первый — пусто. Обидно.

Второй — хоть что-то: маленький конверт.

Ладно, возишься долго. Еще один — и все.

Третий — реклама суши.

Черт.

Тишину в холле пробила очередь коротких звуков: «пик-пик-пик-пик». Кто-то набирал код на домофоне. Следом вступила бесконечная трель звонка в одну из квартир. Кто-то пытался войти без ключа. Что ж, пока хозяин не подбежал к трубке и не впустил гостя, время еще было. Вопрос был лишь в том, сколько его осталось.

Успею еще один.

Кончики пальцев вспотели, но заколка, раскаленная добела в хвате, оставалась неподвижной. Острие тонко звякнуло — наудачу попало в нужный паз. Щелк. Беззубый рот ящика 225 открылся.

Она не глядя сгребла все, что было внутри, и распихала по карманам. Потом поскакала на носках наверх, минуя по три ступени за раз. На втором пролете замерла, вцепившись в перила.

Внизу распахнулась входная дверь.

Я закрыла ящики? Всегда закрываю.

Эхо энергичных шагов покатилось вдоль стены, туда, где камеры ничего не видят.

Тишина.

Лифт вздрогнул и с хрипом потащился вверх — мимо второго, третьего, куда-то под чердак.

Пронесло.

***

Роксана влетела в квартиру 230 — свою крепость — и с размаху зарядила в дверь плечом. Дребезжащий удар отозвался по всему корпусу. Щелк-щелк — два замка, одним заправским движением, второпях. Точно за ней и правда кто-то гнался. А может, и гнался, тварь ты дрожащая? — ехидничал навязчивый голос. Может, тот тип у лифта с каким-нибудь пакетом из "Солнечного круга" был не просто типом, а полицейским, и не в пакете, а в кожаной папке он нес ордер на твой арест?

Она прилипла к глазку. Стекло было мутноватым, будто страдающим астигматизмом. За ним темнел кусок длинного коридора. Никакого полицейского с папкой там не было. Лишь лихорадочные вспышки лампы посылали ей сигналы азбукой Морзе: ты-боль-на-я... боль-на-я... боль-на…

Она позволила себе выдохнуть. Прижалась лбом к прохладному металлу двери, пытаясь загнать обратно на место вырвавшееся сердце. Зернистая дрожь все еще рассыпалась под кожей. Но где-то в самой глубине уже растекалась чуть ли не наркотическая волна тепла. Она вытолкнула из груди одно-единственное слово:

— Ка-а-а-йф.

Роксана, ухватившись за пульсирующий стан вешалки, уперлась пяткой в задник ботинка. Тот неохотно, со смачным чмоканьем, выпустил ступню, пропитанную уличной сыростью. То же самое проделала со вторым. Ботинки замерли у порога, как пара верных нечистоплотных псов. Наготове. Всегда наготове.

В гостиной (она же прихожая, коридор, кухня и опочивальня) царил тот самый могильный полумрак, оставленный здесь пару часов назад. Иссиня-черные портьеры были задвинуты до самого потолка, но лунный луч, коварная субстанция, все же нашел щель — тонкую, как порез от опасной бритвы. И через нее пролился полосой на ламинат, предательски обнажив пыльную карту жизни в этом месте: разводы, следы подошв и босых ступней.

— Алиса, включи свет.

Алиса включила.

Холодная белизна вырезала из тьмы комнаты груду одежды на кресле, пустые банки на полу. Она расползлась по пухлому зеленому дивану, выпятила его потертости и поселилась на мертвом экране монитора, притаившегося у панорамных окон. Барная стойка озарилась болезненно-фиолетовым, разлив степенное свечение на обои и плитку на полу.

Она спешно пробарабанила пятками по ламинату в центр комнаты, слишком свободной для одного человека. Пространство ответило гулким эхом. Нужно рассмотреть сокровища.

Роксана опустилась на кое-как сброшенное пальто и вывалила всю добычу из карманов.

Реклама суши. Пандасуши. Господи боже, кто вообще придумывает такие названия. Она расправила брошюрку, взглянула на улыбающуюся панду с роллом в лапах и скривилась. Смяла глянцевую бумажку в шар до хруста и метнула в стену.

Следующим попался маленький пузатый пакет, перевязанный прозрачным скотчем в несколько оборотов. Поднесла к уху и потрясла, прислушиваясь к застенчивому музыкальному звяканью. Бижутерия, скорее всего. Что-то приятное. На ее лице расползлась широкая, почти истерическая улыбка. Она прижала пакет к щеке. Ты на потом.

