Вечерняя прогулка

На балу у Ивлевых было как всегда много нарядных и молодых людей. Мужчины в празднично-строгих костюмах проявляли чудеса рыцарского обаяния. Они вились вокруг прекрасных дам и обихаживали их столь почтительно и любовно, что каждая из них чувствовала себя первой красавицей королевства. И у них были основания для этого. Их изумительные прически – шедевры искусства укладки волос, их облегающие наряды, их нежные ручки и плавные жесты, их ухоженные лица и обворожительные улыбки, и, самое главное – их неповторимые, возбужденные и таинственные глаза, – всё это делало вечер удивительно прекрасным.

После очередного танца образовались шумные, шутящие и веселящиеся группки. И тут я, будучи в одной из них, внезапно вспомнил, что завтра у меня ответственный день на работе и поэтому надо обязательно выспаться перед ним как следует. Так как я был сегодня свободен (Наташа почему-то на вечеринку не пришла), то я решил распроститься со всеми и ехать домой.

Уже у самого выхода, в коридоре мне встретилась Таня Нарышкина. Она и еще несколько дам и кавалеров, видимо, только что кого-то проводили и сейчас возвращались в зал. Когда Татьяна меня увидела, в глазах ее промелькнула молния, и они тут же приняли весьма таинственное выражение. Будто в детстве: девчонка знает какую-то ужасную тайну, которую мне, мальчишке, должно, по ее мнению, захотеться немедленно узнать. И она, госпожа секрета, меня дразнит. Вот такие были ее глаза. Но вместе с тем, в них читалась какая-то озабоченность.

Она слегка отстала от друзей и, проходя мимо меня, еле слышно прошептала:

- Александр Шагинян…

Лицо ее в этот миг приняло совсем другое выражение. Широко раскрытые в ужасе глаза, дрожащие белокурые локоны, торопливая безысходность – это отпечаталось навсегда в моей памяти. Вспоминая теперь Татьяну Н., я вижу ее всегда такой – желающей сказать что-то страшное, но боящейся это сделать.

Из весело щебетавшей стайки оглянулся молодой человек – видимо, кавалер Т.Н. Она тут же приняла светский беззаботный вид и мило улыбнулась ему.

Я же, ничего толком не поняв, заспешил домой.

* * *

Следующий день в заботах и хлопотах пролетел как всегда очень быстро. Из того, что намечал на сегодня, кое-что сделал, а остатки отложил на завтра.

День был светлый и теплый. Сухие листья ласково шуршали под ногами. Голуби важно прогуливались, свысока поглядывая на беспокойных воробьев. Благодушные бабушки предлагали букетики цветов прохожим. А те охотно их брали. И улыбались при этом друг другу. Почему бы и не поулыбаться? День выдался славный после недели дождей – бабье лето. Да и люди все кругом не такие уж и плохие. В-общем, в городе царили добродушие и благодать.

Я шел с работы и как все радовался жизни. Дорога моя пролегала через небольшой сквер. Я выбрал самый длинный путь – торопиться некуда, и пошел по тихой редко посещаемой тропинке. Навстречу девушка. Одна? Хорошенькая, но взгляд тоскливый, требующий одиночества и никого не замечающий. Не заметил он и меня. А жаль!

Я оглянулся, чтобы посмотреть на нее еще раз. Кроме нее я заметил идущего вслед за мной парня в черном. Именно своей чернотой он и привлек мое внимание.

Я оглянулся второй раз. Теперь он был уже ближе. Черные туфли, носки, брюки, рубашка. На голове черная накидка, перетянутая на лбу черной лентой (почти как у арабов!).

Его шаги приближались. Когда они были совсем рядом, я оглянулся еще раз. На меня смотрели пустые черные глаза. В них была сразу замечена одна странность – они не блестели! То есть, они были какими-то матово-черными, не отражающими свет. Они поглощали всё увиденное, ничего не отдавая взамен. По ним нельзя было узнать о мыслях их владельца.

- Не оглядывайся – тебе всё равно конец! – вдруг сказал черный.

- Не понял! – возмущенно удивился я.

- Поздно понимать – крышка тебе!

- Почему это?

- Потому. Я – твой палач. И скоро тебя казню.

- За что?

- Откуда я знаю. У меня работа своя. Сказали – этому голову отрубить, я и рублю.

- А я тут при чем? – Я подумал, что это розыгрыш, и принял его игру.

- Теперь твоя очередь. Это же твои данные? – Он протянул мне картонку. На среднем пальце я увидел черно-матовый перстень.

