Вдохновение

Эй не привыкла, чтобы её кормили. Ну то есть вообще. Мамина кормёжка в детстве не считается — мама просто ставила еду на стол, и всё. Никто никогда не нарезал ей стейк, пододвигая кусочки и приговаривая: «Попробуй, онээ-сан, мясо просто ммммм!» Поэтому, когда Таку делает так, Эй сначала просто замирает с вилкой в руке, не понимая, что происходит. А потом каааак понимает — и чувствует, что лицо становится тёплым. Она ежится, принимая нарезанное:

– Не надо, я сама.

Но кусочек всё равно отправляет в рот. Вкусно же. А еще он смотрит на неё так, будто это самое нормальное дело на свете.

– Сама-сама, – радостно соглашается брат. И через минуту снова отрезает кусочек – конечно же, самый вкусный.

Она жует, слушая его болтовню про салат «Мариэлла» с какими-то северными орешками, и ловит себя на мысли, что скучала по всему этому. По тому, как он смеётся, глядя на неё. По тому, как говорит: «Здорово, когда у хорошей девушки хороший аппетит».

Ужасно скучала.

– Еще бы, — говорит Эй, умудряясь одновременно жевать вкусное-превкусное мясо. – Я же с утра ничего не ела. Только собралась и решила пару штрихов поправить, ну и все. Так и лежат мои пирожки неразогретые.

Она пожимает плечами и оптимистично заключает:

– Зато завтра будет чем перекусить. И я почти закончила, так хорошо пошло!

— Ты так здорово рисуешь, просто обалденно. Всё как настоящее! — Таку смотрит на неё так, будто она гений какой, и Эй неловко улыбается — чересчур много чести для её почеркушек. — Ты вроде и меня нарисовать хотела. Нарисуешь? А за пирожки не беспокойся, я про них помню. Они от меня не скроются!

Чушь, конечно. Но смешно. И улыбается он так, что невозможно не улыбнуться в ответ.

— Да я-то нарисую, – смеется Эй. – Просто мысль была на набережной нарисовать, а это надо долго неподвижно сидеть. Точно высидишь?

— А сколько? Целый час, небось? Оооо! — Таку закатывает глаза, хватается за сердце — ну чисто инфаркт у него от одного слова «час». Дурачится, как всегда.

— Ну прям даже не знаю... — тянет он, делая вид, что раздумывает. — Смотря где сидеть. О! — лицо у него становится мечтательным. — А лежать можно? На пляже, под солнышком…

— А давай, — с энтузиазмом кивает Эй. Таку как ни рисуй — всё выйдет отлично, с такой-то фактурой. А если ему приятнее валяться, так почему бы и нет? — Будешь загорать, а я тебя порисую. Тогда на Звездную можно поехать, туда, где фонтаны. Там хороший пляж. — Она мечтательно зажмуривается. — Там и пляж, и фонтаны, под которыми тусит народ, благо жара, и вообще — там лучше, чем в Анцио, как по мне.

— А давай! — глаза Таку загораются. — Завтра, а?

— Завтра... да, давай завтра.

Они доедают молча, но не тягостно, а по-хорошему — когда слова уже не нужны. Таку собирает тарелки, Эй прячет телефон, на котором уже набросала в заметках: «Звёздная, пляж, фонтан, скетчи».

— Тогда поехали, — говорит Таку, кидая на стол пару купюр. — Мне тут недалеко надо кое-куда, но я тебя подброшу. Хочешь, сначала на набережную заедем? Посмотришь место.

— Давай, — легко соглашается она. — Всё равно пирожки мои неразогретые никуда не денутся.

Они выходят на улицу. Солнце уже не такое злое, ветер тянет с залива — солёный, живой. Таку открывает перед ней дверь своей большой машины, и Эй, усаживаясь, думает о том, как это странно: ещё утром она планировала тихий день с книжкой, а теперь едет выбирать место, чтобы рисовать брата, который вернулся из Джемона и снова смеётся. Целый год прошел, а она так до конца и не привыкла.

Она сжимает в руке скетчбук и улыбается.

Таку кивает на него:

— А там еще кто-нибудь есть, кого я знаю? Или будет?

Сказать ему? А чего бы и нет - это же не тайна. Ну… вроде нет.

— Типа того. Кир.

— Хочешь Кира порисовать? — Таку удивлённо поднимает бровь. Сворачивает к набережной, с сомнением: — Не знаю, как он отреагирует на предложение попозировать, но попробую уговорить.

Да ладно. Это же и правда не тайна.

— Нормально он отреагировал. Я его попросила, и он не возражал.

