Василиск

Пятого дня восьмого месяца, посреди невыносимой жары и запаха осени, где-то между бессонницей и полуденным будильником в одном городе обитатели квартиры № 33 дома № 99 по улице Сакко и Ванцетти выяснили, что надо убить василиска.

Письмо в почтовый ящик сунули, сволочи. Ириша возвращалась с ночной охоты, по привычке проверяя квитанции и рекламу: нам в ящик вечно кидали что-то ужасающе цветастое и нечитаемое.

«Путёвки за грань для всей семьи!», «Дом отдыха „Под Крылом Хорса“ — охота на птиц и былины!» (тут самый образованный из нас, Ричард, начинал ворчать, что «охота на птиц и былины» — весьма сомнительная синтаксическая конструкция, не говоря о том, что у Хорса не предполагалось никаких крыл). Иришка решила, что, если нам пишут письма, было бы невежливо их не читать, поэтому принесла в квартиру.

А что к нам в квартиру попадает — обычно там и остаётся. Я тоже совершила такую ошибку, поэтому знаю, о чём говорю: уже сто лет не можем в отпуск съездить — то у Ириши план по району не выполнен, то Ричард артачится, то мёртвые мои беспокоятся.

Я, еле-еле разлепив глаза и стряхнув с себя остатки сна, выцапала конверт из длинных паучьих пальцев Ириши, на этот раз покрытых неоново-зелёным лаком. Раз в сезон демоница сбрасывала шкуру для охоты: ей наскучивало очередное амплуа, она сдирала с себя образы и концепции, как обгоревшую кожу.

В этом сезоне, аккурат с Литы, Ириша косила под преисполнившуюся девчонку с замашками гуру. Отвратительные пёстрые шаровары, ожерелье с ракушками — machère, до моря тут тысяча километров, — дреды, наушники с индастриалом, пробитый от скуки септум. Втыкала катетер и боялась я (Ириша и не шелохнулась). Ричард молча подавал ватные диски и осуждал.

Забыв прежнюю личину, она обвешалась ракушками, накупила кислотно-ярких оракулов и начала вещать духовно обнищавшим юношам про энергетические потоки. Юноши с каждой встречей духовно нищали ещё сильнее. Материально тоже — если на халяву такой бред нести, никто не поверит.

— В этом сезоне мы питаемся идиотами, — ехидной оскалилась она месяц назад.

В прошлом были таксисты.

Взрезав перочинным ножом конверт, я обнаружила лист тонкой принтерной бумаги формата А4, сложенный вдвое.

— Хоть бы чаем полили для аутентичности, а то электронную почту мы не жалуем, а в мелочах антураж не соблюдаем. Смотрится жалко, как распятие с Али-Экспресса,— загадочное существо в теле обыкновенного зануды подкралось с лёгкостью кошки.

— Цыц, — я выдохнула со злостью.

Руки дрожали, я списала бы всё на переутомление, я списала бы всё на крепчайший кофе, упаковку которого мне презентовала на днях знакомая ведьма, списала бы на виски с колой вчера, на Лугнасад, на Новолуние и ретроградный Меркурий, плохие новости в ленте, на местного вудуиста, что истрепал мне все нервы и заставил бросить его ни с чем, на дурные сны про чьих-то детей в преддверии прохлады прозрачной осени.

— Это просто бумага, она не кусается, — Ричард отобрал у меня лист и расправил его.

— Она причиняет боль иначе, — хмыкнула Ириша и проскользнула мимо, задев меня дредами.

От неё пахло вонючими курительными смесями и пуэром.

— Судя по этому письму, Марья, вы, как наследница алтайских ведьм, по факту рождения, месту пребывания и роду занятий подведомственная Министерства Чародейства, должны поехать в посёлок Ырбино, Волхованский район Пермской области, и убить там василиска, прежде чего явиться в ближайший пункт контроля трудового учёта магов и подтвердить получение данного письма. Не позднее завтрашнего дня.

— Имя правильно написано? — поинтересовалась демоница, колдуя над гейзерной кофеваркой.

Загадочное существо в теле зануды обыкновенного кивнуло:

— Да. Без и десятеричного. В прошлом году вообще на Марту прислали, я увидел фиту, решил, что можем и проигнорировать. Нет никакой Марты на улице Сакко и Ванцетти в доме девяносто девять! Понабрали по объявлениям, пусть сначала в орфографии разберутся.

— Нет, ну если даже имя правильно написано… То всё, приехали, — меланхолично сказала я, Марья, наследница алтайских ведьм, подведомственная Бюро по факту рождения, месту пребывания и роду занятий.