На картонке – моя фотография и мои же анкетные данные – ничего особенного. Но вот последние строки мне очень не понравились:

День казни: 13 октября 198..г.

Тип казни: лишение головы.

Причина казни: ненадобность обществу.

Внизу печать и росписи начальника участка, юриста, бухгалтера и исполнителя. Не хватало подписи казнимого. То есть, моей?

- Твои данные, спрашиваю?

Я кивнул.

- Тогда распишись. Давай, присядем, - он показал на лавочку возле дорожки.

Мы сели. Он протянул мне ручку. Я был немного шокирован. Почему это я не надобен обществу? Как же так? Неужели я так мало потратил сил на благо этого общества, что оно мною пренебрегает?

- Нет! – я отдернул руку от ручки. – Что ты мне ручку суешь? Объясни по-человечески, что всё это значит?

- Разве ты не прочитал? Это – направление на казнь. Фамилия твоя? Твоя. Чего ж тут тогда непонятного? Сегодня – тринадцатое. Тип казни – лишение головы. Это значит – рубить придется…

- Как – рубить? – Я сделал испуганное лицо.

- Топором, как всех. Гильотины, сам понимаешь, дорогие. Их на валюту приходится покупать у французов.

- За что казнить-то?

- Ну ты что, не видишь? – он ткнул пальцем в картонку, начиная нервничать, - «ненадобность обществу». Ясно?

- Нет, не ясно. – Я окончательно убедился в розыгрыше. – Кто вам сказал, что я не нужен?

- Начальник мне сказал – казнить! Мое дело маленькое! Что ты у меня всё спрашиваешь? Я всего лишь палач, исполнитель, понимаешь?

- Как мне выйти на твоего начальника? Телефон у тебя есть?

- Есть, да что толку?

- Как – что толку? Давай сюда – сейчас позвоним! – Я играл надежду на спасение и готов был уже куда-то бежать.

- Бесполезно! – он показал на свои черные часы. – Рабочее время вышло! Да и сидит он там, максимум, до трех. У него главная работа с утра: разыграть, кого казнить, кого – миловать. После обеда, так, отдых – прием посетителей. А к нему ходят редко: с того света не возвращаются! Если родственники придут – отправим следом! Куда ж их еще? Так что, опротестовывать поздно. К тому же, все прочие конторы тоже закрыты.

Моя голова опускалась все ниже и ниже – будто я осознал неизбежность своего будущего, предначертанного начальником участка и бухгалтером.

- Так ты распишешься? – он опять протянул мне бланк и ручку.

- Нет! Нет! Нет! – я взорвался. Точнее, сделал вид: играть, так играть! Выхватил у него бумагу, разорвал ее на кусочки и, выкинув обрывки в урну, пошел быстрым шагом прочь.

Один вопрос буравил мой мозг – кто? Кто додумался до этой шутки? Друзья мои, как, думаю, и ваши, своеобразные оригиналы. Но шутка такая надо мной разыгрывается впервые. Не иначе – это коллективное творчество. Да нет! Не могут мои друзья унизиться до шутки со страхом смерти! Может, недруги? Но ведь их у меня нет. Я никому никогда ничего плохого не делал… Как, впрочем, и хорошего…

Придумали же причину: ненадобность обществу! Какому обществу я не нужен? А работа? Полезная и нужная! Я работаю как вол. За что-то же я получаю зарплату! Просто так деньги никому платить не будут. Значит, работа нужная, и я, её делающий, тоже нужен. Просто необходим! Без меня вся работа встанет!

Хотя, впрочем… Впрочем, найдут другого и обучат за полчаса: работенка-то у меня, если честно, туповатая, не требующая институтских знаний (один диплом ей нужен!).

Что кроме работы? Кроме работы что я делаю? Чем полезен обществу? Сейчас вспомню… А, вот! Я макулатуру постоянно сдаю!

- Ты же её за фантастику сдаешь!

Я поднял глаза – передо мной стоял он, черный человек с пустыми глазами.

- Убедился, что обществу ты абсолютно не нужен?

- Да пошел ты!

- Зря ты так. Я призван подготовить тебя…

- В путь до рая?

- Если хочешь.

- Ну ладно, кончай спектакль! Мне надоело. Кто тебя подослал? Белкин? Казаков? Поликова? Кто?

- Разве ты до сих пор не понял? Я – из У-три-Л: Управления ликвидации лишних людей.

