Ваш запрос "Добро пожаловать в ад" выполнен

Последнее, что она сделала перед тем, как шагнуть в пустоту, — аккуратно сняла очки. Пластиковые дужки мягко щёлкнули, отделяясь от висков. Она присела, положила их на холодный асфальт мостового парапета, поправила сложенный рядом ранец. Ритуал завершения.

Внутри не было ни паники, ни страха — только всепоглощающая, выжженная тишина. Усталость, копившаяся годами, накрыла с новой силой, припомнив вчерашний вечер: ссору, крик матери, резкий толчок в спину. «Выметайся из моих глаз!» Дверь захлопнулась, оставив её в холодном подъездном коридоре. В пижаме. Ноябрьский ветер задувал в щели рам. Идти было некуда. Бабушка болела, да и в одиннадцать вечера в таком виде появляться на пороге — последнее дело.

Теперь ужасное зрение стало её сообщником. Мир превратился в подушку из размытых пятен: грязно-зелёный обрыв скалы, уходящий вбок, и ослепительно-груое, бесформенное небо. Шаг. Свист ветра в ушах заглушил всё. В груди — леденящая пустота, от которой свело желудок. Потом — резкий, сухой удар. Хруст. И всё.

Очнулась она от пронизывающей боли. Не сразу поняла, где находится. Тело ломило, каждая мышца кричала о перенесённом ударе. Мозг медленно собирал картину: она лежала на чём-то мягком и продавленном. Запах старой пыли, влажной ткани и гнили. Свалка у подножия скалы. Счастливая случайность? Старый диван, выброшенный кем-то, смягчил падение. Но счастья не было. Только горькая, циничная мысль: «Неужели даже умереть нормально не могу?»

Завтра с дачи вернутся родители. Нужно было идти домой. Потом… потом можно будет попробовать снова. Через два дня — школа. Домашка не сделана. Её всё равно проверять не будут. Мать не разговаривает с ней уже неделю. По опыту, молчание продлится ещё несколько дней. Что дома, что в школе — она была воздухом.

Она пошевелила руками, ногами. Всё болело, но, казалось, ничего не сломано. Первым осознанным чувством была не боль, а странная, практичная мысль: очки. Она оставила их на мосту. Без них мир был мутным, нерезким, почти безопасным. Но жить в нём было нельзя. Школа, улица, дом — всё требовало чёткости, которую она ненавидела, но без которой была беспомощна.

Подняться обратно на мост оказалось пыткой. Ноги подкашивались, в висках стучало. Очки и ранец она нашла на ощупь, почти вслепую, водя руками по шершавому асфальту. Упасть снова она не боялась — смерть всё ещё казалась спасением.

Дорога домой заняла больше часа. Она шла, спотыкаясь о размытые контуры тротуаров и силуэты машин. В квартире пахло пылью и одиночеством. Она включила свет в своей комнате и села за стол. На автомате, почти не видя букв, открыла учебник и тетрадь. Алгебра. Синусы, косинусы. Их абстрактный, безупречный мир был полной противоположностью её собственному хаосу. Она водила карандашом по бумаге, выводя кривые, не имеющие смысла. Это был не урок, а ритуал, привычное движение руки, которое должно было убедить её, что завтра наступит и будет таким же, как всегда. Но сегодня даже этот механический акт не приносил успокоения. Цифры расплывались, задачи не решались, а просто существовали на листе, такие же безответные, как она сама. Через полчаса она отложила карандаш. Домашка не готова. Её всё равно проверять не будут.

Она снова легла в кровать, но сон не шёл. Она прислушивалась к тишине квартиры, и ей казалось, что из-за двери вот-вот послышится шорох — шаги человека, который добьёт её треснувшую душу. Не физически, морально.

Следующее утро пришло не с рассветом, а с оглушительным грохотом ключа в замке. Резкий, металлический звук врезался в тишину, заставив сердце бешено забиться. Она не спала, просто лежала, глядя в потолок, который из мутного пятна медленно превращался в потрескавшуюся штукатурку с чёткими линиями паутины в углу. Она надела очки ещё в постели, и мир вернул свои острые, режущие грани.

Первым вошёл отец. Не вместе — сначала он, с сумкой-холодильником в руке, пахнущий дорогой и утренней прохладой. Он бросил короткий взгляд в дверь её комнаты, кивнул: «Спишь? Ладно». И прошёл на кухню. Потом — мать. Её шаги были тише, но слышны отчётливо. Она остановилась в дверном проёме. Не для приветствия. Она окинула дочь с ног до головы оценивающим, холодным взглядом, заметила неубранную на столе тетрадь, чуть сжала губы и, не сказав ни слова, проследовала на кухню. Лежать дальше было нельзя. Иначе её «разбудят», и будет хуже. Не намного, но хуже.

Завтрак прошёл в гнетущем молчании, висевшем в квартире всю последнюю неделю. Звучал только стук ложек о тарелки с овсянкой и навязчивый гул холодильника. Она сидела, сгорбившись, чувствуя, как каждый мышечный зажим, каждая травма от вчерашнего падения кричит под кожей. Еда была безвкусной, как бумага.

— В школу собралась? — вдруг спросила мать, не глядя на неё, поправляя салфетку.

— Да, — хрипло выдавила она.

— Волосы приведи в порядок. На свалке, что ли, ночевала?

Это была не забота. Это был укол. Констатация её неряшливости, её несоответствия. Она молча кивнула, пошла в ванную. Глядя на своё бледное отражение в зеркале, она расчесалась и завязала волосы в тугой хвост. Теперь можно было идти.

Дорога в школу была пыткой. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Она шла, и мир вокруг был до отвращения ясен. Она видела морщинки на лице женщины, продававшей в киоске кофе, каждую трещину в асфальте, насмешливый взгляд одноклассников, пересекавших дорогу. Ей отчаянно хотелось снова снять очки, превратить всё в безопасную муть.

В классе всё было как всегда. Учительница алгебры монотонным голосом выводила на доске формулы. Она сидела за своей партой, раскрытая тетрадь перед ней была пуста. Никто не спросил её о домашнем задании. Учительница скользнула взглядом по её фамилии в журнале и так же равнодушно перевела глаза на следующую. Предсказуемость этого была хуже любой ругани. Она была невидимкой.

Мысль о том, что её безмолвный крик так и остался неуслышанным, была невыносима. Это было хуже, чем молчание родителей. Хуже, чем равнодушие учителей. Её одиночество было абсолютным.

Вечером она подошла к окну в своей комнате, глядя на зажигающиеся в городе огни. Они были такими чёткими и бесконечно далёкими. Рука сама потянулась к лицу, к дужкам очков. Снять их. Сделать мир снова мягким и неясным.

Но она не сняла. Она сжала пальцами переносицу, чувствуя, как оправа впивается в кожу. Завтра снова будет школа. Снова алгебра. Снова этот осуждающий взгляд.