— То есть, поехали, — дыхнула вейпом Ириша. – Сколько у тебя времени на сборы? Мы в пятницу на Шабаш планировали. Пусть на хер идут.

Я развеяла пар по кухне. Ричард поморщился: он не переносил огромного количества повадок Иришки, но тянулся к ним, как люди едут на сплавы, чтобы мёрзнуть в ледяной воде.

— Надо узнать. Ещё лет пять назад неделя точно давалась. Но тогда резерв ведьм и колдунов вне ковенов больше был. Сейчас старые поуезжали, кто-то умер или вышел на почётную пенсию, а молодняка как раз навалом. А в первые пятнадцать лет практики со всякими василисками, мантикорами и прочей социально полезной волонтёрской деятельностью по сбору фольклора в деревнях трогать не принято. А то у нас вовсе… колдунов не останется.

— Деревенские сожрут, — хихикнула демоница.

Ричард засмеялся, но тут же осёкся. Вспомнил, видимо, что было пять лет назад. Я тоже вспомнила, и мне не понравилось. Ириша глянула на нас своими лучистыми глазами в линзах, на этот сезон зелёных. Радужки Ириши подсвечивались алым, природная особенность. Поэтому она ещё была амбассадором цветных очков.
Они сбивали эффект, но осадочек оставался — смотришь на неё и чувствуешь себя в дрянном ужастике. Я сглотнула горечь, по привычке потянулась за сигаретами — которые бросила вместе с вудуистом.

— Да ладно вам. Скатаемся, наконец, в отпуск.

Отпуска у нас не было давно. Не та мы компания, чтобы появляться вместе. Местные колдуны ещё как-то восприняли, что мы проживаем втроём на Сакко и Ванцетти, в конце концов, меня почему-то считают хорошим некромантом, Ириша по мелочи не пакостит, к тому же довольно харизматичная, а Ричард просто обычно помалкивает. Оставаясь дома. Но где-то в другом месте могут и не понять. Нельзя этим двоим вмешиваться в человечьи дела. Даже кофе варить для меня, наверное, тоже не очень позволительно.

— Не положено! — мотнула головой я. Гейзерная кофеварка взбурлила.

Коротко шикнув на неё, Ричард усмирил заключённого духа — забавная вещица, нашли на барахолке. Кухня вмиг наполнилась спокойствием. Мой тремор пропал, заклонило в сон.

На Иришу такая хрень не действовала, ей и по рангу не подобает. Она цокнула неоновыми ногтями по обшарпанной тёмной столешнице, вытащила из карман шаровар жижу, деловито заправила вейп — не пролив ни капли, адское отродье. Выпустив очередное облако пара, налила мне кофе.

— Ну и что, что не положено? А мы тихонечко. На подстраховке. Они же сами понимают, что жребием выманивать ведьм и отправлять практически на верную гибель…

— Что значит «на гибель», — мне захотелось вспылить, но я удержала эту ярость.

Подождёт василиска.

— Дорогая моя, а ты часто с опасными тварями из Разлома сражаешься? Что-то не помню за тобой подобного хобби. Что ты ему сделаешь, карты разложишь? Или, может, свечой пространство почистишь? Упокоишь его, как мертвяка?

— Полынью окурит!

Ириша, она же Иштар, не та самая, а просто тёзка, засмеялась, обнажив острые зубы.

Ракушки её ожерелья застучали в такт содроганиям её худощавого тела.

Мои бессмертные соседи по дому, кажется, выражали свою мифологическую обеспокоенность о моей смертной душе, но смеяться им это не мешало. У них всё было проще. Иришка пожирает души, но по чуть-чуть, откусывая от людей, что вступают с ней в эмоциональный контакт. Для эмоционального контакта достаточно пьянки, спора или искреннего разговора, где случайный собеседник рассказывает ей сокровенное, а уходит от неё с ощущением, будто у него отобрали что-то важное, но он не помнит, что. Ирка каталась по поездам, ходила на тусовки, подрабатывала гадалкой, барменом, ссорилась с людьми в интернете («Немного не то» — был её вердикт), мучала таксистов. Меня вроде не ела — это было бы не очень прилично. Я как-то спросила, не привлекает ли её моя душа — она прищурила свои демонические глаза и сообщила, что я душевно тощая, а отожрать у меня можно лишь детские воспоминания о ржавых качелях маленького алтайского городка, нездоровое пристрастие к даркфолк-инди группам и много-много едкой печали.