Кипельно-белый тоненький конверт. Вряд ли внутри будет что-то интересное, но раз уж попалось — грех не взглянуть. Не возвращать же его обратно, не проверив. Но и варварски вскрывать не вариант. Чтобы препарировать этот бумажный кокон и отделить клапан от основы, нужна хирургическая точность.

Роксана метнулась в сторону кухонной зоны. На магнитной рейке висел идеальный инструмент — тончайший нож с зеркальным покрытием. Лезвие зазывающе подмигнуло ей бликом фиолетовой лампы.

Спустя мгновения вернулась к своей находке с ножом, прокатившись по ламинату и плюхнулась на пол, поджав ноги в позу лотоса. Поддела лезвием клейкий край клапана, туго натянув его. Кроткий, аккуратный ш-шик — и последний эшелон защиты пал. Конверт сдался.

Что там? Ну что же там?

— Пусто? — голос прозвучал тише, придушенный разочарованием.

Серьезно?

Пошарила внутри, нащупывая там лишь собственное недоумение.

— Нет, это просто бред, — развернула к себе разочаровавший конверт. От кого — не указано. Кому — полный адрес, номер квартиры, и все.

Такого еще не бывало. Это каким идиотом надо быть, чтобы отправить пустой конверт? Это что, ранний Альцгеймер? Или несмешной пранк, чтобы напугать тетку из 225-й?

Защитная полоса оставалась липкой — вроде бы ничего удивительного. Но, проведя по ней подушечками пальцев, она почувствовала не просто липкость, а странную, живую вязкость. Достаточно мерзкое ощущение, будто задела бороду слюнявого бульдога. Неужели там было столько клея? Это безумие.

Когда она в смятении поднесла ладонь к носу, свет погас, оставив ее в удушающей темноте.

— Алиса, включи свет, — голос прозвучал как из-под воды. Она инстинктивно несколько раз продавила козелок, но лучше не стало.

Алиса не ответила.

После последнего обновления она вообще живет своей отдельной, бестолковой жизнью. Черт бы побрал эту Алису. Но ситуация-то такая... Пальцы словно не в клей угодили, а в только что сплетенную паутину. Само по себе ощущение паутины не пугает. Пугает другое. Что в любой миг может вернуться тот, кто ее сплел.

Ну и бред, бред сивой кобылы.

Отгонять этот образ было уже поздно. Прямо по стене напротив, в ее собственной квартире огромная тень медленно приближалась к застрявшей в паутине мухе.

Свет появился. И вместе с ним вернулось нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. Деликатное, хрупкое, как пленка на поверхности молока. Она все еще держала в руке злосчастный конверт. Казалось бы, самый обыкновенный. И тут она рассмотрела это. На внутренней стороне, в том самом месте, где она прижимала сухие пальцы, выступила влага и расползлась жирными, мутными пятнами. Роксана наклонилась ближе — это были ее отпечатки.

Ну все, точно с ума сошла. Твоя бабка-гадалка не зря в дурке лежала. Скоро и тебя туда отвезут.

Она зажмурилась в попытке стереть увиденное.

И пятна исчезли. Совсем. Но омерзительная липкость на пальцах осталась.

— Сотри это, — зашипел внутренний голос. — Быстро, слышишь?

Она вцепилась в колготки, растирая бедра до красноты. Ворс оставался чистым и сухим. А пальцы липли друг к другу все сильнее, и, отделяясь, тянули за собой прозрачные, эластичные нити. Проклятая дрянь сгустилась из клея ПВА в жидкую резину.

Сраные колготки, сраный конверт. Это все сраный конверт.

Он уже и так оказался в руках. Сознание, пытаясь выстроить стройную логическую цепочку, найти оправдание, вынести окончательный вердикт, безнадежно отставало — а руки, жившие по своим древним, рептильным законам, уже впились в бумагу.

Раз. Хруст.

Еще. И еще.

И вот уже сраный конверт бахромистыми квадратными ошметками бездыханно валялся на полу. Убийство совершено.

Жар отступил от щек. Ледяные тиски, сжимавшие желудок, ослабили хватку. Влажные от пота руки наконец стали просто руками, а не чужими, непослушными отростками. Она потерла пальцы друг о друга, проверяя, не осталась ли на них въедливая липкость.

