Вечером во ржи + Время года - лето

Вечером во ржи

2016 - Андрей

Когда я впервые увидел Футхилл – его карамельные стены, рыжую черепицу, высокие арки решетчатых окон – сердце у меня заломило, грудь стиснуло, даже изжогой кольнуло.

Мия посмотрела на меня без сочувствия, прищурившись. Потом пальцы запрыгали по планшету.

"не надо было жрать 2 морожен. после бигмака!" – так сказала мне дочь и выразительно похлопала меня по животу.

- Что она говорит, Андрюша? – поинтересовалась Теща, на секунду отрываясь от фотоаппарата. Подумав, она полезла в рюкзак за гигантского вида объективом, который принялась полировать тряпочкой.

- Говорит, что очень красивый дом, - отозвался я. Мия показала мне язык. – Говорит – вот бы его увидеть до того, как башня обвалилась и все остальное порушила...

- А тебе нравится? – Тёща, прикусив от усердия язык, балансировала на спинке скамейки, воздевая руки с фотоаппаратом в небеса, откуда, видимо, был идеальный ракурс.

- Мне тревожно, - сказал я. – Сердце не на месте, грудь ломит.

- Это ты переел опять, - сказала Тёща. - Три километра пешком с твоим весом по кушерям английским... У кого угодно плохие предчувствия возникнут.

Мия рассмеялась, взмахнула руками и побежала вокруг пруда, где кругами плавали блестящие толстые рыбы, через короткую аллею с печальными потемневшими статуями, через вымуштрованный столетиями регулярных стрижек газон. Я побрел за нею. Сердце щемило грустью от того, какая она была красивая, как быстро росла – вот она спит рядом с Наташкой, розовая и толстощекая, вот идет в садик, возвращается с фингалом, потому что мальчишки из старшей группы давили гусениц, а она защищать бросилась, вот первый класс с бантами и астрами, вот она на больничной кровати белее простыни, лежит, на меня не смотрит... Бежит среди огромных замшелых деревьев, похожая на Наташку, вдаль, в живую зелень, от меня, не поймать.

- Мия, нас подожди, - крикнула Тёща, тут же отвлеклась на игру света на темной воде пруда, присела, потом легла на траву, прижимая фотоаппарат к щеке. Я помедлил у часовенки, заросшей плющом – над входом сидел каменный ангел, смотрел пронзительно. Вокруг стояло несколько надгробий, старых, вылизанных столетиями дождей и ветров. Я провел пальцами по шершавой поверхности ближайшего, наклонился прочитать имена. Внизу вместо традиционных цитат из Библии были выбиты строчки:

Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь

И кого-то обнял кто-то,что с него возьмёшь?

- Бёрнс, - сказала Тёща, подходя к часовне. – Надо же...

Помолчав, тихо добавила: "целовался с кем-то кто-то вечером во ржи..." Поправила свои рыжие волосы – с каждым разом она стриглась все короче и короче, не за горами был уже и ежик. Впрочем ей шло, с таким лицом можно и наголо бриться, все равно красиво.

Тёща меня всего на четыре года старше. Она Наташку в пятнадцать лет родила, десятый класс не закончив. От кого – никому не говорила, и Наташке так и не сказала никогда, только что необыкновенный был человек и очень она его любила. Наташка думала на директора Тёщиной школы, тот был красавец-вдовец, фронтовик бывший, умер от инфакта прямо на школьных ступенях. Родители Тёщу из дома выгнали, когда живот обозначился, а она по общагам, вечерним курсам, бесконечным подработкам, годам бессонных ночей – выправилась, выстроила свою жизнь, Наташку вырастила такую, что не любить было невозможно.

Тёща ходила быстро – я за нею едва поспевал, трусил, как растолстевший пес на поводке. Дурные предчувствия усилились, я уже сильно жалел, что мы выбрались на прогулку, сидели бы в гостинице, можно было обед в номер заказать... При мысли о еде я сглотнул, хотел поискать в рюкзаке шоколадку, но Тёща на меня посмотрела скептически, будто мысли читала, и я сделал вид, что просто лямку поправлял.

Перед домом стояла легкая деревянная беседка, увитая ползучими цветами, а над входом – прибитый знак "продается" с телефоном агента. За столиком в беседке Мия усаживалась пить чай с двумя аккуратнейшими старушками с тщательно завитыми седыми кудрями. Звали их Кора и Лора, они энергично нам кивали, говорили почти одинаковыми мультяшными голосами, приглашали к чаю и предлагали печенье.

- Какая у вас прелестная дочка, - говорила Кора, в элегантном сером костюме, с брошью в виде бабочки. – Поздние дети всегда удаются красивыми и умными.

- Не дочка, внучка, - смеялась Тёща почти без акцента. – И красивая и умная.

Мия что-то написала на планшете, повернула к старушкам.

- Да, милая, пришла пора продать дом и поселиться там, где за нами смогут присматривать, девяносто шесть лет мне уже, а Лоре – девяносто три... Мы старше ее величества королевы, хотя она, конечно, молодцом... Нет, мы не сестры, мы...

- Старые подруги, - закончила за нее Лора, кивая так энергично, что очки с носа свалились прямо в чашку чая. Мия кинулась их отряхивать и протирать салфеткой. – Спасибо, деточка...

- Очень старые...

- В старом-старом доме... Вы знаете его историю? Владелец – Уильям Даррен, когда-то был самым богатым человеком в Англии. Этот дом – все, что осталось от его огромного имения, почти замка, одно крыло из четырех...

- Не считая башни, она была выше собора в Солсбери...

- Она-то, упав, и разрушила дом – а все потому, что строили слишком быстро и слишком высоко...

- И из говенных материалов... ох, Лора, как еще-то это назвать? Если бы не Харрис... Ну что ты меня все толкаешь, эта милая семья – туристы, они же не дом покупать пришли, они видами любуются. Подлить вам еще чаю, молодой человек? И печенья возьмите, не стесняйтесь, у мужчины должен быть хороший аппетит!

Были они словно Труляля и Траляля, явившиеся на Безумное Чаепитие, совсем старые и пропахшие лавандой. Я прошептал об этом Тёще, она улыбнулась, показала на себя, сказала "Алиса" одними губами. Нетипичное у нее было имя для ростовской глубинки, родители чего-то поначитались в свое время. От чая меня разморило, спать захотелось, и вдруг показалось, что из конца сада, от часовни, на меня кто-то смотрит, даже силуэт нарисовался, почему-то детский, тоненький, в белой рубашке или футболке. Странный был взгляд, холодный, я сел поровнее, сон как ветром сдуло. Никого не было в саду. Только Мия туда же смотрела, что и я, и обе старушки отчего-то замолчали.

- Не хотите ли посмотреть дом? - вдруг спросила Кора, склоняя голову. – Другого такого нет! Уильям Даррен был большим оригиналом и смелым архитектором. Еще романы писал, хоть и очень странные, и сомнительных литературных достоинств. Оккультизмом увлекался. Удивительный дом. Я здесь родилась. А Лора... появилась позже.

Я шел за ними и невольно задавался вопросом о природе их отношений. Хотя - какая разница, из чего любовь возникает? Из старой дружбы ли, из родства, или оттого, что кто-то когда-то желал другого, целовал, шептал горячее? Годы засыпают песком истоки любви – а сама она разливается озером, и вот одна старуха улыбается другой, поддерживает под локоть у ступеньки – не споткнись, милая.

- Мы раньше сами управлялись, - сказала Лора, одним толчком открывая тяжеленную на вид дубовую дверь. – Но Кора после химиотерапии сдала... что ты на меня так смотришь, Кора, я же вижу, как тебе тяжело... Сейчас, конечно, проще - три-четыре бытовых агрегата выполняют работу дюжины слуг, при этом они на гарантии, не капризничают и болеют. Раз в неделю к нам приезжает леди из деревни, прибирается, привозит замороженные ужины. Только нам немного одиноко, да, и страшновато уже. Конечно, есть Харрис, но случись что, он...

Она резко осеклась, будто сказала лишнее. Кора смотрела на нее строго.

- Пройдите по комнатам, посмотрите, - сказала она. – Да, фотографируйте сколько угодно, милочка, к нам иногда даже экскурсии приезжают...

Дом был прекрасен в своем благородном готическом безумии, комнат было два десятка в разных уровнях. Классические замковые интерьеры, потом прелестная модерновая гостиная, милая уютная спальня, потом – внезапно – кабинет с тремя мониторами, на одном из которых почесывал мускулистую зеленую задницу воин-орк, небрежно закинув на плечо полутораметровую секиру. Мия восторженно хихикнула, она тоже рубилась иногда во всякие воркрафты, я только совсем представить не мог, как, рыча, кромсает врагов крохотная английская старушка, поправляя очки и прихлебывая чай с молоком.

Мы с дочерью вышли через заднюю дверь в заросший мокрый сад. На ветке старого дуба сидела мрачного вида белка, у стены цвели рододендроны. Тёща затерялась где-то, ошалев от интерьеров и ракурсов.

"папа! – сказала Мия, сунув планшет прямо мне в лицо, - КУПИ ЭТОТ ДОМ!!!!"

Я ждал чего-то в этом роде еще до того, как мы переступили порог.

- Разве тебе не положено просить пони? – спросил я. – Ну, избалованная маленькая принцесса, богатый папа?..

Мия энергично закивала.

"и пони купи! – подписала она. Подумав, добавила, - ДВУХ!"

Как все родители, в чем-то страшно виноватые перед своими детьми, я никогда не мог Мие ни в чем отказать. Но торговались мы долго, уже переехав в Футхилл - ругались, мирились, обижались друг на друга. Я выторговал, что Мия пойдет в школу, нет-нет, я совершенно не сомневаюсь в качестве бабушкиного домашнего образования, я знаю, что она университетский педагог, но психолог в России рекомендовал компанию сверстников, ну Мия, здесь красивая школьная форма, ну Тёща, ей не нужна спецшкола, пусть ходит в обычную, психолог говорил... Почему меня никто не слушает?

Мия выторговала пони, я купил по объявлению "Руперта, славного двухлетку уживчивого нрава с мягким аллюром", а грузовик привез черного кусачего демона со спутанной гривой и недобрым взглядом больших глаз навыкате. Впрочем, с дочкой моей они сразу поладили, ездить она на нем боялась, но водила за собою на поводке, я их видел то в саду, то у пруда, иногда с ними был какой-то мальчишка, наверное, из местных. Я спрашивал – Мия пожимала плечами.

- Дальше стены только не ходи без взрослых, - велел я. Мия невнимательно кивнула, схватила со стола в беседке книжку – "Джен Эйр", никто не читает "Джен Эйр" так много, как этот ребенок - убежала опять за дом, а я, задумавшись, наступил в кучу Рупертова навоза и долго отчищал ботинки.

Тёща ничего себе не выторговала, помогала старушкам упаковывать вещи – они забирали немногое, вся мебель и большинство картин входили в цену дома. Потом поехала их отвезти на новое место, они очень сдружились, как говаривала моя бабушка, "запенились". Вернулась веселая, собралась на свидание с сыном какого-то деда из того же пансионата, он в Солсбери жил, вот ведь как совпало. На фейсбуке с ним списалась, уехала ужинать. Я себе места не находил, на часы смотрел, бродил по дому. Все мне казалось, что на меня кто-то смотрит в окна из темноты сада, но это, наверное, были уколы нечистой совести и отголоски краснодарских страхов, когда мой бизнес отжимали. Так или иначе – заказал я китайской еды на пять человек, осилил половину, а тут и Тёща вернулась, расстроенная, безо всяких следов порочной страсти на лице.

- Всё не то, Андрюша, - сказала она, устало опустившись на стул. – Хороший мужик-то, красивый, умный. Чего мне надо, а?

Мне мучительно захотелось ее по голове погладить, взъерошить короткие рыжие волосы. Но я это чувство подавил, оно ушло, оставив сосущую пустоту. Я взял из миски кусок курицы, начал жевать. Теща на меня посмотрела странно, поднялась и ушла.

- Мию проверь, - бросила она от дверей. – Вчера она заполночь по саду бродила, а ей с ее нагрузками надо спать подольше.

Мии в комнате не было, окно она оставила открытым, компьютер – включенным. Я пошевелил мышью и с экрана на меня уставился тот самый зеленый воин-орк, которым играли старушки. Я удивился – неужели они и игровой аккаунт вместе с домом оставили? – но тут в окно влезла Мия с разбитой коленкой, посмотрела на меня вызывающе, выключила компьютер и ушла в ванную.