В какой мифологеме существовал древний дух в теле обыкновенного зануды Ричард — я старалась не предполагать. Нет, в общих чертах знала всё уже давно, конечно. Это он меня и подобрал лет десять назад неподалёку — мне на тот момент только-только должен был идти пятый человеческий десяток, но двадцать из них я проспала, поэтому не в счёт, да и на вид я была, как все некроманты, без возраста, в вечном промежутке от пробуханных пятнадцати до ЗОЖных тридцати пяти с ежеутренними пробежками и ретинолом. Только недавно вышла из сна, вызванного неудачным ритуалом, что стёрся из моей памяти ластиком, горячо поблагодарила приютивший меня в подвале на двадцать лет ковен — отказалась с ними сотрудничать, судя по ощущению дежавю и бурной реакции — не впервые. Отряхнулась, вымыла кровь из-под ногтей и рукавов рубашки в придорожной забегаловке, впервые с восьмидесятых глотнула кофе — картон, добралась до ближайшего населённого пункта автостопом, пошла по увитым сиренью аллеям искать завтрак и заблудилась в лиминальном пространстве. Страшно, чё.

Долго блуждала по разноцветным улочкам — пустым, дивилась на марки машин — пустых, глазела на зашторенные окна домишек частного сектора, вокруг — ни вздоха, ни пения птиц. Довольно интересная аномалия. Два раза выходила к шоссе и мостам, они были миражом.

Пришлось вернуться обратно топтать брусчатку. А дальше версии событийности у нас расходятся, ибо Ричард утверждает, что просто подошёл и спросил, нужна ли мне помощь, а я помню, как он подкрался сзади, поднял меня, словно щенка, за хлястик рубашки, развернул к себе, еле заметно расширил ноздри, принюхиваясь, а в его тёмных глазах горело синее небо.

Каждый раз, когда мы натыкаемся в беседе на эту несостыковку, он поднимает левый угол губ и в его короткой бородке тонет смешок. Это указывает на правдивость моей вариации реальности. А тогда я, еле-еле помнившая от силы восемнадцать лет своей жизни — с которых минуло ещё почти двадцать, — тонула в горевшем в его глазах лазурном небе. Колокола храма неподалеку зазвенели, отбивая девятый час утра. Когда я зашла в этот странный район, часы на соседней улице показывали без трёх минут восемь.
Он опустил меня на землю, сунул мне кофе в бумажном стаканчике, который он, видимо, достал из ниоткуда. Дальше — по его версии событий — он выдал что-то в духе «благочестивая mademoiselle, я предоставлю вам кров и пищу, и мы не помешаем друг другу в своём одиночестве перед ликом вечности», а я точно помню какую-то похабщину, которая начиналась с «некромантка… молоденькая…». В общем, я пошла за его серым плащом, пришла к трёхэтажному строению из ободранного бордового кирпича с претензией на лёгкую готичность, где на первом этаже доживала последние годы старая, как смерть, и склочная, как базарная баба, знахарка, а на втором этаже проживали они с Иришей. Ириша в тот момент предпочитала, особо не заморачиваясь, кушать спортсменов из ближайшего спортклуба «Витязь», поэтому носила ужасные футболки с богатырями и молот Тора, колдовала себе русые косы до задницы и ужасные татуировки с рунами и псевдославянскими орнаментами. С Ричардом они столкнулись где-то на закате эпохи Цоя, чуть друг друга не прикончили, но решили дружить и соседствовать. Это было мило — учитывая, как сильно они не совпадали по всем параметрам, но оба были достаточно мудры, истощены бытием и хладнокровны, чтобы придерживаться тактики невмешательства во всё, что им в соседстве не нравилось.

Первый год своего пребывания на Сакко и Ванцетти я предпочитала не высовываться из комнатушки, чтобы не наткнуться на демонические очи соседки или ослепительную красоту соседа. И то, и другое затягивало меня омутом, как, к сожалению, случается.

А затянуться в этот омут было бы опасным идиотизмом, поэтому я держалась на расстоянии кирпичной стены, пока не выработала иммунитет к чарам. Ребята тактично игнорировали мой немой бой со своей слабостью, шумели на кухне посудой, притаскивали домой безделушки — Ириша любила искать на барахолках вещи с заключенными в них духами, а Ричард был фанатом букинистических развалов. Лениво и без особого интереса обсуждали происходящие в мире события, гуляли вечерами, перепрыгивая, как через лужи, из лиминального пространства в человеческое, исполняли своё предназначение.