- Не знаю я такого управления! И вообще, уйдите с дороги! Я спешу! – я попытался отпихнуть его в сторону.

- Не торопись! – он стоял как стена. Тогда я собрался обойти его, но он протянул руку и вернул меня на место – прямо перед собой. – Давай присядем!

Он подвел меня к лавочке и усадил. От него исходила неведомая сила, сопротивляться которой не представлялось возможным.

- Выслушай меня, - начал он, - я не хочу тебе зла. Пойми, тебе осталось, - он посмотрел в бездонную черноту своих часов, - по максимуму, чуть больше пяти часов: до полуночи тебе, всяко, придется отправиться в лучший мир. Это приказ. Его надо выполнить. – Он посмотрел на меня своими светопоглощающими глазами, пустыми и равнодушными. Я понял: он просто выполняет инструкцию – он обязан говорить спокойно и умиротворенно. В душе (если она у него есть и никому еще не продана!) ему абсолютно наплевать.

И вдруг я вспомнил вчерашние огромные, полные ужаса глаза Т.Н. Во мне что-то на миг перевернулось: она знала! Она знала, что сегодня это случится со мной. А что она говорила? Какое-то имя, кажется?

- Ваше имя – Александр Шагинян? – спросил я как можно спокойнее.

- Да. А кто тебе сказал? – ни одна жилка не дернулась на его лице! – Так ты меня знаешь?

- Нет. Просто в разговоре как-то слышал. – Значит, она точно знала. Или тоже замешана? Нет! С такими глазами не шутят!

- Обо мне уже говорят. Очень интересно! Я становлюсь популярным! – Он тяжело вздохнул. – Ну, хорошо. Значит, ты осознал, что сегодня живешь последние часы? У тебя осталось времени до одиннадцати пятидесяти девяти. За минуту, я думаю, управлюсь.

- С чем управитесь, мой дорогой? – Какой настырный, черт бы его побрал! Его самовлюбленность вкупе с самоуверенностью опять показались мне шуткой.

- С твоей шеей, мой дорогой! – ответил он в тон мне, похлопал меня по шее и понимающе улыбнулся.

- Да не волнуйся, я опытный – за раз срублю! А-то, придет, бывало, молодой ликвидировать. И топор ему лень наточить, и опыта маловато. Как начнет кромсать бедную шейку! Вроде такая тонкая. Ну что, казалось бы, стоит, тюк – и перерубил! А он раз десять тюкает, пока голова отвалится. Куда это годится! Для казнимого одно мучение! Тебе повезло, что ко мне попал. Умрешь без мучений – я тебе обещаю!

- Спасибо.

- Не за что – работа еще не сделана.

- А кто тебе потом спасибо скажет?

- Да, конечно, здесь ты прав…

Так, мило беседуя, мы посидели еще минут пять. Мне он надоел уже до чертиков. А как от него избавиться, я не представлял. То, что это маньяк, уже не вызывало сомнений. Поэтому я решил сильно его не раздражать, со всем соглашаться, а если и возражать, то как можно спокойнее.

Вдруг он предложил:

- Ну что, пойдем к тебе? Твоя мать блинов, кажется, уже нажарила. Я люблю блины с медом…

Я усмехнулся про себя – ну и нахал!

- Ты зря усмехаешься. Перед тобой – твоя судьба! Как ты не поймешь? Это не розыгрыш друзей и не злая шутка врагов. Это – реальность. В пятницу рассматривали твое дело. Без меня, конечно – я птица мелкая! Пришли к выводу, - он полез в карман, достал уже однажды порванную мной целехонькую картонку с моими данными. – Вот, - он показал пальцем, - «Ненадобность обществу».

- Кто же это решил? – меня иногда бесила его невозмутимость. – Твой начальник, что ли?

- Он не один решал этот вопрос. Тут три подписи. Видишь, - он опять ткнул пальцем в бумагу, - начальник участка, юрист и бухгалтер.

- А зачем их так много? Разве мало одного начальника?

- Вообще-то, фактически, он один и решает. Но, видишь ли, надо чтобы с юридической и экономической сторон было всё нормально.

- То есть, решает он один, а ответственность делит на троих, да?

- Так получается.

- Просто вы там решаете судьбу человека! А если я не согласен?

- Кто ж согласится? Я б тоже против был. Но этот вопрос решаем не мы с тобой. Они, - он поднял глаза на верхушку клена, - знают лучше нас, кого казнить, кого миловать…

- Чем же они лучше нас?