Я остался сидеть за столом, барабаня пальцами по "Джен Эйр" - старой, потрепанной, еще когда-то Тещей добытой "за макулатуру". Мия по ней гадала – откроет, прочитает первые попавшиеся строчки, истолкует их как ей надо, потом хоть кол на голове теши. В ванной лилась вода, я раскрыл книжку наугад.

"Безумны те, что позволяют тайной любви вспыхнуть в своем сердце — любви, которая, если останется безответной и неизвестной, неизбежно сожжет жизнь, ее вскормившую," – сказала мне Джен Эйр. Я потер переносицу и вздохнул.

Мия вышла из ванной в пижаме с пикачу, с мокрыми волосами, торчавшими надо лбом, как у Наташки, как у Тёщи.

"каталась на руперте, - написала она мне, - нашла уроки на ютюбе. все получается."

- Так поздно? Одна?

"с воображаемым другом не одна, - сказала Мия. – псих-тр говорил – мне положен вообр.друг. – травма + подр.возраст + ты меня заставляешь ходить в школу!!!"

- Ну и какой он, твой друг? – ехидно спросил я. – В клетчатых штанах и с летающим моторчиком?

"прекрасный бледный вампир моей возрастн.группы" – ответила Мия, забрала у меня книжку и помахала мне рукой – "пока-пока". Из окна коридора я увидел, как что-то белое мелькнуло в глубине сада, куда не доставал свет фонарей. Потер глаза, пошел спать, но не дошел – свернул таки на кухню и доел курицу.

В интернете много наборов картинок "ожидания-реальность", часть из них довольно забавна. Люди мечтают о ласковых котиках, опрятных детках, веселых отпусках, аппетитных ужинах из микроволновки. А получают то, что получают. По контрасту, рядом в рамочках, выглядит смешно.

Моя жизнь в сорок пять лет.

Ожидания:

Бизнес процветает, меня приглашают в Сколково и предлагают президентский грант (Андрей Игоревич, позвольте причаститься вашей гениальности, изобретения и инновации важны для страны). Мия выигрывает олимпиады по всем предметам, охотно помогает по дому и свободно говорит по-английски и итальянски (евроэкзотика! Челентано! Лашате ми кантаре!). Младшенький (Васька? Машка?) ходит в садик. Тёща приезжает пару раз в году поиграть с внуками, поболтать о Теккерее и Айвазовском, живет в гостевом домике у бассейна. Два-три месяца в году мы проводим в Англии - зря, что ли, столько денег и мороки в гражданство угрохали? Гуляем по Лондону, выезжаем в провинцию, ругаем погоду и английские нравы. Наташка, побухтев, соглашается рожать третьего, беременность ее красит, она вся светится, я и подумать не могу ни о ком, кроме нее, зачем, зачем?..

Реальность:

Из бизнеса еле-еле удалось с деньгами ноги унести, знающие доброжелатели посоветовали ближайшие пару лет пересидеть за границей, не высовываясь. Мия уже четыре года молчит, на двух языках, правда, но из звуков у нее – только смех или плач, последнего больше. Теща исхудала вся, скучает по Наташке, скучает по преподаванию своему, по студентам, по России. Я разожрался вдвое, в зеркало не помещаюсь, изнутри меня все время что-то грызет, я его кормлю едой. Вру Теще, вру Мие, измучился – но скажи я им, что на самом деле тогда случилось, какой я дурак и сволочь – эта женщина и эта девочка посмотрят на меня, как на лошадиное говно, подожмут губы и навсегда уйдут от меня, никогда Мия не напишет "ПАПА!", никогда Теща не скажет "Андрюша!" так, что у меня сердце три удара пропустит.

Я стараюсь не сравнивать эти картинки, мне не смешно.

В окно кухни я вижу пруд, на берегу сидит по-турецки Мия, рядом – красивый мальчик в белой рубашке, наверное местный, тут все в одну школу ходят – он говорит ей что-то, она улыбается, позади щиплет траву злодей-Руперт. Дети склоняются над чем-то в траве, ивы клонятся к масляной воде пруда, солнце клонится к закату. Мне хочется плакать. И есть. Я молча ем.

- Андрюша, я хочу домой, - сказала Тёща. – Хоть на месяцок, а? Вы без меня управитесь, Мия в школе, а я по Ростову соскучилась, друзья у меня там, с людьми по-русски поболтать можно...

- Со мной тоже можно, - буркнул я.

- Да, ты болтун каких поискать. Почти как Мия. Кстати она опять про Наташу стала много спрашивать, я ей вчера весь вечер рассказывала, какая она была в ее возрасте, какие книжки читала, как рыбачили мы, как она ежонка у собак отбила... Ну да ты знаешь все эти истории...

Теща светло улыбалась, прикрыв глаза – для нее Наташка была жива, жива в эту минуту, во все минуты – веселая, рыдающая, с разбитыми коленками, в свадебном платье – все Наташки были живы. Кроме моей.

- Алиса, - слова вырвались против моей воли. – Я хочу тебе сказать... Про Наташу... Я так виноват...

- Я знаю, - вдруг сказала она. – Она мне тогда звонила перед тем, как поехать. Я знаю, как ты виноват. Я тебя еще не простила, но уже который год смотрю, что ты с собой делаешь, и это ужасно, Андрюша. Как разбить драгоценную вазу, от расстройства сожрать все варенье в кладовке и сдохнуть в сахарной коме...

Из сада вдруг раздался пронзительный крик. Мы с Тещей посмотрели друг на друга и помчались на улицу. На скамейке у беседки сидела старушка, рядом держал ее руку тот самый темноволосый мальчик – а Мия стояла и дрожала, не открывая от них широко раскрытых глаз.

- Кора! – вскрикнула Тёща, бросилась к скамье, дотронулась до плеча сидящей женщины. Та повалилась на бок. Теща обняла Мию и заплакала.

- Звони в полицию, Андрюша, - сказала она. – Она уже холодная. Мальчик, это ты ее нашел? Ты ее знал? Ты живешь неподалеку?

Мальчик, не отвечая, поднялся со скамейки, что-то сказал на ухо Мие и убежал в сад.

Детектив позвонил к вечеру, сказал, что мисс Кора Долтон умерла "от естественных причин" и расследования не будет.

- Ее подруга, к сожалению, скончалась на прошлой неделе, - сказал он. – Наверное, ей было тяжело и она решила вернуться туда, где прожила всю жизнь... Она вызвала такси и в пансионате всем сказала, что "едет к Харрису" – вы не знаете кого-нибудь с таким именем?

Я сказал, что не знаю, нажал отбой и задумался. Сегодня я намеревался расспросить Мию о странном мальчике – что-то он к нам зачастил.

Мия зажмурилась, раскрыла книгу наугад и тут же сунула ее мне под нос. На картинке Джен стояла перед священником в подвенечном платье, а поникший Рочестер указывал рукой на своего разоблачителя.

- И что значит сегодняшнее гадание?

"надо избавляться от старых тайн, - сказала Мия. – а то они тебя укусят за задницу. я спршу, а ты отвечай честно!"

Она застала меня врасплох, сердце застучало, как перед прыжком с высоты, будто я шел-шел по дорожке и вдруг оказался на краю обрыва.

"как погибла мама?"

- Что ты помнишь? – прошептал я. Губы Мии дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но единственным звуком стал шорох пальцев по планшету.

"она плакала, - написала Мия. - курила – звонила – злилась – гнала – звонила. кому?"

Я повесил голову, хотел привычно сказать, что не знаю, что трасса старая, Наташка превысила, выбоина, не удержала руль...

- Мне, - сказал я. – Она звонила мне весь день. Кричала, что я козел, предатель и разбил ей сердце. Ночью я перестал отвечать на звонки...

"ПОЧЕМУ???"

- Потому что козел и предатель, - сказал я, глядя в стену. Как я одиннадцатилетней девочке, повернутой на мистере Рочестере, объясню тяготы моногамии, соблазны больших денег, легких красавиц и обильного алкоголя? Мия сжала бледные губы, но явно намеревалась меня дожать.

"ты ИЗМЕНИЛ маме?"

- Да, - сказал я. – Она узнала. Взорвалась. Разбудила тебя, затолкала в машину и дернула ночью в Ростов к Алисе. По раздолбанной трассе. Слишком быстро. Отвлекаясь на телефон. Во всем я виноват... Прости меня, Мия...

Я потянулся к ней, но как в худших моих кошмарах, она отстранилась с отвращением, будто обнять ее собирался большой слизень.

- Мия! – воскликнул я, чувствуя, как сердце, треща, рвется в лоскуты, но она выскочила из кровати, рванулась мимо меня, в коридор, топот по лестнице, хлопок двери – куда она босиком в пижаме осенью, куда она, куда же?

- Что случилось, Андрюша? Где Мия? Как убежала? Как босиком? Где этот чертов Руперт? Ну не могла же она ночью верхом...

- Мия! – кричал я час спустя, бегая по саду, с нарастающим ужасом взглядывая на воду пруда, черную в свете фонаря, в темноту полей вокруг, где могла лежать моя дочь со сломанной шеей.

- Мия, вернись! – вторила мне Теща. – Андрюша, ну скажи же мне, что случилось! Что ты ей сказал?! Хорошо же все было!

Тут дом вдруг застонал, земля дрогнула, словно погребенные основания бывшего Футхилла отозвались фантомной болью. Через пару минут из темноты, качаясь, вышел мальчик – он был темноволос и невысок, а на руках нес Мию – зареванную, со спутанными волосами, живую!

- Мия! – закричал я, облегчение было таким мощным, что коленки подогнулись – и тут же меня пронзило ужасом, потому что мальчик был слишком мал, чтобы нести мою дочь так, как он ее нес, потому что на руках у него были сквозные рваные раны, из которых не текла кровь, а задравшаяся белая футболка обнажала истерзанный мертвенно бледный живот. Брэм Стокер и весь голливудский кинематограф ударили мне в голову.

- Она упала с пони в поле, - сказал мальчик негромко. – Там, где я не мог дотянуться. Но я дотянулся... У нее сломаны обе лодыжки, левая ранена, кровит...

- Положи ее на траву и отойди от моей дочери, - сказал я, чувствуя, как реальность качается у меня в голове, как страх мешает дышать. Я взял лопату, стоявшую у беседки. Шагнул к нему - к вампиру, к ожившему мертвецу.

- Андрюша! Ты чего?!

- Ты что, не видишь? Это же не человек, не ребенок, это чудовище!

- Не смей! - выкрикнула Мия первые слова за четыре года, с той самой ночи, когда она полчаса висела, пристегнутая ремнем, в разбитой машине рядом с мертвой Наташкой и смотрела, как кровь капает на ветровое стекло, черная в лунном свете.

- Чудовище – это ты, папа! Если бы не ты, мама бы жива была!

Я уронил лопату, сел на землю. Тёща вызывала скорую.

- Смерть – это не конец, - сказал мне мертвый мальчик. – Смерть не только забирает, она и дает. Покой, отсутствие боли... Я бы хотел когда-нибудь умереть. Но еще не сейчас. Мне по-прежнему интересно.

- Мия, я пойду поиграю, ага? – сказал он Мие по-русски. – Игру обновили, теперь можно до сотого уровня качаться. Пока ты вернешься, я уже.

Мия рассмеялась сквозь слезы, кивнула ему.

- До встречи, Харрис, - сказала она.

Я обнял дочь, она не отстранилась. Алиса положила мне руку на плечо – теплую, тяжелую руку – как прощение, как веревку в пропасть, в которую я четыре года падал. Я прижался щекой к ее руке и мы стали ждать скорую, мигалки которой уже приближались, бросая в кроны деревьев вокруг пригоршни янтарного света. Полсекунды – и опять темно. Еще удар сердца – и свет.

1889 – Дженни

Когда я впервые увидела Футхилл, выглянув из окна почтового дилижанса, едущего из Солсбери, тучи, затянувшие небо ватным покрывалом, на минуту разошлись, уронив вниз тяжелые лучи предвечернего солнца. Они летели вниз золотыми парусами, казалось – если добежать и уцепиться, можно взобраться по ним туда, где над облаками парят белоснежные замки и эфемерные города Царствия Небесного. Я решила считать золотой свет хорошим знамением – если предположить, что небеса будут размениваться на знаки по такому незначительному поводу, как гувернантка, прибывающая на новое место службы – но тут облака будто опомнились, сомкнули края и долина снова погрузилась в привычный серый полусвет. Местность показалась зловещей, громада Футхилла с его высокой темной башней – нелепой и странной. Башня вздымалась над равниной, словно гигантский палец, указывающий в небеса, памятником гордыне и богатству своего первого владельца, Уильяма Даррена – человека эксцентричного и расточительного, сумевшего истратить к семидесяти годам почти миллион фунтов, унаследованный им в двадцать - невообразимое, головокружительное состояние.

