Варг у ворот

Из «Походных записок» рыцаря Ромуальда

1

Мой государь Варг, король свободных галлов, сидел в курульном кресле имперского царя, а сам царь Венамон стоял перед ним. Коленки Венамона мелко тряслись, лицо его, оплывшее жиром, шло красными пятнами, а между ног по калазирису быстро расползалось мокрое пятно.

– Ты обмочился, герой. Если все аморейские военачальники такие храбрецы, то через месяц я буду пировать в Миклагарде, сидя на хрустальном троне твоего императора. Правда, ты этого уже не увидишь. Твоё здоровье! – король зло ухмыльнулся, высоко поднял флягу с вином и разом опрокинул её в рот.

Венамон тут стал заваливаться набок, но могучий Зигфрид, первый сын короля и командир наших рыцарей, одной рукой удержал его.

– Я не военачальник… даже не военный, – только и мог пролепетать толстяк.

О да, мы, галлы, знали это слишком хорошо! В этой ходячей куче жира не содержалось ничего от воина. Он никогда и не был воином; родившись как патрис, этот человек избрал себе занятие ничуть не благородное – стал работорговцем. Ездил по миру и добывал для Империи рабов. Интриговал, обманывал, грозил местным правителям оружием, пускался во все тяжкие, но добивался своего. И был настолько искусен в своё нечистом промысле, что сам Корнелий Марцеллин, тогдашний правитель амореев, сначала сделал работорговца своим особым посланником. А потом, когда Венамона поразила подагра и он не мог более разъезжать по миру, поставил архонтом, то есть наместником, Персефоны, где мы сейчас и находились.

Я напомню, Персефона – бывшая провинция, теперь царство, на западе Империи, за горами Атласа, не такая обширная, как Эридея, Илифия или Стимфалия, но для нас куда более зловещая: половину её составляет жаркая пустыня Ведиус, а на самом севере, у подножия Атласа, стоит ужасный Оркус, город рабов. Здесь сотни тысяч несчастных со всех краёв великой Ойкумены добывают для амореев камень и руду.

Вернее, добывали. Пока король свободных галлов Варг, мой государь, высадившись у самых руин Карфагена и пройдя стремительным маршем через всю Дориду, не взял проклятый Оркус и не даровал свободу угнетённым.

Мой государь явился с армией в сто тысяч человек – теперь же у нас было втрое больше: освобождённые эргасты признали в Варге своего вождя и поклялись идти за ним хоть на край, хоть за край Ойкумены!

Германцы, персы, греки, эфиопы, дагомейцы, даже дикие скифы и далёкие склавины были здесь. Одних лишь галлов насчитали мы под семьдесят тысяч! Иные среди них, самые сильные телом и духом, вкалывали на своих поработителей четверть века и более. Мы встретили в каменоломнях старика, который был захвачен в плен и продан в рабство ещё при Круне Нарбоннском, отце моего государя, и его брата, который угодил сюда после первого вторжения на нашу землю легиона Милиссина.

Две недели назад, уверившись, что прежнее правительство Софии Юстины не в силах нас остановить, Лев XII дал ему отставку. После чего с согласия Сената и народных делегатов объявил эдикт об учреждении военной диктатуры. Диктатором со всей полнотой власти назначен был генерал-префект Марсий Милиссин, начальник аморейского Генштаба.

Мы узнали об этом в ста километрах от Оркуса, и государь тогда не смог сдержать улыбку:

– Ох, шибко напугал наш львёнок вепря! Я громил Милиссина, когда он прятался под юбкой у Юстины, что ж, разгромлю и теперь, когда он стал диктатором!

Однако, вопреки нашим ожиданиям, сам новоявленный диктатор на защиту Оркуса не прилетел. Видать, не мог себе представить, из-за обычной своей княжеской спеси, что мы способны взять город рабов! Всё, что диктатор сделал, это велел одному легиону из Персефополя и двум из соседней Илифии выдвинуться к Оркусу. Из этих трёх прибыть сюда успел лишь первый, на свою погибель… Мы смяли его, а всем, кто сдался на милость короля, он гарантировал жизнь и свободу.