Я отжала у ушедшего на пенсию некроманта два ближайших кладбища и один сельский погост, наладила дипломатические отношения с их Хозяевами, изучала современный мир, нашла любимое кафе и пару баров под разное настроение, в общем, жила свою лучшую жизнь после долгого сна в заключении. Как местным, нам разрешалось использование неразмерного золота, которое, правда, приходилось разменивать на размерные купюры и деньги на карточках, но я всё равно нашла себе работку корректором в местной газете. Возможно, я так пыталась проводить меньше времени со странными соседями, но, когда смогла посещать кухню без внутренней дрожи на грани экстаза и паники, всё равно не уволилась. Мне нравились мои коллеги: помятые, со следами бессонных ночей и отпечатками пьянства на лицах, весёлые, смешные, суматошные — любящие своё дело и все буквы русского алфавита.

Однако когда я узнала все оттенки занудства Ричарда и перестала тащиться от зарева его глаз, а также закончила инстинктивно шарахаться от Иришки, если она внезапно возникала тенью на пороге ванны, чтобы спросить, где я нашла такую помаду — в переходе, — то купила простенький ноут и стала периодически работать из дома.

А потом случился две тысячи пятнадцатый год. Когда меня призвали убить мантикору в двухстах километрах отсюда, и я чуть не откинулась под её когтями.

Забавно было узнать, что, пока я спала двадцать лет, Советский Союз пал, а Бюро — осталось и ужесточило свои меры контроля. Спустя пару лет после развала Союза, когда управлять людьми и магами стало труднее, а остальные проблемы только масштабировались, правящая безликая верхушка подумала, что решать эти проблемы за счёт простых магов — отличная идея. И назвала это «трудовой повинностью» и «военной обязанностью». Могли отправить и бумажки перекладывать, и тварь убить, которая из Разлома вывалилась. В зависимости от специализации.

Надо было специализироваться на пляжном отдыхе.

Не хочешь жертвовать своей шкурой? Хорошо, вали в ковен и плати налоги с охренительными процентами. Зачем нам вообще Бюро? А вы жить без Бюро пробовали? То-то же. Где-то на этом моменте дискуссионный лимит нас троих оказывался исчерпан, и мы синхронно начинали ругаться и плеваться желчью. Ричард, впрочем, не ругался, ему нельзя, но тоже был недоволен — как я понимала по плевкам. А ещё забавнее было, когда я выяснила, что все мои некромантские силы, заклятья и любовно вырезанный посох ничто против когтей мантикоры. Лежала я в лесной чаще, захлебывалась кровью, чувствуя, как яд проникает в тело. Рядом, кажется, лежала мантикора. Уже дохлая — это вышло скорее случайно, поэтому гордости я не испытывала. Валялась, отдыхала, смотрела в тёмное ночное небо, звёздочки пересчитывала. В глазах они почему-то троились. От львиной гривы мантикоры воняло гнилью, и восторга я от такого соседства не ощущала. Особенно в сочетании с кровавым кашлем и разодранной когтями по самое не хочу грудиной.

И костлявая была близко, а небо цвета антрацита было ещё ближе — и с ним мы были наедине, если не считать костлявую и дохлую мантикору. Близость неба была интимной, как пальцы понравившегося парня на коленке или шутка, которую никто кроме вас не поймёт. В небе захотелось раствориться насовсем, истаять речным льдом по весне, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний других — по моим представлениям там должно быть что-то избитое про лёгкую поступь с явным плоскостопием, изящество выражений и юморесок, вечно недовольное выражение лица. Нездоровое пристрастие к сладким газировкам, бытовую неуживчивость, осколки разбитых сердец под ногами — их я выдумала напоследок из тяги к декадансу.

Стучало сердце затухающим стаккато, я попыталась сжать пальцы, чтобы почувствовать на их кончиках летнюю росу, попыталась вдохнуть воздух, но на деле растворялась в небесном антраците, то ли туда падая, то ли взлетая — это было параллельно. Лоскут ночного полотна накрыл меня саваном, и танца семи покрывал не намечалось – тут бы предсмертное скинуть.

Короче, трагически помирала, если без романтизма.
Но тут материализовались — иного слова в человеческом наречии нет, чтобы описать их триумфальное появление, — Ричард с Иришкой. Злые.

Иришка приподняла мою голову, вливая в губы какую-то гадость — явно не сладкую газировку, позже оказалось, что это была живая вода.