Мое же состояние в размере трех фунтов лежало на дне дорожного сундучка со всем моим имуществом, мне было двадцать семь лет, и еще через двадвать-двадцать пять я надеялась честным трудом и скромной жизнью скопить на домик где-нибудь у моря. Я смирилась с мыслью, что при моем образе жизни и внешности мне вряд ли предстоит выйти замуж – но бывает много и куда более грустных обстоятельств. Я была еще молода, у меня были хорошие рекомендации, крепкое здоровье и новая работа впереди.

Кучер высадил меня на дороге, я прошла в высокие чугунные ворота, над которыми сидел, печально глядя вдаль, толстый каменный дракон, похожий на белку с крыльями. Старый сад выглядел запущенным, я вспомнила слухи, что у нынешнего владельца были проблемы с деньгами, и тут же эгоистично понадеялась, что он не будет задерживать мое жалование.

В развилке большого дуба сидел темноволосый мальчик, старомодно, но дорого одетый. Я решила, что это мой будущий ученик, поставила сундучок на траву и помахала ему рукой. Помедлив, он спрыгнул вниз и подошел ко мне, зачем-то натягивая белые нитяные перчатки, которые вынул из кармана. Это был красивый ребенок, очень бледный, он все же не казался нездоровым, глаза его были темными, а волосы явно не встречались со щеткой много дней. Я чуть присела, чтобы наши глаза были на одном уровне, и улыбнулась ему.

- Добрый вечер, - сказала я. – Я – Джейн Уайт, новая гувернантка. А вы - мастер Коул, не так ли?

Мальчик улыбнулся в ответ, глядя на меня странно, совсем не-по детски.

- Давайте-ка я донесу до дома ваш багаж, - ответил он. – А вы мне расскажите, откуда вы, какая вы, что любите, все такое?

Я пожала плечами и пошла с ним рядом. Рассказать я могла немногое – небогатая семья, школа и курсы, смерть родителей – холера в тот год собрала в Лондоне обильную жатву, оставив меня с восьмилетним братом на руках. Мы очень любили друг друга, я подрабатывала уроками рисования, Том разносил газеты, много читал, собирался когда-нибудь выучиться на инженера, но два года назад заразился острым полиомиелитом – в нашем доме была эпидемия и карантин. Трое детей умерли, один из них – Том.

- А остальные? – спросил мальчик.

- Остальные выздоровели, - сказала я. – Но пятеро сильно охромели.

Мальчик погрустнел, я попыталась его отвлечь, похвалив его английский – ведь в письме мистер Коул сообщал, что внук родился и жил вместе с матерью в Румынии и только недавно приехал в Англию "в связи с изменением семейных обстоятельств".

- Вы похожи на Джен Эйр, - сказал мальчик серьезно. И, в ответ на мою улыбку, - вам это, наверное, уже говорили?

Если ты небогатая гувернантка и зовут тебя Джейн, то сравнений избежать невозможно. Будут спрашивать: "вы как Джен Эйр, да?" или поддразнивать: "копыта стучат по дороге, бегите скорее, ведь это, наверное, мистер Рочестер возвращается". Я сказала мальчику, что это интересное наблюдение и очень взрослый выбор книг для чтения, ласково погладила его волосы и поняла, что он совсем замерз.

- Вот дверь, - сказал мальчик, ставя на дорожку мой сундук. – Парадную давно никто не открывает, там уже и петли проржавели, а дверь для слуг слишком далеко. Позвоните в эту, вам откроют.

И, пока я смотрела на дверь, мальчишка уже исчез, растворился в зеленых тенях сада.

Меня приветливо встретила пожилая экономка. Проводила в комнату – мимо десятков закрытых дверей, по коридору, пахнущему запустением. Потолки были высокие, сводчатые, углы и стены – очень гармоничных пропорций, свет лился из красивых окон.

- Какой необыкновенный дом, - сказала я тихо.

- Мы стараемся его поддерживать в порядке, - ответила миссис Рэмтон, поджав губы. - Но слуг мало, всего девять человек. Семья нынешнего хозяина –дальние родственники первого владельца, тот бездетным был, да и немудрено... – она помолчала. – Хозяйка умерла лет семь тому, когда молодой мистер Коул погиб в Афганистане. Они так и не помирились – он женился без их согласия на нищей румынской аристократке...

Женщина открыла дверь в небольшую уютную спальню, которой предстояло стать моим домом на ближайшие год-полтора, потом мой маленький ученик отправится в частную школу. Экономка сказала, что ужинать я буду вместе с хозяином – тот оказался приятным, крепким джентльменом лет шестидесяти, а его внук, к моему удивлению - совсем не тем мальчиком, которого я встретила в саду. Этот ребенок был робок, светловолос, довольно упитан и очень плохо говорил по-английски. Не утерпев, я все же спросила о мальчике в саду – он не был похож на прислугу, вел себя, будто имел право на Футхилл.

- Это Харрис, - пожал плечами мистер Коул, словно и спрашивать не стоило, все знали. – Он с вами разговаривал? Значит, вы ему понравились, и пребывание ваше в Футхилле будет счастливым.

Я умирала от любопытства, но тут подали десерт и хозяин переменил тему, рассуждая о преимуществе английских пирогов над континентальными, а ежевичных – над яблочными.

Дни потянулись за днями, погода стояла удивительно солнечная для конца октября, а Футхилл и вправду будто полюбил меня – стены пели, ступени ложились под ноги, дерево перил и оконных рам счастливо вздрагивало от моих прикосновений. Конечно это было иллюзией, игрой воодушевленного воображения, но я играла в нее с радостью – мне нравился этот странный огромный дом и мой неловкий новый ученик. Он оказался старательным и прилежным, хоть, к сожалению, и не мог похвастать хорошей памятью или острым умом. Я учила румынские слова быстрее, чем он – английские, через пару недель мы могли понять друг друга и он рассказывал мне о матери, по которой скучал – она снова вышла замуж и уехала "далеко, забрать не мочь".

- Уилл, - спросила я как-то, - Ты не видел в саду мальчика? Он чуть постарше тебя, с темными волосами? Может быть, вы иногда вместе играете?

- Нет! – отчего-то испугался Уильям. –Монстру! Бояться его! Вам-пир!

Я не знала, что такое вампир, и Уилл стал показывать – схватил с подоконника подушку, впился в нее зубами, издавая чавкающие звуки.

- Ты голоден? – догадалась я. – Врей мананч?

Уилл отложил подушку и сказал что да, вообще-то голоден и очень врей.

Для уроков мне понадобился мольберт и мистер Коул предложил мне спуститься и поискать в подвале башни, который недавно оснастили электрическим освещением.

- Где-то в углу должен стоять, - сказал он. – Моя Мэри, упокой господь, прекрасно рисовала, в библиотеке три альбома ее рисунков и акварелей.

Подвели лошадь – мистер Коул уезжал на охоту со своим другом, местным фермером. Тот цепко взглянул на меня, чуть поклонился – крепкий, высокий старик. Переговариваясь, они заторопили лошадей по дорожке, а я спустилась в подвал – экономка показала мне лестницу и дала ключи. Дверь открылась неохотно, словно не желая меня пускать. Я повернула рубильник и спустилась вниз – здесь веяло холодом, накрытая чехлами мебель отбрасывала странные тени. Мне стало страшно – я убеждала себя, что бояться нечего, но вдруг подскочила, ногу обожгло сквозь ботинок, будто я наступила в лужу ледяной воды. На полу ничего не было. Где-то скрипнула дверь, я повернулась с колотящимся сердцем, готовая с криком убежать. Это оказался мальчик, он вошел через дверь в углу подвала, оставив ее приоткрытой, и рассматривал меня, склонив голову.

- Харрис? – спросила я хрипло.

- Вот мольберт, - показал он, сдергивая ткань с высокого предмета в углу. Я бы сама никогда его не нашла.

- Откуда ты знаешь, что я ищу?

- Пойдемте погуляем, - предложил он, указывая на открытую дверь. Почему-то мне было очень легко с этим незнакомым мальчиком, не отвечающим на мои вопросы, легко и весело, будто он был моим старым другом, вернувшимся младшим братом. Мы вышли наружу, после холода и ощущения смутного зла, охвативших меня в подвале башни, свежий воздух, солнце, зелень пьянили, как глоток крепкого сладкого вина. Я сказала об этом Харрису. Он улыбнулся.

- Я никогда не пробовал вина, - сказал он. – Мой отец предпочитал пиво. Мне не нравилось – горькое.

- Где твой отец, Харрис?

- Я почти уверен, что он мертв, мэм. Все, кого я любил, наверняка умерли.

- Как же ты не знаешь? Ты рос не в семье?

- Это длинная история, - сказал мальчик, рассмеялся и перестал походить на сумрачного уставшего от жизни взрослого. Мы шли по саду и болтали – Харрис был наблюдателен, с живым чувством юмора. Порою он говорил что-то настолько умное, что я чувствовала себя несмышленой девочкой, а порою казался младше своих лет и мне хотелось потрепать его по голове. День был теплый, но Харрис так и не снял перчаток, несколько раз поправлял их, будто боялся, что сползут.

Мы дошли до конца сада – там за проломом в стене зеленело поле поздних колосьев, облака торопливо бежали к горизонту, тропинка ласково стелилась под ноги.

- Я дальше не могу, - сказал Харрис. Он смотрел в пролом с какой-то тоской, мучительным желанием во взгляде, как голодный смотрит на дымящееся блюдо на столе.

- Ты боишься? Я буду с тобой, - сказала я. Взяла его за руку и поняла, что он не притворяется, а действительно паникует – ладонь была холодной и дрожала.

- Нет, - сказал он, вырвал руку так резко, что перчатка осталась в моей руке. Повернулся и убежал, тут же исчезнув между деревьев.

Я спрятала грязноватую перчатку в карман и отправилась на прогулку через перелесок, через мост над маленькой речушкой, через поле, где трава на тропинке измочила подол моего платья. У изгороди стоял невысокий человек в плаще и шляпе с мягкими полями и, опираясь на ворота, самозабвенно курил трубку. Заметив меня, он вздрогнул от неожиданности и уронил ее, рассыпая тлеющий табак по мокрой траве. Он не сразу кинулся ее поднимать, будто ждал, что это сделаю я, а потом мы нагнулись одновременно и столкнулись плечами.

- Простите, - улыбнулся он, поддержав меня за локоть. – Я сегодня неловок, глубоко задумался... А курение трубки - мой тайный грех, я не ожидал, что меня за ним застанут...

Вставая, он нелепо качнулся, дотянувшись до стены, оперся на трость. Ему было лет около сорока. Лицо у него было очень доброе, с длинноватым носом, высоким лбом с залысинами и теплыми карими глазами.

- Дженни вымокла до нитки, пробираясь через рожь, - сказал он, указывая на мокрый подол моего платья. Я ужасно смутилась, от этого лицо у меня сделалось надменным, я пробормотала извинение и прошла мимо него к калитке, собираясь вернуться в Футхилл и опробовать новый мольберт.

- Подождите, - попросил незнакомец, шагнул за мною, неестественно выворачивая ногу. Я остановилась, взглянув на его ноги. – Ребенком я перенес полио, - пожал плечами он.

Я чуть не расплакалась, еще раз извинилась и быстро ушла обратно по тропинке в сторону Футхилла. Через сад я почти бежала. Стены будто облегченно вздохнули, когда я вошла в дом, перила лестницы погладили мои пальцы.

Я решила, что Харрис, судя по отношению к нему всех в Футхилле, был связан с его первым владельцем какой-то семейной тайной - возможно, был незаконным внуком. Я спросила об этом мистера Коула, тот сказал что я очень догадлива.

- Я пригласил на ужин друзей - мистера Долтона и его сына Эдварда, он пастор в Падлберри, деревушке за холмом, вы туда еще не доходили? Очень красивая церковь тринадцатого века, розы... ну да неважно. Не откажитесь составить нам компанию, мисс Уайт.