— Все, — выдохнула она. — Все, черт побери.

Сомнение, конечно, осталось. Маленький червь, принявшийся точить изнутри: Ты только посмотри на себя. Латентный шизофреник с галлюцинациями, прям как твоя бабуля. Но вдруг нет? Ты только представь... если этот конверт... не просто конверт?

— Ой, заткнись, — она и поверхности комнаты ответили червю грязным хором.

Она собрала с пола белые клочки — такие жалкие теперь, ничтожные, — и отправила их в ведро под раковиной. Дело сделано.

Событие оставило дерьмовое послевкусие. Но минут через 10 — именно столько потребовалось, чтобы проветрить комнату, многократно помыть руки и убедить себя в собственной мнительности, граничащей с психозом, — оно было полностью забыто. Выброшено на свалку сознания вместе с расчлененным трупом странного конверта. Остальные находки так и остались дожидаться утра в центре комнаты.

Роксана вернулась туда же, к раковине, уставившись в черный квадрат окна, откусила и прожевала ломоть подсохшего хлеба с обветрившейся колбасой. Залила все это вчерашним кофе. И прямо в уличной одежде рухнула в объятия дивана при включенном свете.

***

Сознание продиралось к поверхности из-под слоев вязкого сна. Первой мыслью было не «привет, мир!», или даже более привычное «где я», а «не помню, чтобы меня сбивал КАМАЗ». Впрочем, тоже обычное дело. Налитые ночной тяжестью веки приподнялись, впустив ядовитые цвета утра.

Часы на стене — замызганный пыльный круг с когда-то белым ободком и дурацкими бабочками, подарок офиса на новоселье — застыли на 9:00. Телефон показал 12:12. Мозг, больше похожий сейчас на разогретый в микроволновке студень, отказывался складывать эти цифры в цельную картину. «Минуточку, — и возмутился в никуда, — так не бывает. Сейчас утро или обед?» Да какая, к черту, разница, если сегодня выходной.

Роксана, смахивая с щек осыпавшуюся тушь, невольно поморщилась. Этот знакомый химический шлейф. Наощупь все было чисто, но пальцы все еще воняли клеем. Она, как истинный нюхач и сомелье химозной отравы, различала в этом амбре целый букет: приторную сладость персикового мыла, кислоту лимонного «Фэйри» и обжигающую вонь ацетона — весь вчерашний арсенал, пущенный в бой в тщетной попытке отмыться. Бесполезно. Как впитался в кровь. Стал частью ДНК.

Перевернула запястье. На электронных часах 9:09:12. «Тринадцать... Четырнадцать... Пятнадц—». И тут секундная стрелка споткнулась, дрогнула у невидимой преграды, и поползла назад.

— Батарейка, — нашла для себя очевидный вывод. Мысль выпорхнула из пустой головы и тут же потонула в наползающем гуле.

И этот гул обрел голоса. Соседи сверху вгрызались друг в друга — судя по обрывкам, долбившим бетон, из-за жалкой сотни рублей. Поводы, впрочем, всегда находились самые что ни на есть фундаментальные. Вот, например, на прошлой неделе женщина заперла одичавшего сожителя в комнате с добротной акустикой — вероятно, в туалете. Он всю ночь горланил и колотил в дверь. И даже хотел вынести ее. Но, как это обычно бывает у персонажей в состоянии, близком к алкогольной коме, у него получалось только издавать богомерзкое вытье.

Снизу, сквозь перекрытия доносились детские крики. По рассказам, которые она слышала в лифтовом холле, там жила вполне благополучная семья. Возможно, дети орали и от удовольствия. Разбираться в этом не хотелось.

И в этот момент в какофонию вписался надрывный вой несчастной хаски. Догадаться, что собака воет от несчастья, было нетрудно: завели ее, живя на Юге, в квартире, без малейшего желания выгуливать ее по три раза в день. И, судя по этому оглушительному завыванию, подобная стратегия не приносила радости никому. Однажды эту бедную собаку кто-то пристрелит. Но точно не Роксана: оружия у нее не было.

Я просто не хочу тут быть. Как же вы меня все достали.

Она поднялась с дивана и дернула одну из штор, подняв столб пыли. Даже не закашляла. Видимо, пыль жила в легких постоянно. Небо, точно накрытое грязно-серым мусорным мешком, впустило гораздо меньше света, чем хотело бы.