Итак, мы взяли Оркус малой кровью – и были, я скажу вам без утайки, весьма удивлены, когда обнаружили здесь самого Венамона, который вообще-то правил далеко отсюда, в столице своего царства. Оказалось, что диктатор приказал архонту оторвать мослы от своего насиженного трона в Персефополе, явиться в Оркус вместе с легионом и отстоять город рабов любой ценой.

– Разумно, – кивнул мой государь, когда узнал об этом, – я всегда подозревал у Милиссина зловещее чувство юмора. Здесь тысячи людей, которых Венамон лично продал в рабство. Сделавшись свободными, они готовы разорвать его голыми руками!

Государь словно в воду глядел. Венамон был силён лишь перед рабами, и то, когда они в цепях. Нас, варваров, иначе, как рабов, он не воспринимал. Похоже, и до самого конца не верил, что свободные способны сокрушить стражников и легионеров, преодолеть все городские укрепления и захватить проклятый город. Когда он это понял, бросился бежать. Но было поздно: мы подбили моноплан наместника на взлёте и вытащили его, трепещущего от страха, прямо из кабины.

И тут же мне пришлось спасать Венамона от самосуда! Да, этот человек был редким, даже для аморея, негодяем и преступником в глазах всех галлов, но теперь для нас он важный пленник, это значит, что судьбу его решит король. Мне пришлось терпеливо объяснять эту простую истину десяткам разгневанных воинов. А тем, кто оказался глух к словам рассудка, доказывать свою правоту мечом. Клянусь бородой Вотана, мог ли я представить, что буду защищать презренного Венамона от собственных товарищей по оружию? И неизвестно, как бы дело обернулось, если бы на помощь не пришёл принц Зигфрид со своими рыцарями. Вместе мы отбили толстозадого наместника и доставили его к королю, который устроил свою ставку прямо на вокзале.

Сказать по правде, Венамон и был единственной имперской шишкой, кого нам удалось взять в плен при штурме города рабов. Все остальные либо пали в битве, либо, подобно губернатору Оркуса, успели принять граин и удрали от нас к своим чудищам-аватарам. Спрятанную в тайном кармане калазириса капсулу с граином нашли и у наместника, но было непохоже, чтобы трусливый Венамон собирался ею воспользоваться. Он легко гробил чужие жизни, ценя их не выше медного обола, но за свою никчёмную жизнь цеплялся отчаянно и обречённо.

Настоящее имя этого человека было Авл Помпилин, но все называли его Венамоном, по имени древнего жреца и путешественника из страны Кемет. Сейчас страна Кемет, как всем известно, находится под властью амореев, разделена на два имперских царства – собственно Египет на севере и Нубию на юге. Лукавые амореи полагают себя верными наследниками древних египтян. А по-моему, амореи взяли у египтян всё дурное, вроде почитания фараона «богом», и похоронили всё хорошее. Я однажды побывал в Александрии, разговаривал с учёными ивримами, хранителями знаменитой Александрийской библиотеки, они и рассказали мне, как это было.

Опорожнив свою флягу, король рыгнул и произнёс:

– Пока ты тут бегал от нас, мы перехватили послание твоего господина. Знай же, что Лев, за триумфальную твою победу надо мной, заранее присвоил тебе чин комита. Эй, Ромуальд, ты понимаешь в аморейских побрякушках, скажи мне, насколько важен этот чин?

– Очень, – ответил я, – это второй чин в имперской табели о рангах. Выше комита только консул, а консул, как ты знаешь, чин лишь для правителя-чати и для принцепса, главы Сената. Насколько мне известно, только четверо из двенадцати архонтов нынче носят чин комита… теперь, стало быть, их пятеро.

Государь усмехнулся.