А Ричард положил руку мне на разорванную грудную клетку, из которой просвечивало мясо, прошептал что-то про излишнюю обнажёнку и непристойную наготу тела бренного, всё залило сокрушительным и оглушительным светом, Ириша запоздало прикрыла мне лицо пахнущей мускусом ладонью, и всё сначала безболезненно закончилось, а потом мучительно началось вновь.

Восстанавливалась я где-то полгода, а зрение упало, кажется, навсегда. Пришлось сначала обзавестись очками, а потом линзами. И шрамы от когтей остались. Сначала чуть стеснялась, потом поняла, что если даже людям, при которых ты оголяешься в полумраке, наплевать, то что говорить о незнакомцах на пляжах или в бассейнах.

Ну и потом мне везло – сначала письма о жребиях разок потерялись, не доезжая до нашего милого безвременья, потом Ричарду и Иришке дали по шапкам за такую самодеятельность, так что мы стали охотиться за орфографическими ошибками. Знаете имя — получаете власть. Пишете имя с ошибками — нет вам ни власти, ни уважения, а убивать мантикор поезжайте сами. В имени моём и фамилии можно сделать не так уж и много ошибок, даже в любимом этими геронтофилами из Бюро дореволюционном правописании, но «Марта» нас порадовала аж на месяц.

Но сейчас не Марта. И не Мария. А Марья.

Чёрт.

— Ты можешь попробовать прибиться к ковену. Бюро любит ковены. Их проще контролировать. Все в одном месте. Ты единственная одиночка призывного возраста на весь район. Естественно, что тебе постоянно везёт.

— Где ты собираешься искать мне ковен? — я устало вздохнула в ответ Ирише, ища поддержку в прекрасных чертах лица Ричарда.

Порой мне казалось, что он поселился в нашем лиминальном Безвременье, чтобы избежать появления толпы поклонниц. Вроде ничего особенного — но вызывает тахикардию, сухость во рту и тупость мыслей от одного вида. Как энергетики в ярких банках, что нынче литрами хлещут подростки.

Скрыто наслаждаясь моей человеческой реакцией, он небрежно поправил тёмные волосы и пододвинул бронзовую сахарницу, а поддержку оказывать не спешил.

— Ну, тут, конечно, ковена нет. Тут только экзистенциальная тоска, несколько одиночек, укомплектованные вудуисты на севере и мы. Из нас ковен не состряпать, мы вообще не должны объединяться, ибо сотканы из шерсти от разных овец.

Я привыкла к его оборотам, но ложечка в моей руке всё равно звякнула о сахарницу. Ричард отодвинул сахарницу обратно.

— Если грохнуть кого-нибудь из вудуистов, хотя бы одного из тринадцати… — начала издалека Ириша, накручивая дреды на палец.

— Нет, — резко ответил Ричард.

— Я не хочу к вудуистам. Там этот. Что мне нервы истрепал и оставил с истрепавшимися нервами, чувством вины и пониженной самооценкой.

Наш гражданский гостевой брак, существовавший на чувстве вины и пониженной самооценке у обоих, закончился моим усталым «нам даже не надо разводиться, ибо мы не женаты», хотя планировала я грязный кабацкий скандал. А вышло слишком по-взрослому, дверь скрипнула без всякой патетики.

Ричарду он изначально особо не нравился, но он милостиво терпел его существование на периферии Безвременья, понимая, что вряд ли меня будет так терпеть кто-то ещё. А демоница сочла его интересным — даже жрать не хотелось, и так мозги ложечкой Марья доедает.

— Вот его и… — начала приближаться к сути Ириша.

— Нет, — веско возразил Ричард.

— Я вообще не хочу в ковен. Бумажку кровью подписывать. Потом на них пахать сколько скажут. Да и меня дальше кандидатов в младшие адепты не пропустят. Опять же, учитывая моё прошлое и…

— И убийство адептов ковена, откуда ты сбежала, колдовать тебе стоит исключительно келейно. Без ковенов и отчётности.

Загадочное существо в теле обыкновенного зануды крайне любило припоминать мне мои грехи. Но на этот раз это было весьма кстати.

— Сахарницу отдай, — потребовала я.

Не рассыпав ни крупицы, Ричард метнул по столу мне её обратно. Я благодарно кивнула и доложила себе третью ложку.

— Придётся ехать, — сообщила я маленькой керамической чашечке кофе.