— Чё, серьёзно? — совершенно по-детски изумляется Таку. Даже руку от руля отрывает, чтобы возмутиться, но тут же бросает ее обратно. — И когда ты успела? И главное, раньше, чем меня!

И уже нормальным голосом спрашивает:

— Так ты его уже рисовала, что ли? А когда? А посмотреть дашь?

— Ну да, — слегка смущается она и признаётся: — Помнишь ваши последние командные посиделки в «Ковбое Бибопе»? Это ещё когда ты последним пришёл, потому что от свидания не мог отмазаться? Ну вот, а я чуть ли не первая пришла. Пришла — никого нет, один Кир сидит, читает. И меня что-то торкнуло, он у меня прям увиделся читающим, но совсем не тут и не так, — она улыбается при воспоминании, потом спохватывается: — Но я у него спросила: «Можно, я тебя порисую?» И он ответил «можно».

Она немножко думает и добавляет:

— Насчёт показать рисунки — тут к Киру. Я-то его не спрашивала, можно их показывать или нет. Покажу, если он разрешит. А то, что его раньше, чем тебя — так тебя же разве уговоришь! Сам-то вспомни: то ты занят, а то занят, то опять занят. И ещё ты вечно занят, я уже говорила? И вообще ты неподвижно сидеть терпеть не можешь, я и сама знаю.

Таку снова смеётся:
— Ничего я не занят, до конца дня я совершенно свободен. — Он самокритично морщится: — Ну сидеть да...

Он показушно вздыхает, мол, на какие жертвы он идёт.

— Эххх, так и быть, представлю, что я в засаде!

Он перестраивается резковато — так, что сзади сигналят, а ее сердце с перепугу подпрыгивает куда-то к горлу. Спецназ такой спецназ, блин…Таку косится на неё, виновато улыбается и сбрасывает скорость.

— Вообще-то ты собирался валяться, — напоминает она. — Я просто понабрасываю. Наделаю скетчей, потом доработаю. Позировать два часа не шевелясь не надо будет. Максимум минут пятнадцать.

Таку оживляется:
— Значит, валяться буду? Блин, надо тогда на другой пляж, на этом валяться может только мазохист!

Она только успевает открыть рот, чтобы ответить, а Таку уже переключается на другое:

— А почему про рисунки надо Кира спрашивать? — Таку бросает взгляд на неё, потом снова на дорогу. — Рисовала-то ты, рисунки твои. Или там что-то секретное было?

Она делает пару глубоких вздохов — сердце потихоньку успокаивается. О чем это они бишь? А, да, про Кира. Которого Вороном ни разу не просто так зовут.

— Нет, ну так нельзя. Это я про Кира. А вдруг он не хочет, чтобы эти рисунки кто-то видел? Там не секретное, конечно. Просто художественные допущения…

И если Таку увидит эти допущения и брякнет нечаянно про это Киру — ей конец. Больше Кир ей не будет позировать ни за что и никогда.

Таку сбрасывает скорость, недоумённо глядя на неё:
— Так это ж твои художественные допущения. И вообще, рисунки художника принадлежат художнику. А раз кто-то согласился, чтобы ты его рисовала, значит, и дал согласие на то, чтобы это видели и остальные. По умолчанию. — и жалобно тянет: — Ну дааай посмотреть!

— Если я покажу без спроса, а ему не понравится, он потом не будет мне позировать, — возражает Эй. Если Таку увидит Кира-фэйри или Кира в майке и трусах с огромной кружкой кофе и Кир об этом узнает… — Поговори с ним. Он добряк, он тебе не откажет, и ты к тому же его начальство.

— Что ж ты там такое нарисовала? — Таку меняет тактику. Голос становится любопытным, почти мягким: — Ну а ему самому-то понравилось?

Эй вспоминает лицо Кира, когда он смотрел на её рисунки. Долго, тщательно, с трудночитаемым выражением.

— Сказал-то что? — торопит Таку.

— Ну, он обычно говорит, если ему что-то не нравится. Если не сказал — значит, сойдёт, — улыбается Эй. — Но вообще по нему отчётливо всегда видно, зашло или нет. Если заходит, я ему рисунок отдаю потом. Он радуется. — Её улыбка становится шире, голос теплеет. — Смешно так радуется, словно не привык, что так можно...

Таку смотрит на неё с неподдельным удивлением:
— Видно?
Он задумчиво трогает руль.
— А я не вижу. Для меня так у него всегда одно выражение лица...

Он тормозит на стоянке.
— Приехали, набережная. А до пляжа ножками.