- Тфу ты, надоел со своими вопросами! Что ты пристал ко мне? Я – исполнитель, палач. Мне сказано казнить – и я казню во что бы то ни стало. А за что и как, решаю не я. Понял? Ничего я не знаю! Не знаю, почему решили тебя на тот свет отправить! – он тоскливо помолчал. – Хотя догадываюсь – своими идиотскими вопросами кого-то из них, - он опять посмотрел на верхушку клена, - замучил, наверное.

- Что ты злишься? Ты же призван успокоить, подготовить меня к лучшей жизни. Так ведь?

- Ну.

- А успокаивать тебя надо.

Он вздохнул:

- Работа нервная. Вот так с каждым побеседуешь перед казнью – знаешь, сколько нервов уходит! Хорошо, ты спокойный. Не дерешься, не убегаешь…

- А если б убежал? – излишне заинтересованно спросил я.

- Беги, ради бога. Только далеко не убежишь. А если и убежишь – ничего страшного. Вот, смотри! – он достал еще один бланк. – Это вчерашняя, - с любовью проговорил он. – Видишь, здесь, - читает: - Семенов Павел Васильевич, 1953 год рождения, тыры-пыры, тыры-пыры. Ну, как всегда. Вот – четвертование. А здесь, - он перевернул картонку, - видишь, что написано? На, читай! – и он протянул мне бумагу.

Вот что я прочитал:

В виду отсутствия Семенова Павла Васильевича казнена его жена Семенова Екатерина Викторовна. Тип казни – четвертование. Свидетели казни – бабка и девочка – умерщвлены удушением (на всякий случай)

Дата: 12 октября 198.. г.

Исполнитель: / подпись /

У меня пошли мурашки по спине:

- Это как же?.. Это вы что же?..

- Да, да. Нам дано право казнить родственников, если лишний человек сбежал. Если ты, например, сбежишь, я тебя даже искать не буду – просто отрублю голову твоей матери – и всё! У нас, как и везде – план! Не ты попадешь под топор, так мать твоя. Какая, в сущности, разница! Хорошо, хоть мать у тебя есть – не совсем одинокий.

Мне захотелось придушить это мерзкое существо! Но он успел быстрее меня – видимо, ждал нападения. Он заломил мою руку и хорошо врезал по затылку. Так, что в голове загудело.

- Не рыпайся, дядя! Я же сказал – тебе крышка. Ну, что? – Он, продолжая одной рукой заламывать мою руку, второй схватил за волосы и повернул мою голову лицом к себе. - Всё – на несколько секунд его черные матовые зрачки уперлись в меня. – Успокоился? – он отпустил меня и толчком швырнул на лавку. – А вообще, можешь бежать. Ты мне понравился. Беги, пока дают, дурак! Твоей мамаше все равно каюк. Годом раньше, годом позже – какая разница.

Он поднял меня с лавки и толкнул прочь. И тут я сообразил – можно успеть домой быстрее его! Да и милиция может помочь – пусть заберет этого сумасшедшего.

- Только домой не беги – там уже Девятнадцатый сидит. Он тебя не отпустит – не тот человек.

- Как – девятнадцатый? – я опешил и опустился на лавку. Неужели всё пропало?

- Так. Он там с обеда сидит. Караулит вас: тебя или мать. – он помолчал. – К нему лучше не попадайся – зверь! Его за это из палачей дисквалифицировали в сторожа. Ему казнь доверить нельзя – очень уж он издевается перед нею над жертвой. А у нас все-таки гуманистическая миссия – избавить человечество от лишних людей. и совсем необязательно, чтобы они страдали перед смертью. Какие ни какие, а люди.

- А как вы там определяете, кто лишний? – надо что-то придумать, как-то избавиться от этой напасти. Пока он что-то говорит, я буду думать.

- Я говорил, я – маленький человек…

- Но все-таки. Опыт какой-то у тебя появился. Расскажи, каких людей тебе чаще приходилось, - я сглотнул (очень уж неприятное слово!), - казнить?

- Ну, как сказать. – он немного замялся. – Во-первых, лишний человек – это тот, кто вреден обществу. Ну, например, знает государственную тайну. А ему она, сам понимаешь, ни к чему. Или, например, вот, делает неправильную работу – не такую, которая нужна обществу. Его сначала убеждают, указывают правильный путь. Если не помогает, за дело берется наша контора. У-три-Л занимается очень полезным делом. Представляешь, что бы сейчас было, если каждый, что хотел бы, то и творил. Анархия! У-три-Л – это тяпка, корчующая сорняки общества. Благодаря нам на нашем огороде ровные красивые грядки!