Роксана подошла к куче бумажек и конвертов, сгрудившихся в центре комнаты. Желания разбираться во вчерашней добыче не было. Пусть валяется.

Пока она протаскивала ватные конечности в рукава пальто, откуда-то из глубин всплыло сдавленное: «Долбанный конверт». Она машинально сунула руку в карман, в поиске пачки сигарет. Пальцы уперлись во что-то гладкое. По позвоночнику, к самому затылку прокатился нервный разряд тока. Сердце пропустило удар, и только потом ей удалось вытянуть руку.

Конверт. Тот самый. На ослепительно-белом — четкий машинописный шрифт: адрес и квартира 225.

Внутри черепа зашуршали тысячи беспомощных мотыльков, ударяясь о кость в тщетных поисках выхода.

Она метнулась к раковине, заглянула в ведро. Ничего. Ни намека на истерзанный конверт.

— Вот это шиза, — констатировал внутренний голос. — А рвала ли ты его? Видимо, только хотела. Иного не дано.

— Неважно, — пробормотала, как заклинание. — Я его верну. Прямо сейчас.

И тело рванулось с места, повинуясь короткому замыканию воли. Она вихрем вылетела из квартиры и понеслась вниз по лестнице, не чувствуя под ногами ступеней, слыша лишь яростный рев крови в висках. Верни, верни, верни его! Сейчас же.

Но этот импульс был погашен, когда уже на втором этаже пришла в себя. В подъезде, к ее несчастью, было людно. По крайней мере два или даже три человека стояли у лифта, напитывая голосами эхо бетонных стен. Копаться у ящиков при них в ее планы не входило.

Она, сжавшись в комок, прилипла спиной к облупленной штукатурке и стала слушать, пытаясь поймать хоть намек на то, когда же они, наконец, уйдут.

Одна из женщин кашляла. Да так, что, казалось, вот-вот выплюнет собственные легкие. Сквозь этот курительный лай разобрать все слова было невозможно.

— Да вр… , — что-то пробурчала другая, возможно, уборщица, аккомпанируя себе тряпкой по полу. — Из 225-й вон уехала. Сын вроде ее вчера забрал.

— Лиля? — выдавила с присвистом первая, — Какой еще сын? Никого у нее нет.

— А ты ж все знаешь?

— За что купила, за то и продаю: Людке звонили, сказали, квартира постоит свободная.

Диалог захлебнулся в бульканье, сопровождаемом охами, вздохами и словом «Лилька».

Людка... Наверное, Людмила Семеновна. А Лилька — хозяйка 225-й…

Роксана сопела, чувствуя, как конверт прожигает дыру в подкладке кармана. Значит, вручить это дерьмо в руки адресату не выйдет. Получается, нет?

Стоп. Она сама вчера видела белье на балконе 225-й — его точно развесили недавно. Разве так уезжают навсегда? Может... может, она еще вернется?

Под сиплое ворчание лифта, увозившего людей из холла, осознание пришло: консьержка. Людмила Семеновна. Она точно знает все.

Роксана спустилась вниз. Изображая, что просто проходит мимо, замедлила шаг у консьержки. За стеклом, укутанная в задрипанный плед со свалявшимся ворсом и казенное безразличие, сидела Людмила Семеновна. Сегодня она была на посту — редкая удача.

— Людмила Семеновна, мне нужна хозяйка из 225-й. Когда она вернется? — Роксана держалась нетипично уверенно. «Я просто спросить. Но без ответа не уйду» — с таким намерением в голосе.

— Не вернется, — бухнула та, не отрываясь от вязания.

— В смысле?

Консьержка медленно подняла голову и толстыми окулярами просканировала собеседницу. Ничего не произнесла, но вопрос повис в воздухе.

Под гнетом этого взгляда ложь полилась сама собой:

— Я у... Лилии занимала тысячу четыреста рублей. Хотела вернуть. А то нехорошо получилось. Может, подскажете, как адрес найти?

— Ну, уже не вернешь, — Людмила Семеновна изобразила титаническое усилие и вернулась к вязанию.

Эта старая жаба ничего не знает. Точно не знает. Все, что она знает, уже вирусом разносится по подъезду.

— Ясно, спасибо.

Спасибо, за ничто.