Эй отстёгивается, выбирается из машины — круто всё-таки, когда машина большая, как у Таку, удобно садиться-вылезать — и с наслаждением потягивается. Потом забирает с заднего сиденья свой скетчбук и шоппер с карандашами, клячками, ластиками и оглядывается.

— Ну пошли, — говорит она. — Где тебе больше нравится?

Песчаный пляж видно с того места, где они стоят: нужно только пройти по аллее мимо фонтанов, по которым увлечённо бегают и дети, и взрослые, радостно хохоча. А дальше — песок и море. В это время года тёплое и прозрачное.

— А ты где хочешь? Мне всё равно, хоть здесь, — Таку кивает на каменный парапет. — Выбирай место, чтоб тебе подходило. — Он широким жестом обводит набережную и тут же смеётся: — Ну тень там, свет... Цвет или что там надо учесть?

— Ну если ты так ставишь вопрос... — Эй оценивающе смотрит вокруг. — Хмм... а ты знаешь, да. — Она указывает на парапет прямо перед ними и сама подаёт пример — усаживается, скрестив ноги, пристраивает планшет на коленях. — Вот сюда. Спиной к берегу и взгляд мимо меня.

Это должно быть хорошо. Это точно будет хорошо!

— Эээ... мимо тебя? — Таку садится, ёрзает, пристраиваясь, и послушно переводит взгляд на фонтаны.

Струи взлетают и падают, переплетаются и рассыпаются брызгами. Эй видит, как он смотрит на воду — задумчиво, чуть прищурившись. Интересно, о чём он думает? Выражение — то, что нужно.

— Так, и голову чуть влево... Супер!

Она принимается за работу. Набрасывает фигуру и фон — да, композиционно в самую точку. Несколько раз прерывается, наклоняет голову так и эдак, задумчиво щиплет подбородок. Нет, это самый удачный ракурс. Теперь детали: задумчивый взгляд, линии ключиц, выступающих под футболкой, хвост, удачно легший не на спину, а на левое плечо…

Таку сидит не шевелясь — такой молодец. Он послушно смотрит в сторону фонтанов, но она краем глаза замечает, как его взгляд иногда скользит по сторонам, по людям, по воде. А потом — на неё.

Внутри всё теплеет от этого внимания, и приходится напомнить себе, что она тут не для этого. Эй не поднимает глаз от скетчбука и сосредоточенно штрихует.

Работа затягивает с головой. Она наклоняет голову так и этак, пытаясь уловить вредную тень на шее от хвоста и правильно обозначить сильные пальцы, упирающиеся в каменный парапет. Кончик языка сам собой высовывается наружу. Штрихи один за другим ложатся на небелёную бумагу и Эй даже не замечает, как произносит это вслух — тихо, почти беззвучно, скорее для себя:

— Ты моё вдохновение.

Таку вздрагивает — едва заметно, только чуть дёргается плечо. Розовеет ушами. Эй поднимает взгляд, встречается с его счастливыми глазами — и смущённо отводит, пряча улыбку в скетчбуке.

— Сиди давай, — бормочет она. — Испорчу же всё.

Таку не отвечает, только уголок губ подрагивает — пытается сдержать улыбку. Получается так себе. А уши всё ещё розовые.

Блузка то и дело сползает с плеча, еще и чёлка падает на лицо. Была же мысль носить с собой заколку на этюды, была. Эй машинально убирает непослушную прядь и снова склоняется над рисунком.

Солнечный зайчик от циферблата часов лезет в глаза, мешая. Она раздражённо сдвигает руку, убирая прыткий зайчик, взгляд падает на циферблат, автоматически отмечая время... сколько-сколько?!

Единый, это что, два часа прошло? И Таку даже не пожаловался!

Она решительно захлопывает скетчбук и виновато смотрит на брата:
— Ты живой? Извиниии, надо же было так увлечься…

— Аааа! — Таку отмирает, выгибаясь и вытягивая руки-ноги. — Всё, что ли?

Он снова с наслаждением потягивается:
— Оооохх!

Встаёт, переминается с ноги на ногу, делает несколько приседаний, потом подходит.
— Ну что? Получилось?

С желтоватого листка скетчбука на него смотрит молодой парень, который задумчиво вглядывается вдаль. Сильная ладонь упирается в парапет, морской ветер приподнял пряди хвоста и челки, но ему, кажется, не мешает — он о чем-то думает, о чем-то хорошем... Только вот молодой ли? Жестковатые складки в углах губ, намеченные морщинки в углах глаз заставляют засомневаться, так ли уж этот парень молод. Эй смотрит на скетч, на него и серьезно спрашивает:
— И как тебе?