Ночью я проснулась оттого, что где-то плакал ребенок – всхлипывая, чуть поскуливая. Сонная, я решила, что это Харрис, и он же был моим братом Томом, и плакал от тоски по маме, и потому что разбил коленку, и потому что вот-вот паралич доберется до груди и не даст вдохнуть.

- Шшш, - сказала я, не открывая глаз. – Все хорошо, не плачь...

И тут же проснулась, села в постели, а плач утих, да и был ли? Я накинула халат, вышла со свечой в коридор. Было тихо, но я решила проведать Уильяма – мальчик спал в детской в конце коридора, а его няня – неразговорчивая валлийка, к которой он никак не мог привыкнуть – в смежной спальне.

- Уилл, - прошептала я, открывая дверь. – Ты спишь?

Он поднял ко мне зареванное лицо, сбивчиво зашептал на двух языках – мальчик, оставленный мамой, огромный пустой дом, суровый дед, чудовища и одиночество. Я держала его за руку и тихо пела песенки, пока он не уснул под "Вечером во ржи". Вернувшись в свою комнату, я заметила, что перчатка Харриса, лежавшая на столике у моей кровати, исчезла.

Я была рассеяна на следующий день, терзалась сомнениями и загадками. После уроков я вышла с Уиллом и его няней в сад, но Харриса там не было.

- Замечательно теплый октябрь, - сказала я валлийке.

- Да, сухо, хотя на следующей неделе могут дожди зарядить, - отозвалась та. После чего мы, как истинные жительницы Британских островов, сочли формальности соблюденными и разошлись по своим делам.

Спустившись с Уиллом к ужину, я обнаружила, что преподобный Эдвард – тот самый куритель трубки, которого я встретила вечером во ржи.

- Какое любопытное совпадение! – удивлялся он, и я поняла - на ужин он приехал из любопытства. Впрочем, в этом он и сам вскоре признался – нас посадили рядом, и пока его отец и мистер Коул говорили об охоте, а Уильям уписывал суп, Эдвард проявил к моей персоне живой интерес, отчего я краснела, запиналась и чувствовала себя довольно глупо. Он спрашивал, какую школу я посещала, тяжело ли мне было после смерти родителей, нравится ли мне моя профессия, какие книги я люблю, как часто хожу в церковь. Рассказывал о себе – как рос на ферме, помогал отцу с хозяйством, пел в церкви, как уехал в школу и в первый же год заразился полио, как школу закрыли на карантин, а мальчиков отправили по домам... У него был дар рассказчика, в отличие от меня, он не заикался и не краснел, его наблюдения были интересны и добры, о своих страданиях и болезни он говорил с мягким юмором, но серьезно – потому что именно это, по его словам, привело его к мысли о карьере пастора или врача.

- Я оказался слаб сердцем для медицины, - сказал он, будто извиняясь. – Но в колледже Христа я встал на другой достойный путь, и надеюсь с него никогда не свернуть... Думаете ли вы о своем будущем, мисс Уайт? Есть ли в этом будущем место для дома?.. любви?

Я поперхнулась вином и неловко перевела разговор на Чарльза Дарвина, который также, разочаровавшись в медицине, выучился на пастора, но потом стал потрясателем основ, в том числе церковных.

- Понимание не противоречит вере, - тут же вступился за Дарвина мистер Долтон, и до самого десерта мы обсуждали "Происхождение видов", а также менее известное "Выражение эмоций у человека и животных" – и я вдруг поймала себя на том, что не краснею, говорю легко и свободно, несмотря на то, что все за столом слушают меня, и даже Уилл отложил вилку.

После ужина я попрощалась с гостями и отправилась укладывать Уилла спать, но слышала, как хозяин приглашал их на ужин на следующей неделе.

Спев Уиллу пару песенок перед сном, я зашла в библиотеку, где в высоком кресле сидел Харрис – в обеих перчатках – и читал роман Вальтера Скотта.

- А вы знали, что он тоже переболел полио? – спросил он вместо приветствия. – Так и хромал всю жизнь на левую ногу.

- Здравствуй, Харрис, - сказала я строго. – Вижу, ты нашел свою перчатку. Или это другая пара?

- Та же, - ответил он, усмехнувшись и перевернул страницу.

Я выбрала книгу и взяла пару альбомов с рисунками миссис Барретт.

- У вас очень приятный голос, - сказал Харрис. – Мне нравится, как вы поете. А у Дарвина прекрасна последняя фраза в "Происхождении видов": "Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с её различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм." Вам нравится?

Я обернулась отругать его за то, что он подслушивал у дверей, ночью бродил по чужому дому и заходил в мою комнату, но мальчик уже исчез, оставив свою книгу на кресле.

Ноябрь выдался снежный, тропинки замело, но мне нравилось ходить по чистому снегу, я зашнуровала зимние ботинки, взяла муфту и тихо вышла из дома, направляясь через сад к тропинке в Паддлсберри.

- Куда это вы собрались, Дженни?

- Харрис! Ты меня напугал! Откуда ты взялся в такую рань? И – бога ради – почему ты не одет по-зимнему? Ты простудишься, заболеешь!

- Я закаленный. Так куда же лежит ваш путь? Почему вы краснеете? Скажите мне, мы ведь с вами друзья?

- Мы друзья, Харрис... Я собиралась послушать службу в церкви... Почему ты так улыбаешься?

Он опять остановился у стены, как вкопанный – будто налетел на невидимую преграду.

- Не промочите ноги, мисс. К обеду начнет подтаивать.

Эдвард прочитал красивую проповедь, а после службы попросил меня остаться на чашку чая с другими прихожанами. Я познакомилась с удивительно милыми людьми из деревни, а на обратном пути все-таки промочила ноги и сильно замерзла.

- Отчего у вас щека красна? – спросил Уилл вечером. – Очень рошу!

Я как раз думала о преподобном Долтоне не очень преподобные мысли, покраснела еще сильнее и вскоре ушла спать – у меня разболелась голова.

Через несколько дней меня снова пригласили к ужину и я поняла, что очень рада видеть Эдварда.

- Здоровы ли вы, Джейн? – забеспокоился он. – Вы так бледны.

Мистер Коул спросил, нашла ли я рисунки его жены, попросил принести их, нежно касался страниц пальцами, поднял альбом ближе к глазам, и набросок выпал на стол. Старший мистер Долтон ощутимо вздрогнул и опрокинул на скатерть бокал вина.

- Это же... Это... – говорил он, показывая на карандашный набросок темноволосого мальчика в библиотечном кресле, сделанный, судя по подписи, почти тридцать лет назад.

- Пойдем-ка в гостиную, Джон, - быстро сказал мистер Коул. – Там поговорим.

- Отец рассказывал нам сказку, что когда-то его похитило чудовище, - задумчиво сказал Эдвард, поднимая со стола рисунок. – Унесло из большого черного города – через леса, через реки, через высокие холмы, чтобы пожрать... А потом его спас мальчик, он убил чудовище, выпустил отца на волю, и тот остался среди добрых людей. Жить-поживать, добра наживать... Джейн... Джейн, что с вами?

Портрет Харриса в его руках вдруг почернел, мир задрожал, а потом ковер на полу ударил меня по лицу – он пах пылью, и стало темно. Доктор слушал мою грудь трубкой, поднимал мне веки, клал на лоб холодный компресс. Мне поднимали голову и давали какую-то микстуру. Ночные тени сжимались вокруг, давили на голову, накалялись. Я понимала, что больна. Не могла заснуть, но вдруг за окнами стало светло, кто-то приходил, разговаривал со мною, я слышала голос Эдварда и слово "менингит". Потом опять стемнело.

- Дженни вымокла до нитки, - пел мой брат Том. – Бьет девчонку дрожь...

- Джейн, - сказал Харрис и положил мне на лоб свою ледяную руку. Так холодна она была, что моя горячка отступила, я открыла глаза. Харрис сидел рядом со мною на кровати, от него веяло холодом. В кресле спал Эдвард, уронив голову на сторону и тихо, устало всхрапывая.

- Я не могу дать тебе умереть, Джейн, - сказал Харрис. Я взяла его руку в свою – на нем не было перчаток и в середине ладони я увидела огромную круглую рану с рваными краями – как у Христа на иконах.

- Это ничего, Харрис, - сказала я через силу. – Я не очень боюсь. Хотя не хотелось бы, конечно...

- Как же мне тяжело любить тебя, - сказал он, - из этого тела, которое никогда не сможет вырасти, из своего холодного бессмертия...

Харрис будто опомнился, вздохнул, положил раскрытые ладони мне на виски.

- Я отдам тебе столько силы, сколько смогу, Дженни, - сказал он. – Но я не знаю, что потом случится с Футхиллом или со мною.

А потом мне стало горячо и холодно одновременно, как бывает от карболки на открытой ссадине -энергия текла по моему телу, вымывая болезнь, убирая боль, очищая плоть. Голова моя прочистилась, я села в постели и едва успела подхватить Харриса – он стал весь окоченелый, будто мертвый. Страшный треск прошел по Футхиллу, стены дрогнули, разбудив его обитателей чувством мгновенной тошноты и животного, позвоночного страха, как всегда бывает, когда твердь вокруг перестает быть твердью.

Эдвард проснулся, подскочил из кресла, чуть не упал, наступив на хромую ногу, смотрел на нас во все глаза.

- Я так устал, Дженни, - прошептал Харрис. - Я буду спать, хорошо? Отведи меня в старую часовню. Спой мне, как поешь Уиллу на ночь...

- Дженни! – Эдвард смотрел на меня, будто думал, что спит. – Что... Кто этот... Ты не умираешь? Хвала господу!

В доме открывались и закрывались двери, я слышала встревоженные голоса.

- Помоги мне, - попросила я Эдварда. – Возьми свою трость, давай отведем его в часовню.

Харрис шел, не открывая глаз и выглядел совершенно мертвым – бледный истерзанный ребенок. Мистер Коул в халате и спальном колпаке стоял у лестницы. Он поднял свечу к моему лицу, потом посмотрел на Харриса.

- Вот как... – сказал он. – Вот, значит, как ты решил, Харрис...

- Да, Том, - сказал тот, - Париж стоит мессы. Девушка стоит Футхилла. Жизнь стоит смерти.

Старик покачал головой и опустил свечу.

- Он хоть не сразу развалится-то? – спросил он нам вслед. – Недельку простоит?

На тяжелой двери часовни был замок, открывающийся изнутри. Эдвард не смог пройти в дверь со своей ногой и тростью, я одна завела Харриса внутрь. Он лег на гранитную плиту у стены и застыл.

- Сколько ты будешь спать, Харрис?

- Не знаю, Дженни. Сейчас мне кажется – лет тысячу. Но ты иди, живи. Эдвард твой весь истомился. Тебя полюбят его прихожане, ты родишь ему детей, вы будете жить в домике у церкви, ты сошьешь красивые занавески... Не плачь, не плачь...

Я наклонилась и поцеловала его. Я боялась, что от него будет пахнуть смертью и разложением, но он был как камень, вымытый дождем. Ледяной, твердый, вечный. Ничем не пах.

- Спасибо, - прошептала я.

Мы закрыли часовню, сдвинув тяжелые створки, шелкнул замок. Потом пошли к Футхиллу, который выглядел опустевшим и состарившимся.

Через месяц пастор соседнего прихода обвенчал нас с Эдвардом в его церкви. Мистер Коул отпустил слуг, запер Футхилл и уехал в путешествие по Европе – "туда, где погода лучше, а еда вкуснее, ну кроме пирогов". Уильям отправился в школу для мальчиков, мы навещаем его и он приезжает к нам на каникулы.

Башня Футхилла обрушилась в феврале, когда вовсю бушевали северные шторма. Ветер дул в сторону Падлбери, и я проснулась ночью от грохота. Дом был застрахован, а северное крыло почти не пострадало, его отремонтировали и оно осталось Футхиллом – осколком былого величия.

Иногда я прихожу в старое имение, брожу по тропинкам, бросаю крошки толстой форели в пруду. Сажусь у часовни и рассказываю Харрису о своей жизни, пою песенки. Мне кажется – он меня слышит.

Мне хотелось бы, чтобы когда придет мой час, меня похоронили именно здесь. Надеюсь, это будет очень нескоро.