– Ну, этот не считается. Хотя, мне наплевать, пусть будет комитом, если хочет. Тебя это утешит напоследок, Венамон?

– Что… что вы со мною сделаете? – затрясся тот.

Государь вопросительно посмотрел на старшего сына.

– Повесить перед главным эргастулом, да и все дела! – ответствовал принц Зигфрид.

– По аморейскому закону вешают только плебеев, патрисам же полагается рубить голову, а этот человек патрис, – заметил я.

– Плевать мне на законы амореев, – засмеялся Зигфрид, – у нас один закон: воля моего отца, нашего короля!

Это было истинной правдой. В отличие от Империи, где власть была разделена между множеством людей и собраний, у нас всё решал государь. Он издавал и толковал законы, он командовал людьми, и сами жизни каждого из нас были в его власти.

И это было справедливо, поскольку Варг – наш вождь, приведший нас к свободе. Он не только владел жизнями галлов, но и отвечал за них перед богами. Никто из нас не смел поставить под сомнение власть и волю нашего короля. Этим наш великий государь отличается от «Божественного» императора, который вроде может всё, но на деле ничего не может вообще – сам Локи голову сломает, разбираясь, кто и за что у амореев отвечает, и отвечает ли вообще. А когда единой воли в государстве нет, это государство слабое, больное: что мы и видим всякий раз, когда вступаем в схватку с амореями. Не потому ли сами амореи стонут меж собой, что их великая империя – не более чем колосс на ногах из глины?

– Ты слышишь, Венамон? – промолвил государь. – Мой сын предлагает тебя повесить. И это, сказать по правде, будет куда милосерднее, чем поступал ты с галлами.

– Я только исполнял приказы…

– Ну, да, – зло ухмыльнулся государь, – с особым рвением их исполнял! За это тебя следовало бы отдать толпе… Но я придумал тебе кару пострашнее.

Злосчастный пленник, чуть живой, вновь попытался скрыться от короля в пучине беспамятства. Крепкий тычок со стороны принца вернул его к действительности. Ужас Венамона легко было понять: государь галлов к подданным своим был справедлив, но к врагам – жесток и беспощаден, слухами о его варварской свирепости полнилась вся Ойкумена. Признаюсь, я было подумал, что государь сейчас велит бросить жалкого имперского наместника в каменоломни и замуровать, покуда живого, там, где ещё день назад вкалывали на своих господ-амореев рабы-галлы – да, это было бы вполне в духе государя – поэтому следующие его слова меня ошеломили:

– Я тебя опускаю.

Сказав это, государь расхохотался, так громко и звучно, как умел только он один хохотать – что задрожали стены. Я успел заметить недоверие, непонимание и обиду в глазах принца Зигфрида. Но, приученный отцом к порядку, он ничего не сказал. Свинячьи глазки Венамона заморгали и пустили течь. Должно быть, негодяй своему счастью не поверил, подумал, король над ним издевается, чтобы, помучив вдоволь, потом казнить самой лютой смертью. Как поступил бы сам Венамон, окажись Варг в его власти.

Но государь был не таков, он никогда не мучил людей ради своего удовольствия, если пытал – то только ради дела.

– Я отпускаю тебя к твоему императору, – отсмеявшись, повторил мой государь. – Пусть слуги приведут тебя в порядок, затем сядешь здесь на дромос и отправишься вместе с моим верным Ромуальдом в Миклагард. Передашь Льву моё послание.

– Какое послание?.. – пролепетал Венамон, похоже, ещё не веря своему счастью.

– Себя! – рявкнул на него государь. – Ты и будешь моим посланием! Как живое свидетельство моих мирных намерений. Я мог бы оторвать тебе башку и был бы в своём праве, но нет, я больше не желаю крови. Пусть Лев поймёт, что крепкий мир – вот всё, что я желаю между ним и мною!

– Божественному Льву понять это будет непросто, когда узнает он о том, что здесь произошло…

Венамон сказал это и тут же сморщился под мрачным взглядом государя.