Ее не покидало ощущение сюрреализма, абсурда. А что это, в сущности, за проблема? Ну, подумаешь — вонючий клей на пустом конверте. Разве это может быть чем-то еще? Подумаешь, приснилось, что рвала его, а на самом деле не рвала. Ну, уехала эта Лилия. Все это — просто череда идиотских совпадений.

По факту-то ведь ничего не происходит. Все как обычно.

Только осталось вернуть это сраное письмо, и со всем этим будет покончено.

В этот момент Людмила Семеновна, накинув на голову ситцевый вычурный платок, родом явно из позапрошлого века, выплыла из-за стойки и засобиралась на улицу. Роксана притворилась, что ждет лифт. Она слышала каждый ее шаг, каждый шорох плаща.

Как только подъездная дверь с грохотом захлопнулась, она ринулась к ящикам. Попыталась воткнуть конверт в щель 225-го, но бумага смялась. Перевернула, попробовала с другого угла — бесполезно. Конверт, тонкий и гибкий минуту назад, вдруг стал упрямым, как брусок дерева. Она вжимала его изо всех сил, но бумага лишь пружинила, словно щель была не отверстием, а реалистичным изображением на металле.

Эта жаба сейчас вернется, что ты делаешь? Давай, быстрее!

— Да заткнись ты! — она попыталась проделать то же самое с другими ящиками — в соседний, в тот, что через один — точь-в-точь такой же эффект. Бумага упиралась в невидимую стену. Остался только один ящик в этом углу — ее собственный.

Она вытаращилась на него влажными глазами, раздувая ноздри, и просунула край конверта внутрь – но как только он вошел, легко и бесшумно, выдернула обратно. Это просто бред. Так не бывает. Что происходит? Я не понимаю. Какого хрена происходит?!

Роксана бросилась к мусорным контейнерам у дома. Конверт описал дугу и исчез внутри бака.

***

Роксана моргнула, и, когда открыла глаза, ничего не изменилось — и при этом все стало другим. Белесый саван накрыл все, вытравив краски и задушив внутренний шум, оставив взамен лишь ровное, чуждое спокойствие.

Едва уловимый, фантомный порыв, далекий отзвук, заставил ее обернуться.

Контейнер, куда она вроде бы только что отправила конверт, был пуст. И соседний, и следующий. Вокруг не было и привычных элементов местного пейзажа: ни окурков, ни пакетов, ни бутылок — лишь безупречно серый асфальт.

Над головой — плоское, безвоздушное небо, гигантский 2D-экран, натянутый над окрестностями. По нему финальными титрами один за другим поплыли вопросы, но вслух она произнесла только один, самый бессмысленный из них:

— Сколько я здесь простояла?

Внутренний голос безмолвствовал. Не просто заткнулся. Испарился, оставив после себя в районе солнечного сплетения онемевшую полость, как от укола анестезии.

Ее тянуло внутрь дома на невидимом аркане. Дверь подъезда поддалась без ключа. В углу — распахнутые почтовые ящики. Пустые. В центре холла — ковер музейной чистоты, со сложным, витиеватым узором.

В лифте кнопка ее этажа не отозвалась на прикосновение, и все же кабина беззвучно тронулась вверх. На нужном этаже ее встретила бесконечная глухая стена: все двери исчезли, кроме одной — 225-й. Ноги сами повели туда.

Повернула ручку и, шагнув внутрь, поняла: это не квартира Лилии из 225-й. Это — ее квартира. Ее диван. Ее кружка на подоконнике. Но кроме них появились и чужие. На вешалке складной зонт (у нее же была трость, когда-то забыла в автобусе), огромный коричневый плащ, четыре пары обуви. На барной стойке — незнакомые кружки. Только вот все было пластиковое, декоративное, безупречно чистое — каждый миллиметр этого пространства. Словно здесь никто никогда не жил, не болел, не мечтал.

В самом сердце этой стерильной композиции своей-чужой комнаты покоился лишь один предмет — конверт. Она подошла, подняла его.

Вскрыт. Пуст.

Погладила ладонью бумагу, каждую выпуклую букву.

Адресат: Роксана В.

За идеально прозрачным, холодным стеклом на балконе висело то самое постельное белье. Теперь уже ее. А за ним — знакомый двор: те же фонари, те же деревья. Ни тени, ни движения за шторами соседних окон.

Кислород больше не набирался в легкие — да и в нем больше не было нужды. Даже не вакуум, а его полная противоположность поглотила гул города и биение сердца.