1823 – Харрис

Когда я впервые увидел Футхилл, я лежал связанный с кляпом во рту в багажном отделении летнего экипажа виконта Сен-Джон, пятью часами раньше поравнявшегося со мною на лесной дороге. Виконт – вертлявый молодой человек с тонкими усиками и блестящими глазами – спросил, законным ли образом я добыл кролика, чья кровь пропитывала мою охотничью сумку, потом пообещал мне пару монет, если я покажу ему короткую дорогу к Солсбери, потом ударил меня под дых, связал и затолкал под сиденье. Места там было немного, ему пришлось меня основательно скрутить. Я задыхался и грыз кляп, а он всё улыбался, будто думал о хорошем.

При каждом толчке кареты моя голова больно билась о кованый дорожный сундук виконта – подняв глаза, я мог рассмотреть узор из бронзовых цветов, перевитых тонкими змеями. В багажной дверке была решетка. Когда мы въехали в тень башни Футхилла, колеса загромыхали по брусчатке. Металлические змеи кусали мою голову, а я смотрел на решетчатые кусочки – вот узкая высокая арка окна, вот каменная стена, рыжеватая, еще не истерзанная погодой, вот дверь, вокруг только начинает прорастать вездесущий плющ – через несколько лет он все тут увьет, выстрелит вверх, поползет по стенам, вгрызаясь в кожу дома – но пока лишь осторожно трогает стену зелеными гибкими пальцами.

- Харрис, прочитай-ка про строительство этого безумного огромного Футхилла, - сказал мне в прошлом году отец, дымя трубкой и кивая на "Уилтширский вестник" на столе. – Сейчас пойдем овец загонять, перескажешь нам новости.

Отец читать умел, но не любил, усилие казалось ему чрезмерным. За подписку на газету платила моя благодетельница, леди М., приглашавшая меня каждый год на рождественский ужин в свое имение. Миледи покупала мне книги и собиралась отправить на обучение в дорогую частную школу, где когда-то учился ее единственный сын, доблестно павший при Ватерлоо, приняв грудью пулю, предназначенную самому принцу Вильгельму Оранскому. Я не любил эти ужины – нарядная одежда была жесткой и царапалась, а меня показывали гостям, как ученую обезьянку.

"А вот новая книга Вальтера Скотта – сэра Вальтера Скотта, он же теперь милостью ее величества баронет - роман "Пират" - сейчас Харрис перескажет нам его содержание – более того, друзья, через год, когда мы все снова встретимся, Харрис будет помнить каждое слово, он чрезвычайно умен, сам выучился читать, быстро осваивает латынь, я непременно оплачу его образование, кто знает, каких высот сможет достигнуть этот мальчик, сын небогатого фермера, ну выйди же вперед, Харрис, поклонись гостям!"

Мы загоняли овец в каменный хлев – назавтра им предстояла большая стрижка, превращение из обросших курчавых толстяков в дрожащих нелепых существ. Отец и братья работали молча, скупыми точными движениями, отработанными многолетним повторением – и слушали меня. А я декламировал по памяти сегодняшнюю статью про окончание строительства, длившегося семь лет, про двухсот рабочих, трудившихся в две смены, даже ночью с факелами, да еще сотню, которых Уильям Даррен сманил со строительства Виндзорского замка, посулив барыши и двойные порции эля. Отец крякнул, усмехнулся в усы и покачал головой. Пит и Джон переглянулись, облизнув губы – выпить они оба очень любили. Я отвлекся – меня сильно лягнула Бругильда – овца мерзкого нрава, но редкой плодовитости, приносившая каждый раз троих ягнят. Потом продолжил – половину статьи автор смаковал небывалое богатство мистера Даррена, наследника ямайских сахарных плантаций, хозяина тысяч рабов и, похоже, самого богатого обывателя Британских островов. Даррен увлекался оккультизмом и, по намекам, которых я из статьи не понял, не был принят в обществе и намеревался жить в своем огромном новом доме один, занимая единственную спальню из почти сотни. Братья снова переглянулись.

- Чего там понимать-то, - сказал Пит с усмешкой. – Странные у него нравы... И вкусы такие, что никаким богатством не перебьешь...

- Помолчи, Пит, - оборвал его отец. – Харрису одиннадцать лет. Не забивай брату голову.

Я пожал плечами и продолжил сражаться с Бругильдой – она все пыталась отжать ворота и вырваться из загона, а я мечтал – хорошо бы посмотреть на этот дом, огромный, как собор, залезть бы на башню – все меня вверх тянуло, а с трехсотфутовой башни Футхилла, наверное, далеко видно...

Коляска въехала в Футхилл. Остановилась.

- Не открывать, - сказал кому-то виконт. – Я пришлю за багажом позже. Буду тобой недоволен – шкуру спущу. Ты новенький, можешь спросить у тех, кто тут давно служит – это не метафора.

Рессоры коляски качнулись, на секунду решетку закрыло улыбающееся лицо. Виконт встретился с моими отчаянными сухими глазами, подмигнул и ушел, насвистывая песенку, а я лежал без движения еще три часа, пока совсем не стемнело. Я вспомнил, что это была за песенка – "Вечером во ржи", ее часто напевала за работой моя мама. Голос у нее был слабый, мелодию она не вытягивала, но я сейчас, вспомнив, расплакался, слезы собирались под щекой в теплую лужицу, нос забился так, что дышать стало трудно. Я начал биться, пытаясь вырваться из пут, ударился головой об угол сундука и потерял сознание.

Потом меня поднимали сильные руки, куда-то несли, закинув на плечо, в свете свечи качалась невероятно длинная лестница уходившая вниз, обитая ковром, темно-красным, как кровь, стекающая за край мира, в преисподнюю. Мы шли вверх. Шли вниз. Мои затекшие руки и ноги начинали отходить, было очень больно. Потом был подвал, освещенный светом факелов, меня положили на пол, усыпанный свежими опилками, и я увидел, что принес меня огромный, смуглый усатый детина в лакейской ливрее, встал у стены, сложив руки, будто бы доставив саквояж или клетку с канарейкой.

- Спасибо, Джимми, - сказал виконт, погладил его по щеке. – Можешь идти. Сундук поставь в лиловой спальне. Ложись спать, не жди меня, сам разденусь...

Детина поклонился, не меняя выражения лица. Ушел. Было очень тихо, словно звуки мира не проникали сюда, под землю. Виконт присел надо мной, наклонился, поцеловал, обдав горьким запахом нездоровых зубов и кислым - выпитого вина.

- Ты заполучил кролика, - сказал он, отодвинувшись от моего лица лишь на пару дюймов. Его глаза лихорадочно блестели. – А я заполучил тебя, мальчик.

- Александр! – взвизгнул голос, гулко отразившись от подвального свода. Виконт отпрянул от меня, вскочил на ноги гибким кошачьим движением, бросился к толстому старику в синем шелковом халате с какими-то пестрыми птицами. Старик смотрел на меня поверх его плеча с ужасом и отвращением, как на кучу овечьего дерьма посреди стола. – Александр, ты же обещал!

Молодой человек обнял его, заправил ему за ухо прядь вьющихся седых волос, что-то зашептал, прижимаясь.

- Нет, нет, - говорил старик, все нерешительнее, потом махнул рукой, вытер слезы и ушел, так и не посмотрев прямо на меня, будто не признав во мне человека.

- Нас ждет долгая ночь, - сказал виконт, подходя ко мне и присаживаясь на корточки. Мне стало очень страшно, но я усилием воли заставил себя не застонать, не завыть, не отвести взгляда. От того, как мы ведем себя в ситуации, когда от нас ничего не зависит, когда у нас нет силы ничего изменить, ситуация не перестает быть страшной – но у нас появляется власть остаться людьми. Я не помнил, прочитал ли эту мысль где-то или сам придумал.

Виконт ухватил меня за плечи и подтащил к большому кресту, сбитому из двух толстых балок, лежавшему на полу посреди комнаты. С ужасом я увидел, что на дереве его засохли бурые потоки, а рядом приготовлен молоток и длинные гвозди. Мой мучитель одним метким ударом в живот пресек мои попытки сопротивляться, и пока я пытался глотнуть воздуха, разложил меня на ужасном кресте – с раскинутыми руками, беспомощного.

- От строительства тут много чего осталось, - сказал виконт, поднимая молоток и задумчиво выбирая первый гвоздь. - Все может пригодиться человеку с фантазией!

Потом он надел мне на голову терновый венец, надвинул так, что шипы порвали кожу, кровь заструилась по лбу... Солдат, умирая на поле боя, знает, что покупается его страданием – слава страны, сила армии, победа и жизнь товарищей. Малыш, умирая от оспы, знает, что любим и важен, и мать провожает дитя в смерть, горячо моля господа – прими, защити, сохрани, дай встретиться, когда придет мой час. У моего страдания не было никакой причины, кроме удовольствия вот этого человечка, искаженного своей порочной страстью, с потным лицом, масляными глазами, обнаженными в уродливом оскале мелкими зубами. Рядом со мною никого, кроме него не было. Бог не слышал меня – а я взывал к нему всем своим существом, но мука продолжалась, моя кровь капала на засыпанный опилками каменный пол, неяркий свет ламп взрывался в глазах желтой болью, и она все не кончалась. Я понимал, что меня, мое будущее, все мои мечты и таланты, сейчас пожирают заживо – и господь позволяет этому случиться. Я проклял бога и возненавидел дьявола - терзавший меня человек впускал зло в себя, бился в экстазе, кормил его моей кровью, моей болью, моей жизнью...

Когда он оставил меня и уполз, как насытившийся паук уползает в свое логово – я умирал. Я понимал это и звал смерть – в ней мне виделось избавление от боли и невыносимой мерзости, я хотел, чтобы все поскорее закончилось. Думал только – успеть бы заметить, понять, как именно она наступает, не пропустить бы этот опыт.

Надо мною склонился человек с лампой, свет лизнул мои сухие, широко раскрытые глаза. Это был тот самый старик, хозяин дома, Уильям Даррен. В молодости он, должно быть, был очень красив бесполой ангельской красотой, но сейчас расплылся, обвис, казался слабым и рыхлым. Его рука дрожала, свет плясал на моем лице. Старик поставил лампу на пол, присел надо мною и вытащил кляп.

- Выпей это, мальчик. Вот так, я подержу голову... Пей же, не упрямься, боль уйдет... Знал бы ты, как я ненавижу боль, как страдаю, когда Александр вас мучает... Конечно ты не первый, и, боюсь, не последний, мальчик, не смотри на меня с таким отвращением, хотя смотри, смотри, я заслужил. Знаю, мой Александр – чудовище, но я люблю его, как отец любит сына, как брат любит брата, как любовник любит... Он – мое порочное дитя, мой грех, мой...

Он осекся, я же захотел спать, боль и вправду начала слабеть, отступать, оставляя за собою слабость и покой, укутывая меня в вату равнодушия, мягкую, теплую, как стриженая овечья шерсть, в горы которой я прыгал малышом, прятался, притворяясь, будто сижу внутри облака высоко в небе.

Старик в смешном халате с лебедями снова заговорил – Александр не виноват, вокруг него раньше были сущие чудовища, со временем он надеется обуздать и исправить...

- Beluarum monstra creavit, - сказал я тихо. Чудовища рождают чудовищ.

Старик резко замолчал, будто я его ударил.

- Ты прав, - сказал он, повернулся и вышел, оставив меня на полу среди пропитанных кровью опилок. Я не удивился, мне было уже все равно. Смерть шла ко мне, как прилив, я лежал и ждал, когда ее темные благословенные воды сомкнутся надо мною. Ничего не хотел, ни на что не надеялся, все отпустил. Потом я понял, что хозяин дома вернулся, стоит передо мною на коленях и что-то говорит, а в руке у него виал темного стекла, сужающийся к концу, как кинжал.

- Давно, в юности, я много путешествовал по свету, - сказал Уильям Даррен, поймав мой взгляд на тусклом стекле. – Я бывал в Бенгалии, в России, в Египте, несколько лет прожил на Ямайке – там мне принадлежал целый народ, тысячи черных людей. Они поют для Иисуса, но многие из них помнят свою веру, древнюю, темную, уходящую корнями в утро мира, когда первые люди заключали заветы с первыми богами и сущностями... В этом флаконе, мальчик –кровь черного бога...

Переводить взгляд было усилием, как перетаскивать с места на места валун, и я смотрел на флакон не отрываясь.