– Я пришёл на вашу землю не как разбойник и не как завоеватель. А только для того, чтобы вернуть свободу моим братьям! Теперь, когда я сделал это, мне больше ничего не нужно от Империи. Золота нынче у меня довольно, а на чужие владения я никогда и не зарился. Вся моя Галлия в десять раз меньше вашей державы, но мне её достаточно. Мне нужен только мир! Я хочу, чтобы народ свободных галлов трудился на своей земле, не опасаясь зла от амореев. Теперь ступай, тобой займутся слуги. А всё, что нужно, передаст твоему императору Ромуальд, я наделяю его всеми полномочиями моего посла.

– Спасибо тебе, – жалкий наместник Персефоны попытался упасть в ноги королю, однако принц Зигфрид ему это не позволил. – Ты благороден; но всё равно я на этом свете не жилец. Ты знаешь, что у нас теперь военная диктатура, а диктатор Милиссин не жалует побеждённых; тем паче, тех, кто побеждён тобой и кого ты милостиво отпускаешь сам. Он ненавидит тебя, и едва я предстану перед ним, диктатор велит меня казнить… я даже не успею засвидетельствовать твоё необыкновенное миролюбие и истинно королевское благородство перед лицом Божественного Льва…

– А это уж твоя забота, как оправдаться перед Милиссином! Как раз задача для такого ловкого плута и болтуна, как ты!

Потом, когда пленника увели и мы с государем остались одни, он сказал мне:

– Я опять отправляю тебя в неизвестность, в самое логово врага. Может, на верную смерть! Прости меня, мой друг, но у меня нет никого, кто справился бы лучше.

Теперь настала моя очередь смеяться:

– Как будто в первый раз! В отличие от амореев, галлы смерти не боятся. Если погибну – что ж, прилетит валькирия и заберёт меня с собою в Вальхаллу! Буду там твоим послом при Вотане, раз уж ты решил из рыцаря на старости лет сделать дипломата!

Государь помотал головой. Как и прежде, он не верил ни в каких богов и полагался только на себя, да на своих товарищей и верные мечи.

– Нет, ты мне нужен здесь. Пусть мудрый Вотан погодит, ему не к спеху. А мне к спеху! Мне нужно, чтобы ты поговорил со Львом. И с Милиссином. И с другими, кто решает в Миклагарде. Ты должен разобраться, что там происходит. Почему мне так легко отдали Оркус?

– Легко?!

Государь кивнул.

– Марсий Милиссин как полководец мне не ровня, но он далеко не дурак. И кто угодно, только не трус! Так почему он не дал мне сражение? Чего на самом деле хочет? Может, его там кто-то за руки удерживает? Для амореев эргастулы Оркуса – основа их рабовладельческого хозяйства. Сегодня я освободил сотни тысяч рабов, нанёс по устоям Империи удар сокрушительной силы. Но почему, если это понимаю я, то не понимают они? А если они понимают, то почему не отстояли город? Почему бросили на защиту Оркуса такое мелкое ничтожество, как этот Венамон, почему не послали опытного генерала с тремя-четырьмя легионами? Почему даже не попытались атаковать нас с воздуха, как они любят? Теперь-то мне нашлось бы, чем встретить их бомбардировки, но ведь они даже не пытались нас бомбить!

– Да, здесь что-то не так, – согласился я. – Дело тёмное, как, впрочем, и всегда у амореев.

– Ну, вот и разберись на месте, где подвох. Чего мне дальше ждать от них?

– Если меня убьют или упрячут за решётку, это и будет их тебе ответом.

– Нет, я не верю, что они поступят как последние глупцы, – мрачно заметил государь. – Ты мне как брат, мой первый друг и первый же советник. Они это знают. Амореи должны понимать, что сила на моей стороне, и я волен стереть с лица земли не один их город, если только захочу.

– Надеюсь, не глупцы. Что будешь теперь делать?