Таку долго смотрит на лист. Удивлённо, восхищённо и недоверчиво:
— Это я?

— Это ты, — тихо, словно чтобы не спугнуть, говорит она. Смотрит на набросок, на Таку, снова на набросок. Получилось. Теперь бы только покраской не испортить. Получилось, да так, что ей самой нравится, а это бывает нечасто. — Да, ты такой.

— Вот прям такой? — зачем-то уточняет Таку, который никак не может соотнести себя в зеркале и вот этого парня на рисунке, и, не дожидаясь ответа, восхищённо: — Обалдеть!

— Точно такой, — так же тихо отвечает Эй. Снова смотрит на рисунок и на брата и улыбается: — А в цвете будет просто потрясающе, вот увидишь! Дай-ка я только еще сфотаю для верности, чтобы подсматривать потом, когда буду красить. Садись сюда же и по возможности так же — на две секунды.

Таку послушно садится назад, пытаясь принять ту же позу:

– Так нормально? – и с любопытством спрашивает: – Всё равно же по-другому сел, чем тебе это поможет?

– Сочетание цветов, – поясняет она, быстро делая пару снимков. – Точная поза не важна, я просто шпаргалку по цветам делаю. Когда буду красить, буду подсматривать. Вот и все, ты свободен, словно птица в небесах.

— Ага, — Таку хитро улыбается, быстро подсаживается к Эй вплотную, обнимает за плечи, притягивая к себе, вынимает из её руки телефон со включённой камерой и вытягивает руку для фото. — Онээ-сан, улыбнись! — И прижимает её к себе, касаясь щекой её щеки.

— Хаааай! — Она широко улыбается в камеру, в фирменную ослепительную улыбку она умеет не хуже брата.

Камера щелкает. На экране замирают двое: рыжий и темноволосая, щека к щеке, глаза сияют. Таку смотрит на фото, потом на сестру и вдруг, без всякого перехода, говорит:
— А я ведь не был уверен, что ты обрадуешься.

Эй недоуменно хлопает глазами - о чем это он? И Таку, поняв, что без пояснений не обойтись, неохотно добавляет:

– Тогда, в парке. Ну, когда я с кофе…

Она замирает. Секунду смотрит на него — и беззвучно выдыхает, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Она сглатывает, сжимая его пальцы.
— Дурак ты, Такеру Сато, — говорит она тихо, но твердо. — Какой же ты дурак.

Таку молчит, потом накрывает ее ладонь своей — широкой, шершавой, с выцветшими шрамами на костяшках.
— Знаю, — просто отвечает он. — Прости.

Она сжимает его руку в ответ. Море шумит внизу, чайки кричат над головой, где-то за их спинами хохочут дети у фонтанов. Хороший день.

— Пойдем, — говорит она, вставая и протягивая ему руку. — Мороженое хочешь?

Таку смотрит на нее снизу вверх — и улыбается той самой улыбкой, что она так боялась забыть.
— Хочу, онээ-сан.

Они едят мороженое в тишине, сидя на теплой скамейке, и смотрят, как солнце клонится к закату, золотя воду. Где-то играет музыка, пахнет жареным миндалём и морем.

— Онээ-сан, — вдруг говорит Таку. — А завтра на пляж? На Звездную? Ты же обещала.

Эй смотрит на него — на выгоревшие рыжие вихры, на шрам, который почти не видно под воротом футболки, на спокойные, наконец-то по-настоящему спокойные глаза.
— Обещала, — кивает она. — Значит, завтра на Звездную.
— Лежать буду, — мечтательно говорит он. — И загорать. И вообще ничего не делать.
— А я рисовать, — смеётся Эй. — И смотреть, как ты ничего не делаешь.

Таку довольно щурится, откидывается на спинку скамейки и закладывает руки за голову.
— Договорились, — говорит он и закрывает глаза.

Ох, шех, у него же еще какое-то дело было.

— Таку, – она тихонько касается его плеча – Ты же говорил, тебе куда-то надо.

Таку приоткрывает один глаз и машет рукой:

— А, ладно, подождёт. — И снова закрывает. — Завтра съезжу, время есть.

Время есть. У них есть много времени. На рисунки, на разговоры, на то, чтобы привыкнуть к тому, что он вернулся. Все-таки вернулся.

Солнце садится. Над морем кричат чайки.

— Джа наа, — шепчет она, глядя вслед уходящему солнцу.
— До завтра, — отвечает Таку, не открывая глаз.