- Твоя кровь уже впиталась в камни этого дома, ушла в землю под ним, - бормотал старик, –ты будешь привязан к Футхиллу, станешь его духом, "рабом лампы", как в восточных сказках... Дом трещит, мне говорят – башня скоро рухнет... Если у дома будешь ты – ты не допустишь разрушения, тебе будет больно, как будто он – твое тело... Я потерял свои богатства, все потерял, не могу потерять этот дом – он мое наследие, мой памятник... Я плохо жил, мальчик, мне с самого начала говорили, что то, какой я есть – неправильно, порочно, грешно. Но если ты по самой природе своей не можешь быть иным – что тебе остается как не продолжать схождение в грех, жить в нем, дышать им? Ведь все равно нечист... родился нечистым... Никогда не отмоешься... – Даррен всхлипнул, закрыв лицо рукой. Мое сердце билось все медленнее, я слушал его через силу, мне хотелось уснуть, а он мешал.

- Прости меня, мальчик, - сказал старик и вонзил стеклянный кинжал мне в сердце. Он повернул виал, стекло лопнуло, и ледяная жижа затопила мне грудь.

Я тут же умер – порвалась пуповина, связывавшая меня с миром и с моим телом, пошла бешено разматываться, как нить с уроненного клубка. Я следил за нитью, перестав осознавать, что было что-либо еще. Больше ничего и не было. Но нить вдруг замерла, начала наматываться обратно, а потом вспыхнула и сгорела вместе с клубком, пепел разнес ветер, утренний ветер над башней Футхилла – я был ею, я чувствовал каждый камень, я был большим очагом в кухне, где сонная девочка-прислужница набивала в запал лучину, зевая во весь рот, я был большой балкой в конюшне, на которой спали голуби, нежась в лошадином тепле и запахе навоза. Я был потолком крыла для слуг – дворецкий крался вдоль стены из каморки поварихи, черноволосая служанка плакала в подушку, я не знал, о чем. В мой подвал спускался дворецкий виконта, а сам он спал, разметавшись по кровати, и лицо у него во сне было совершенно детское, темный локон прилип к вспотевшему лбу, а под плохо отмытыми ногтями запекалась моя кровь. Я видел, как Уильям Даррен шипит на дворецкого, топает, дает ему пощечину, а тот стоит, как каменный, будто не человек он, а оживший каменный голем на службе у порочного колдуна. Старик накрыл мое тело – маленькое, белое, раскинутое на кресте - каким-то плащом и отвернулся. Лакей без труда вытянул гвозди концом молотка, поднял труп и понес за стариком – через тайную дверь в углу подвала, через сад, к маленькой часовне. Спиной своего человеческого тела я чувствовал ледяную гладкость каменного саркофага, в который меня положили – но своим новым, огромным телом я дышал облаками, поднимался высокими стенами, чувствовал первые лучи встающего над горизонтом солнца – розового, бессмертного, дарующего тепло свое праведным и неправедным.

Ночью был шторм, ветер давил на башню, и в одной из поперечных балок я вдруг ощутил трещину, неприятную, как ссадина на коленке. С третьей попытки я ее зарастил – поняв структуру дерева и заставив его вспомнить, как оно было живым, встряхивало листьями, поднимало по жестким жилам густую липкую дубовую кровь. С камнем было сложнее, я учился заращивать его несколько месяцев. Я стал Футхиллом, я наблюдал за жизнью его обитателей – они приходили, уходили, плакали, смеялись, слуги влюблялись друг в друга и плели интриги, к Даррену приезжали гости – исключительно мужчины. Старик разговаривал со мною, называя меня "мальчик" - он не чувствовал моего присутствия, но пару раз ходил смотреть на мое человеческое тело в склепе часовни, оно не разлагалось, и Даррен видел в этом подтверждение, что его "раб лампы" все еще здесь. Когда он бывал пьян, он плакал и просил у меня прощения, гладил стены руками, путано что-то объяснял, рассказывал истории о своих путешествиях, о сибирских снегах, африканских песках, огромных влажных звездах южных морей. Слуги шептались, что он сходит с ума.

Декабрьской ночью в своей маленькой, пропахшей лавандой и нюхательными солями комнате умерла экономка – ей не было еще и пятидесяти, она ложилась спать, помолясь и тихо улыбаясь, но ночью, толком не проснувшись, захрипела, схватилась за грудь, поднялась, но тут же упала лицом в домотканый коврик, привезенный ей из Корнуэла смешливой рыжей племянницей, несколько раз дернулась и затихла. В момент ее смерти я почувствовал как энергия, покинув ее тело, прошла по моим каменным, деревянным, мраморным жилам, напитала меня, сделала сильнее. Я стал еще сильнее, когда лошадь лягнула в голову нового конюха – он не знал, что та боялась запаха чеснока. Когда один из особых гостей Даррена пьяным упал с лестницы и сломал себе шею, силы во мне стало столько, что я сумел открыть глаза – свои человеческие мертвые глаза, впервые за три года. Видеть было наслаждением, как и двигаться, и трогать предметы. Мертвый я был силен и быстр, а в Футхилле - почти вездесущ. Когда Александр Сен-Джон приехал со своим лакеем в тяжелой зимней карете и велел конюху не трогать багаж, я был готов.

Мальчик был куда младше меня, одет в рванье, бос на одну ногу, пах гарью и тухлой капустой – виконт прихватил бродяжку с уединенной обочины на окраине Лондона.

- Пжалста, пжалста, отпустите, добрый сэр, добрый... – он захлебнулся ужасом, когда увидел крест и гвозди, но тут виконт снова забил ему рот кляпом, и он только хрипел, мертвенно бледный под грязью на коже.

Я встал из саркофага, тенью пересек сад, тайная дверь была открыта – ведь я был и дверью, факел сам лег в мою холодную руку.

- Я покажу вам дорогу в Солсбери, сэр, - сказал я хрипло. Виконт повернулся, уронил молоток, закричал. Я шел за ним, поджигая его одежду. Горя, он бросился по лестнице, ничего не видя, упал, покатился вниз. Я развязал мальчишку, вытащил кляп, хлопнул его по щеке.

- Беги, - сказал я, показывая на дверь. Он побежал, дико оглядываясь на меня – голого, с обескровленными ранами по всему телу, с факелом в пробитых гвоздями руках.

Опилки горели, пламя лизало стены. Александр страшно кричал, катаясь по полу – я был полом, я чувствовал, так лопается его кожа. Когда он умер, я стал сильнее. Я вернулся в склеп, лег, а дворецкого убил, сломав ступеньку под его ногой – это было трудно, как сломать собственный палец - но вскоре слуга умер, лежа с вывернутой шеей рядом с обгорелым трупом своего хозяина, и я забрал энергию его смерти.

Был огромный скандал, полицейское расследование, комиссия Его Величества – отец Сен-Джона заседал в Палате Лордов. Даррен откупился, мальчишку взяли на воспитание местные фермеры – им нужны были помощники, а у него обнаружился талант скотника. В Лондоне он бы о нём никогда и не догадался.

Через неделю старик нашел меня в библиотеке. Я был одет в его халат, сидел в кресле и листал анатомический атлас – прекрасно иллюстрированное издание. Старик долго смотрел на меня, потом тяжело уселся на фортепьянную скамью, задев локтем клавиши, простонавшие пронзительный аккорд.

- Ты умрешь, если я уничтожу твое тело в склепе, - тихо сказал он. – Ты – чудовище. Ты убил Александра...

- Чудовища порождают чудовищ, - сказал я и перевернул страницу. – Без меня Футхилл рухнул бы в прошлом году, после большой грозы, расколовшей дуб в конце аллеи. Он рухнул бы ночью, почти все слуги погибли бы под обломками, как и вы, и ваш тогдашний гость... – Я поднял голову и посмотрел ему прямо в лицо. – Говорят, эта зима снова будет ветреная и грозовая.

- Я закажу тебе одежду по размеру, - сказал Даррен, помолчав. – Если тебя кто-нибудь увидит... таким, пойдут слухи.

С тех пор я – Футхилл. Вода падает с неба на мои камни, ветра приносят мне облака – от снегов севера, где белые медведи поднимают к ним окровавленные морды, от равнин юга, где смуглые красивые люди смеются и растят виноград. Даррен быстро стареет, он распустил почти всех слуг, веселые сборища прекратились. Он очень одинок.

Каждый день я слежу за людьми и животными – некоторые из них мне очень интересны. Старый дворецкий пишет длинные письма своей маленькой внучке в Йоркшир, рисует в них замечательные, очень смешные картинки. Барсучиха, что живет под большим дубом, выбрала себе самца – того, что поменьше и поласковее. Скоро будут детеныши – смешные, толстолапые, любопытные. Мир полон чудес, полон интересного, полон любви – что бы с нами ни случилось, очень важно помнить, что он именно таков.

_________________________________________________

ВРЕМЯ ГОДА – ЛЕТО

история мальчика

Давным-давно, в огромном прекрасном королевстве жили король с королевой. Было у них счастье и богатство, и любили они друг друга так, что дышать порознь было трудно. Но однажды, как только объявили они подданным и близким родственникам радостную весть - что королева ожидает наследника - явилась королю во сне Темная Фея с серебряными глазами и сказала: "Ваше Величество, так и так, есть в вашем королевстве злобные недруги, которые вам послали страшное проклятие. И я, конечно, извиняюсь, но должна его доставить." И когда король проснулся утром, в голове у него был Черный Рак, сначала икринка, которую и заметить было нельзя, а потом он вылупился, стал расти и забирать у короля жизнь и разум. Сначала ни королева, ни подданные не понимали, что происходит, почему король так страшно изменился, почему не радуется маленькому принцу, почему столько черноты в его голубых глазах. Потом отправились к мудрецам, сделали томографию, оказалось, что уже поздно - Черный Рак вырос до таких размеров, что самого короля уже почти и не осталось. Королева долго горевала, каждый день возила цветы на кладбище, иссохла вся, молоко у нее пропало. А когда, наконец, сняла траур, стали к ней сватов засылать со всех земель, потому что была она красоты неописуемой...

Денис отложил планшет и вытер о штаны вспотевшие пальцы. Под окном скрипели и распрямлялись ржавые пружины - дочка хозяина, Шеннон, опять скакала в своем батуте.

Бойнг, бойнг, бойнг, - и так она могла прыгать часами, как заведенная. Соскочит, в туалет сбегает, водички попьет, и опять - бойнг, бойнг.

Денис и мама жили в этом пансионе уже третий день, он успел изучить привычки и повадки местных обитателей. Три дня с того знаменательного вечера, когда мама, поправив платье и глубоко вдохнув, подняла руку, чтобы постучать в дверь мистера Маллинса.

- Ну вот, Денька, сейчас и узнаем, как он нам обрадуется, - сказала мама, волнуясь. - А то он все звал в гости, билет предлагал купить, а мы раз - и сами. Я ему не какая-нибудь филиппинская невеста-по-почте, русские женщины гордые и независимые.

Денис вздохнул и почесал шею - у новой нарядной футболки был жесткий ярлык. Монологи про гордость, независимость и особую стать, свойственные русским женщинам, он слушал весь последний год, с тех пор, как мама познакомилась на Фейсбуке с красавцем средних лет Аланом Маллинсом и поразила его сдержанное британское сердце своей славянской красотой и жизнелюбием.

- Мам, стучи уже, - попросил Денис.

Мама выдохнула дважды и постучала. Ответа не было.

- Он же сказал на прошлой неделе, что берет отпуск, - пробормотала мама.

Послышались шаги, дверь открылась. На пороге стояла филиппинская девушка в цветастом платье, очень красивая, в два раза моложе мамы.

- Йес? - сказала она, жизнерадостно улыбаясь. Мама почему-то молчала. - Вы хотите увидеть моего мужа?

- Мужа? - переспросила мама.

- Да, я - миссис Маллинс. Мы с вами незнакомы, потому что мы с Аланом познакомились по переписке, на Фейсбуке. И вот, всего год спустя, на прошлой неделе - свадьба.

- Свадьба? - мама звучала, как попугай, повторяющий последнее слово.

Филиппинка закивала, светло улыбаясь маме и Денису. Она была совсем маленького роста, почти как сам Денис, очень высокий для своих двенадцати лет.

Мамино лицо застыло, как будто у нее резко заболел зуб, а глаза заблестели и стали очень светлыми, почти серебряными, как машина, которую они взяли напрокат в Лондоне. Она кивнула женщине в дверях и быстро пошла обратно к дороге.

- Си ю лейтэ, - машинально попрощался Денис и побежал за мамой. Женщина недоуменно смотрела им вслед.