Он вошел в раж и говорил в этом духе еще долго. Я пока обдумывал как найти выход. Сбежать, как он предлагал? А что будет с мамой, если там уже дежурят, по его словам? Может, затеять с ним драку и привлечь внимание милиции? Задержат меня и его, палача! А…

- А твой девятнадцатый может совершить казнь? – я безапелляционно перебил его хвастливые речи.

- Что? – Он не сразу понял. – А-а! Ну конечно, может! Мы же с ним работаем на пару. Если со мной что-нибудь случится, он выполнит приказ. Делов-то.

- Что же делать? – вырвалось у меня.

- А что тебе делать-то? Забот никаких! Я обо всем позабочусь, будь спокоен.

- А мама как же? Ей ничего не будет?

- Да что ты в самом деле, зачем тебе старуха? Ты о себе подумай. Такой молодой! Если бежать не хочешь, тебя казню, как и полагается. А матери твоей ничего не будет, это точно. Может, вышлют куда с глаз долой. Но жить будет. Да, - он помолчал, посмотрел по сторонам, - дурачок ты. Ну, ладно. Вот тебе ручка – распишись, и дело с концом…

Чьи-то маленькие ладошки закрыли глаза моему собеседнику. Я глянул на обладателя ручек и узнал Таню Нарышкину. Она успела мне заговорщицки подмигнуть. Через мгновение она уже летела над нашими головами и неминуемо должна была бы удариться со всего маху спиной об асфальт. Но этого не произошло: она каким-то чудом сумела вырвать свои руки из рук черного и мягко, словно кошка, опуститься на ноги.

- Ты что Саша, не узнал? – ее спокойный голос никак не вязался с только что проделанными пируэтами.

- Ах, это ты, Таня! – Он тоже был невозмутим, и стал запихивать подмышку неизвестно как и когда появившийся в его руке маленький пистолет. – Ты сзади постарайся больше не подходить. – Все-таки он немного смутился.

- Да уж постараюсь. – Она потерла покрасневшее запястье левой руки. – Грубиян ты, Саша. Как ты с девушками обращаешься? Теперь синяк будет – благодаря тебе! Подвинься! – она села между нами.

- Прости, Таня! Я же не знал, что это ты! Да и ты – шутница! Знаешь ведь, какая у меня работа.

- Да, да, конечно. Ты со своей дурацкой работой готов мне все руки переломать!

- Ну, прости, Таня! Не буду больше!

- Посмотрим! – Тут она посмотрела на меня, так равнодушно-любопытно посмотрела – как на вещь, которая ей не принадлежит и которую через минуту выкинут на мусорку. – Ты и сейчас на работе?

- Да, при исполнении.

- Бедный мальчик! – Она еще раз глянула на меня и незаметно подмигнула. – Что он натворил? Дай-ка! – она протянула руку за бланком, который опять лежал на коленях у Шагиняна. Но он, успев раньше ее схватить бумагу, спрятал ее в нагрудный карман рубашки.

- Не положено! – отрезал он.

- Не положено… Фи! Нашел из чего делать военную тайну. Я и без тебя узнаю. – Она повернулась ко мне. Одновременно ее рука незаметно вложила мне в ладонь сложенную несколько раз бумажку. – Как тебя зовут?

Я хотел было ответить, но…

- Прекрати, Татьяна! – резко оборвал черный. – Что ты здесь балаган устраиваешь! И вообще, иди, пожалуйста, отсюда.

- Ах, ты меня гонишь! – Она вскочила. – Тогда и ты больше ко мне не заявляйся! Всё! Я тебя больше не знаю! – и пошла быстро прочь.

- Постой, Таня! – Он бросился вслед за ней. Мне он, обернувшись, приказал: - Сиди тут!

А Татьяна, увидев, что он вскочил и пошел за ней, прибавила шаг. Видя, что он не отстает – побежала. Он – за ней. Вскоре они скрылись из виду.

Я развернул бумажку:

Всё это серьезнее, чем ты думаешь.

Тебе надо бежать! Твоя мать ждет

Тебя на остановке у рынка. Всё.

Прощай! Не поминай лихом!

Т.Н.

Передо мной стояли ее вчерашние, полные ужаса, широко раскрытые глаза. Под этим взглядом я и проснулся.

Новосибирск, 30.10 – 01.11.1989