Маленькая керамическая чашечка ничего мне не ответила. Она была самая обыкновенная, ручной работы, без следов магии. Мы купили её в нашей любимой сувенирке, избрав среди других вещей, в которых магия была. Обычная на вид хипстерская сувенирная лавка полнилась амулетами и зачарованными вещами. Резные деревянные изображения святых, о которых не помнили даже те, кого крестили их именами, алтарные статуэтки разной степени развратности, гримуары и наносящие порчу стикеры. Мы с Ричардом ждали каждый завоз, как дети ждут базарный день, а Ириша сочла всё слишком миленьким и уютным, как мягкая подушка, которой тебя душат самые близкие и родные люди.

— Если мы правы, и у тебя есть неделя, можно попробовать найти оружие. Я узнаю, что с этими василисками вообще ведьмы делают, — Ричард поддерживающе на меня глянул.

Ириша тем временем выбирала наиболее удачный ракурс на фоне кухонной плитки в греческом стиле. Выставив грудь вперёд, втянув и без того плоский живот и отсутствующие щёки, она кокетливо поправила ожерелье с ракушками.

В экран телефона полилось хрипловатое контральто.

— Да-а-а, привет, Славик, я рада чувствовать твоё присутствие… Нас ожидает глубокая проработка, мы погрузились в твоё прошлое на той неделе, но для раскрытия чакр и всех потоков этого недостаточно. Придётся хорошо потрудиться, но ты же сам понимаешь, что ты начнёшь видеть и ощущать после наших практик… Проработаем твою детскость, Шестёрку Чаш, отпустим погулять твоего внутреннего ребёнка. Ведь только разобравшись с прошлым, ты сможешь идти дальше, подниматься выше по древу Сефирот, у тебя такой кру-у-утой потенциал, получше, чем у многих моих коллег, я же вижу твоё энергетическое тело — есть с чем работать!

Я сидела вся красная, чудом сдерживая смех.

— И да, Славочка, у меня тут небольшие перемены расписания, — ещё более низким голосом продолжила Ириша, — мне придётся уехать на свою духовную практику с понедельника. Помедитировать, отдохнуть от большого города, сразиться с драконами энергетического плана. Это довольно опасно, сам понимаешь, надо подготовить все свои внутренние резервы. Так что ближайшие окна только на завтра и послезавтра. Напиши, пожалуйста, во сколько ты сможешь послезавтра? И ментально я всегда рядом. Помни об этом.

— Халтура, — Ричард подхватил с дивана подушку и бросил её в Иришку.

Та отправила видеосообщение, положила телефон на столешницу и метнула подушку в ответ с невероятной силой, искусственно не попав.

— Я даже не старалась, — пожала плечами Иштар.

— То есть вы едете?

Нечеловеческая половина квартиры переглянулась.

— Отпуск, — ответила эта половина хором.

Я содрогнулась. Иришу тянет на приключения, как пацанов с окраин моего городка тянуло на неприятности. В новой местности столько всего… нового, столько непробованых людей… Если, конечно, это Ырбино вообще является хоть немного населённым пунктом, а не выжженной пустошью после появления там василиска. На дело Ириша пойти не сможет, запрещено им вмешиваться в дела ведьмовские, но зато поддержка в пути, заначка «Доширака» и чудотворные подколки мне обеспечены. Если снова попытаюсь подохнуть — возможно, хотя бы вытащит моё тело из Ырбина.

А Ричард уже года три дальше соседнего района не выходил, от сельской пасторали его кондратий хватит в первые же сутки. Ему-то зачем ехать?

Он поймал мой взгляд.

— Ну вот ты уедешь, Иштар с тобой поедет, что мне без вас тут делать? Ходить ночами смотреть на окна женского монастыря?

Ириша неслышно оказалась на стуле около Ричарда, с зажжённой чёрной сигариллой в руках и уже без ракушечного ожерелья, в домашней тёмной рубашке из лёгкого хлопка, обнажавшей андрогинность телесных линий.

— Всех монашек испугает, — она посмотрела на соседа с гордостью и умилением, будто сама пестовала в нём ужасное чувство юмора.

Дым от чёрной сигариллы пах гвоздикой и кориандром, колечками уходил к ободранному потолку цвета индиго. На лице Ричарда плясали лучи утреннего солнца, кочуя с его высоких висков на греческую плитку кухонного фартука. Я бы обрадовалась этой идиллической картине единения энергетической училки, древнего мифического существа в теле зануды обыкновенного, нашего кухонного фартука и солнечных лучей, но у моих порывов испытывать позитив нынче имелось веское стоп-слово.

— Бюрократия, — прошептала я одними губами, опасаясь претворить слово в явь.

А оно претворилось.