В машине они долго сидели молча. Денис слушал, как стучит его сердце и все ждал, что мама заплачет, но она только сжимала зубы и смотрела вперед. Потом завела двигатель и они поехали в МакДональдс, который раньше проезжали. Мама взяла Денису бургер, а себе - три больших мороженых. До этого она сладкого не ела больше месяца, чтобы одежда хорошо сидела. Потом она заказала еще одно и тоже съела его быстро, ложка так и мелькала, как будто мама совсем оголодала.

- Ничего, Денька, это ничего, - говорила она и кивала сама себе.

Денис аккуратно спрятал в кучу упаковок и стаканчиков свой нетронутый бургер и погладил маму по руке.

От Бристоля они уехали недалеко, когда мама начала морщиться и ерзать на сиденьи, сжимая руль.

- Давай снимем где-нибудь комнату, - сказала она. - Не доедем до Лондона сегодня.

Они остановились в Базе, у знака "Семейный пансион Конноли" с белой табличкой "есть места". Старый кирпичный дом стоял в большом неухоженном саду, среди таких огромных деревьев, какие в Волгограде не росли. Деревья шуршали на вечернем ветру, когда Денис с мамой шли от парковки. Маме было совсем плохо, Денис катил чемодан. Мрачный мистер Конноли, с седыми косматыми волосами и неухоженной бородой, вручил им ключ от большой комнаты на втором этаже. Мама хотела сразу расплатиться, но он махнул рукой, сказал "завтра", потом посмотрел на нее с сомнением, взял чемодан в одну руку, маму в другую и без усилия затащил их по широкой лестнице, обитой красным ковром.

- Может, вам врача вызвать? - спросил он маму. Она помотала головой, выдавила "ноу, сэнкью" и исчезла за дверью в ванную.

Мистер Конноли коротко кивнул Денису, сказал "спокойной ночи" и закрыл дверь.

В комнате был поднос с чайником, Денис заварил себе крепкого чаю и долго сидел на подоконнике, глядя на звезды, слушая шелест деревьев, вдыхая незнакомые запахи чужой сырой земли, близкой реки, старой комнаты. За стенкой маму рвало мороженым и преданными надеждами. Она вышла из ванной уже заполночь, в простой длинной футболке, бледная, осунувшаяся, мокрые медные волосы стянуты в хвост, такая красивая и грустная, что у Дениса сердце защемило.

- Давай спать, День, - сказала она, как говорила ему каждый вечер его жизни, - завтра будет новый день.

И невесело усмехнулась.

- Знаешь, этот Баз - интересный город, - позже сказала она со своей кровати в темноту. - Я о нем читала. Архитектура, музеи, театры. Римские термы. Давай-ка мы тут недельку поживем и все посмотрим, раз уж так получилось.

Денис спустился на полпролета по ковровой лестнице, толкнул узкую дверь, за ней была винтовая железная лестница, спускающаяся в сад.

- Лабиринт просто, - проворчал он. - Невозможный какой-то дом, как они его такой строили.

Шеннон все прыгала. Вверх-вниз. Ее длинные волосы взлетали вслед за ней, замирали на мгновение в верхней точке прыжка, потом падали тяжелыми золотыми волнами, блестя на солнце. Было это так красиво, что словами не описать. Денис смотрел на нее со странным смущением, сердце звенело предчувствием какого-то будущего, незнакомого, взрослого чувства, для которого у него пока еще не было ни проводимости, ни слов.

Заметив Дениса, девочка остановилась, уставилась на него, склонив голову, как сорока.

- Пружины ржавые, - английский Денис учил с пяти лет, но говорить с "носителями языка" ему почти не приходилось, он стеснялся. - Очень громко скрипят. Мне не нравится.

Шеннон молча прошла к сетке, огораживающей батут, расстегнула длинную "молнию".

- Залезай, - сказала она. - Когда прыгаешь, не слышно.

Через минуту они скакали на батуте уже вдвоем. Это оказалось здорово, лучше, чем на качелях. Тело взлетало вверх почти без усилия, а уж если напрячь ноги и оттолкнуться, то взмывало так высоко, что сердце замирало.

У куста сидела большая черная кошка и наблюдала за ними зелеными глазами, которые мерцали даже в дневном свете. Мама стояла и курила у боковой двери пансиона. А ведь она только пару месяцев как бросила! Из дома вышел мистер Конноли, встал рядом с ней, достал из кармана трубку, что-то ей сказал. Мама засмеялась - впервые за последние три дня.

- Хочешь, залезем на мое любимое дерево? - предложила Шеннон.

Они сидели на толстом стволе дуба, изогнувшегося над неширокой речкой. Солнечно-зеленый свет трепетал на коре, на воде, на их волосах и одежде.

- Сколько тебе лет? - спросил Денис.

- Почти двенадцать, - ответила Шеннон.

- А почему ты одна все время и никуда не ходишь? У тебя есть друзья?

Шеннон грустно помотала головой.

- Они все думают, что я странная.

- А ты?

С коротким мявом на ствол взлетела черная кошка, величественно прошла по Денису, села между ним и Шеннон. Девочка задумчиво погладила ее, кошка выгнула спину.

Между ушей у кошки было белое пятно размером с небольшую монету.

история девочки

Шеннон с сомнением посмотрела на качели. Металлический крепеж, соединяющий левую цепь и сиденье, разошелся еще вчера, она сказала об этом папе, но ему было не до того, и он не починил. А покачаться очень хотелось - стоял жаркий безветренный день, если качаться, то прохладнее, сама себе ветерок. Девочка подергала цепь, осторожно присела на сиденье, поджала ноги. Вроде держит, вроде крепко. Она оттолкнулась, сначала осторожно, потом все сильнее.

Когда качели относило назад, она слышала доносившиеся из окон куски непрекращающегося спора родителей, когда вперед - крики затихали.

... не собиралась жить в этой дыре...

... сумасшедшая истеричка...

... работать на тебя, как служанка...

... плевать тебе на ребенка...

... какой ты пример дочери...

Шеннон раскачивалась все сильнее и сильнее, ей ужасно, до зуда в спине, хотелось, чтобы качели насовсем застыли в верхней точке, перестали возвращаться назад, чтобы голоса перестали спорить, чтобы родители, как раньше, сели рядом на диван и смотрели какой-нибудь сериал, где за кадром звучит глупый смех, а она могла вернуться из сада, уставшая и вспотевшая, залезть на диван, положить голову маме на колени, а ноги - папе...

Цепь лопнула на полной скорости, Шеннон вылетела с качелей вперед и вправо, впечаталась лицом и головой в бетонный бордюр, потом откатилась в траву.

Она открыла глаза в мир, полный звона. Звон был то тихий, то громкий, как внутри колокола, он накатывал на девочку волнами и исчезал, чтобы начаться по новой. Шеннон никак не могла сфокусировать глаза, перед ней качались зеленые тени, задвигалось что-то темное, потом показалось рукой, которой кто-то махал перед ее лицом.

- Да что ж такое, а ну, вот так попробуем, - рука сделала какое-то странное движение, звон стих. - Вставай, девочка! Ну давай же, будь умницей, ты быстро теряешь кровь. Здесь тебя будут искать слишком долго. Нужно подняться, хоть на четвереньки, и подобраться ближе к дому. Давай, маленький солдатик, покажи мне, на что ты способна!

Понукаемая голосом, все еще почти ничего не видя, Шеннон приподнималась и ползла, куда ей говорили. Языком она чувствовала, что передних зубов нет - были зияющие лохматые дырки. Рот у нее не закрывался, кровь стекала на траву. Наконец, сил не осталось совсем, тело стало холодным, чужим, она тяжело упала на землю.

- Вот и умница, девочка, вот и молодец, храбрая малышка! Теперь мы поможем. Анона! Быстрее!

Стремительное тело промчалось мимо ее лица, едва касаясь лапами травы. Послышался удар о дверь и резкое, пронзительное мяукание. Потом снова и снова.

Дверь открылась со скрипом и с маминым ворчанием "Да что ж сегодня за день! Ну и откуда ты взялась, дурная кошка? А ну брысь отсюдаааААА!...." - мама подняла глаза от кошки и увидела в траве окровавленную семилетнюю дочь.

Из больницы Шеннон выписали через неделю, но сотрясение было очень серьезное, с трещиной, и ей строго прописали еще три недели полного покоя. Дважды в день приходила патронажная сестра, проверяла, ставила ей систему. Папа сказал, что умеет колоть в вену - в армии научился, но ему не доверили, хотя внутримышечно разрешили. Хорошо, тех уколов была всего неделя, а то потом лежи на исколотой попе весь день. Читать ей было нельзя, телевизор смотреть - тоже. Папа сидел с ней, шутил как мог, читал, пел, но у него было много дел - постояльцы, поставщики, агенты. Мама приходила, садилась, брала ее за руку, вздыхала. Говорила мало, голос был виноватый. Уходила, закрывала дверь, оставляла Шеннон в тишине, "чтобы мозг сильнее отдыхал".

Сквозь закрытую дверь беззвучно входил высокий старик в белой рубашке и коричневых брюках, улыбался Шеннон, здоровался, садился в кресло, раскрывал на коленях книгу, которой не было в комнате, и читал ей, читал часами - рыцари мчались на выручку красавицам, короли осаждали гордые города, потерянные мальчики брели сквозь джунгли. Иногда читал стихи, на лице его при этом было странное выражение, как будто ему было больно. Часто они просто разговаривали - Шеннон шепотом, чтобы мама не прибежала расспрашивать, старик - в полный голос, его все равно больше никто не слышал. В раскрытое окно впрыгивала кошка Анона, кивала старику, залезала Шеннон под бочок - шелковая, плотная. Кошку, в отличие от старого джентльмена, все прекрасно видели, а папа даже и кормил на кухне.

- Мама от нас ушла через три месяца, - сказала Шеннон, щурясь на блики на воде. - Теперь у нее другая семья в Лондоне. В прошлом году родила близнецов. Хорошенькие. Мальчики. Я у них гощу неделю в конце августа, ну и так иногда, выходные...

- А зубы? - спросил Денис, почему-то волнуясь.

- А что зубы? Новые выросли, - Шеннон ощерила полный комплект крепких белых зубов, постучала по передним. - Те молочные были, повезло.

- А почему ты этого старика раньше не видела? Откуда он вообще взялся?

Шеннон вздохнула. Кошка потянулась и перебралась на другую сторону ветки, села там, внимательно их слушая.

- Он здесь жил, в этом доме. И умер, когда немцы Баз бомбили в сорок втором. Они налетели ночью, он проснулся от взрывов и грохота, а у него еще с Великой Войны была травма и контузия, сердце не выдержало. А ко мне пришел, потому что когда-то сказал одну плохую вещь.

- Какую? - спросил Денис, когда она замолчала.

- Сказал, что так немцев ненавидит, что с того света вернется, чтобы посмотреть, как немецкая кровь на его землю потечет. Знаешь, в нашем городе особенно надо быть с проклятьями осторожным - здесь было святилище Сулис, кельтской богини мести.

Кошка резко мяукнула, Денис взрогнул от неожиданности, чуть в реку не свалился.

- А ты тут причем? Ты же англичанка.

- Папа служил в Германии, там познакомился с мамой. Она уже была мною беременная, ее мой биологический отец бросил. Кровь у меня самая что ни на есть немецкая. Она потекла на землю и мистеру Варду пришлось вернуться. Ну, и дело еще у него есть важное, неоконченное.

- И что, он за тобой всюду ходит?

Шеннон рассмеялась, поднялась на ноги, качнулась, побежала по стволу на берег, замахала рукой кому-то невидимому, повернулась к Денису.

- Он говорит - он бы рад, но со своей земли уйти не может, поэтому он только тут, в доме и в саду. Он говорит - ты отличный парень, и что твой отец тобой бы гордился. Он говорит - ему нравятся твои сказки, которые ты пишешь в планшет. Он говорит, что твоя мама очень красивая, напоминает ему его Анону.

- Анону? - Денис обернулся. Кошка сидела столбиком неподвижно, дергался только кончик хвоста. Круглые зеленые глаза смотрели прямо на него.

- А раз у тебя есть планшет, можно мне на нем поиграть? - шелковым голосом попросила Шеннон. - А то мне мама все только обещает подарить. А у тебя какой? А у тебя закачана игра, где зеленый чудик жрет конфеты?

Дети, разговаривая, шли к дому, а от реки смотрел им вслед высокий старик с белыми волосами. У его ног сидела черная кошка с белым пятном между ушей.

история старика

Джон Вард уходил на войну двадцатипятилетним добровольцем, полным высоких идей, с дневником, в который он писал каждый вечер. На форзац он переписал красной тушью стихотворение Киплинга "Если", которое указывало всему его поколению, как красиво нести по жизни высокие человеческие ценности. Через два года, на Сомме, над этим дневником его товарищу выбила глаз снайперская пуля. Страницу залило кровью, "тогда, мой сын, ты будешь человек" исчезло, красное под красным. Товарищ, к сожалению, умер не мгновенно.

Вернувшись, Джон жил один в огромном отцовском доме. Дважды в неделю приходила соседская вдова, убиралась и готовила. Он был неприхотлив. Вдова делала намеки, приводила подруг, завлекала. Джон сухо кивал, уходил в кабинет. Кто-то пустил слух, что Джон потерял на войне все свои мужские способности, то ли в результате ранения, то ли немцы пытали в плену раскаленными кусачками. Ему было все равно.

Однажды в саду он встретил кошку. Она сидела на берегу, на свежем тонком снегу, черная на белом. Она смотрела на воду. Джон подошел и присел рядом. Кошка повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Он вдруг понял, что улыбается. Он пошел в дом, кошка шла за ним, след в след.

Джон звал ее "Кошка", никакого имени придумывать не хотелось. Она мало ела, хотя любила пить молоко. Спала рядом с ним на кровати, прижимаясь теплым телом. Он разговаривал с Кошкой, читал ей книги и газеты, рассказывал о войне, о своих проектах. Кошка жмурилась, слушала невнимательно, как будто всё могла понять, но понимание требовало от нее большого усилия, которое ей почти всегда было лень прилагать. Джон смеялся, гладил ее, она подавалась в его ладонь всем телом, счастливо рокотала. Впервые за много лет Джон Вард любил живое существо. Когда он выезжал на проекты - Джон был инженером-консультантом при строительстве мостов - Кошка убегала, ее неделями никто не видел. Но стоило ему вернуться, тем же вечером она вспрыгивала на подоконник его спальни.

Он вернулся из Лондона за несколько дней до Рождества. Вдова приготовила ему пирог и печеного гуся. Он поблагодарил ее, расплатился, пожелал хорошего Рождества. Вдова кивнула неодобрительно - Джон не ходил в церковь, даже по большим праздникам. Он поднялся наверх, переоделся в домашнее, умылся, сел в кресло с газетой, посматривая на окно. Было холодно, но он не закрывал - ждал свою Кошку. Газета напоминала читателям, что сегодняшняя ночь будет самой длинной в году - зимнее солнцестояние.

Уставший с дороги и разочарованный - Кошка не пришла - Джон лег в кровать и тут же уснул. Проснулся он от прикосновения легких губ к лицу и волн жара, проходящих по его телу - забытое за много лет ощущение, и как же он без этого жил. Черные длинные волосы падали на его голую грудь - женщина расстегнула его рубашку.

- Кто ты? - спросил Джон, переводя дыхание между поцелуями.

- Анона, - ответила она. - Шшш. Муццито. Эт нон хабен темпус.

Ее зеленые глаза мерцали в свете полнолуния из окна, она была дикая, гибкая, такая прекрасная, что словами не описать. Как ночь, как луна, как огонь.

Джон проснулся один, среди разбросанных простыней и одежды. Окно было открыто, на полу у кровати спала Кошка. Проснулась, посмотрела на него долгим взглядом. Прыгнула в кровать, потерлась о его плечо знакомым движением. Сердце Джона замерло.

Кошка спрыгнула с кровати и отправилась на кухню. Джон шел за ней, недоуменно качая головой и застегивая рубашку. Открыл холодную кладовку, достал бутылку молока, блюдце. Кошка пила жадно, Джон тоже захотел пить, приложился к холодному горлышку, выпил половину большими глотками.

- Анона, - сказал он тихо. Кошка подняла голову, посмотрела ему в глаза и пронзительно мяукнула. Колени у Джона ослабели, он осел на стул, бутылка упала на пол, белая лужа расползлась по кухне. Кошка смотрела на него с явным неодобрением за перевод продукта.

Дни шли, все было, как раньше. Странный сон не отпускал Джона, но больше не снился. Кошка с удовольствием откликалась на Анону, слушала его рассказы, вечерами сворачивалась на столе у радиоприемника.

Второй раз она пришла летом, в июне, в конце самого длинного в году дня. За окном шел обложной дождь, пахло розами. Она стояла в дверях, голая и молодая, черные волосы стекали по плечам.

- Анона, - сказал Джон.

- Си, - сказала Анона. Она бросилась к нему, поцеловала жадно, он сразу загорелся, но отодвинулся от нее с мучительным усилием.

- Но, - сказал он, показал ей на стул рядом. - Дик! Эдаре тотум.

Она посмотрела на свои руки, несколько раз сжала и разжала пальцы, как будто заново к ним привыкая. Потом села и заговорила.

история рабыни

Анона упала на колени, в пыльный гравий, едва взглянув в лицо богини.

Лицо было темное, широкое, почти человеческое в своей красоте, совершенно запредельное в своей ужасности. Глаза блестели множеством мелких серебряных граней, зрачков не было, было не понять, на что смотрит богиня - на закат, на море или на маленькую фигурку у ее ног.

- Знаешь ли ты, кто я? - голос ее был удивительно нестрашным для грозного высшего существа, глубоким, мелодичным, смутно знакомым.

Анона закивала, глотая слезы. Она так устала! Две недели она пробиралась к морю, стараясь держаться вблизи дорог, но не попадаться никому на глаза. Ела коренья, листья, била птиц пращой. Мариус описал бухту, где будет ждать ее с лодкой. Он сказал - они поплывут вокруг острова, к северу, где климат суровее, деревья выше, растить еду труднее, но охота богаче. Он сказал - они будут свободны и будут любить друг друга.

- Моя госпожа Минерва, - пробормотала девушка. - Я знаю, что сильно провинилась...

- Минерва... Да, теперь я и Минерва, ведь так Рим простирает себя в мир, добавляя личины своих богов к тем, кому молятся покоренные народы. Но много веков я принимала молитвы и жертвы как Сулис. Ты знаешь меня, ты жила в моем городе и пила воду из моих источников. Кто я?

- Возмездие, - прошептала Анона, поднимая глаза.

- Знаешь ли ты, как любила тебя Юлия Домна, рабыня?

Анона кивнула - она знала в точности, как именно любила ее стареющая хозяйка, и как часто и в каких позициях ей следовало проявлять ответную любовь. И как все изменилось и стало невыносимым, когда Мариус...

- Я полюбила, богиня, - сказала она. - Я не могла объяснить госпоже, она бы не стала слушать.

- Ты умеешь читать, - сказала Сулис, протягивая Аноне тонкую полоску свинца. Она узнала руку Юлии Домны в нацарапанных словах, но прочитать целиком не смогла - в глазах мутилось от страха, буквы прыгали. "...Анону... сбежавшую... любила, как дочь... поразить проклятием... молю богиню...". Пластинка выпала из ее пальцев, зарылась в густую пыль.

- Она принесла мне жертву, на которую я не могу не ответить, - сказала Сулис Минерва, прикрывая сияющие глаза тяжелыми веками. - Бросив эту пластину с проклятием в мой источник, Юлия Домна перерезала себе горло. Моя вода приняла ее кровь. Таков древний завет. Поднимись, рабыня.

Только с третьей попытки ей удалось подняться на трясущиеся ноги. И тут она поняла, что ужасное - чем бы оно ни было - случится все равно, прямо сейчас, независимо от ее страха, и что его следовало обуздать, пересилить, остаться человеком.

- Мое имя - Анона, - сказала она, глядя богине прямо в ужасные глаза. Нечеловеческие губы искривились холодной улыбкой. Девушка закричала, как будто ее сжигали живьем, ее одежда задымилась, плоть съеживалась, кости искривлялись. Через несколько секунд на дороге шипела и корчилась крупная черная кошка.

- Ты мила мне, Анона, - сказала богиня. - Я почтила жертву твоей хозяйки, но я сделаю тебе два подарка. Две ночи в году, после солнцестояния, ты сможешь приходить к тем, кого любишь, женщиной до рассвета. И я создам и брошу в свой источник ключ от твоей тюрьмы, - богиня оторвала белый стеклянный диск с оранжевым огнем внутри от каймы своей тоги, наклонилась к дрожащему животному, приложила к голове между ушей. - А теперь беги, кошка, и знай - тебе никогда не умереть. Будет так.

Сулис хлопнула в ладони, воздух задрожал, море всколыхнулось, хлынуло на берег с тяжелым ударом. Черная кошка с белым круглым пятном на голове подскочила и помчалась к лесу.

- А он что сделал? - спросил Денис, откусывая теплое яблоко. Они сидели на теплой черепице крыши, отсюда видны были высокие здания в центре База, куда они сегодня ездили по музеям и в магазин. Он попросил маму взять Шеннон, она легко согласилась, они отлично провели время - ели мороженое (мама нервно рассмеялась и воздержалась), катались на пароходике, слушали уличных музыкантов.

- Он же ее полюбил, понимаешь? - сказала Шеннон с придыханием. - Если тот, кого любишь, заперт в тюрьме, и где-то есть ключ, конечно, ты будешь искать ключ. Он и искал. Всю жизнь. У него был авторитет как у инженера - он внедрился во все местные раскопки, затеял несколько своих. Нашел множество монет, украшений, посуды, стал очень известным археологом-любителем. Но так и не смог найти белый диск с оранжевым огнем внутри.

- А она?

- Она пила молоко, спала на солнышке, гуляла сама по себе, кроме одной ночи летом и одной ночи зимой. Кошки ведь времени не чувствуют. Она свои две тысячи лет тоже почти не замечала и не помнила, пока Джона не полюбила.

Денис доел яблоко, бросил огрызок вниз. Он ведь, можно сказать, выучил английский язык, тренируясь на кошках. Репетитор Татьяна Михайловна держала трех - Чарльз-Диккенса, Джеймс-Джойса и Шарлотту Бронте. "Моя кошка есть серая, она любит рыбу. Кот имел попитие сливок. Его морда есть мокрая. Рыжий кот съест рыбку вначале, а потом будет попивать молоко. Язык на альвеолах, Денис, и следи за межзубными звуками."

Снизу раздался недовольный вскрик, во двор шагнул мистер Конноли, прищурился вверх.

- Кто там мусором бросается? Шеннон, я тебе миллион раз запрещал залезать на крышу! Денис, тебя мама искала.

Денис отметил, что мистер Конноли за последние четыре дня стал выглядеть намного приличнее и перестал быть похож на неряшливого лешего. Седые волосы он теперь зачесывал назад, а бороду немного подровнял.

- Твой папа совсем старый, да? - спросил он, поворачиваясь слезать по лестнице.

- Вовсе нет, - горячо ответила Шеннон. - Он седеть еще в школе начал. А в колледже когда учился, был уже совсем седой. У него даже кличка была - Ртуть, "быстрое серебро", из-за волос.

- А сейчас он какой, медленное серебро? - неловко пошутил Денис.

- Сейчас, пожалуй, да. Куда более медленное, - кивнула девочка.

Они слезли с крыши и пошли переодеваться к ужину - мистер Конноли готовил традиционную английскую запеканку и свой фирменный тирамису, который мама выразила большое желание попробовать.

Денис с мамой были единственными постояльцами "Семейного Пансиона", поэтому весь кулинарный талант мистера Конноли был предназначен только им. Также только для них были хрустящие скатерти, дорогой красивый фарфор ("День, разобъешь - убью", - прошептала мама), горящие свечи и (для взрослых) бутылка красного вина старше мамы, с длинным выпендрежным названием. Мама чокалась с мистером Конноли и звала его Джастином.

Денис и Шеннон хихикали - они столько разговаривали о чужой любви в последние пару дней, что им вполне понятно было, к чему идет дело.

Оказалось, что мистер Конноли - художник-любитель, и хотя он очень давно не рисовал (жизнь завертела), очень хотел бы нарисовать мамин портрет. Углем. Нет, карандашом. Темперой. Нет, все-таки углем. Они все уютно устроились в гостиной, мистер Конноли включил лампы, хотя было вполне светло, усадил маму на диван и сел перед ней с альбомом.

Денис и Шеннон играли в "Голодную планету" на айпаде, но Шеннон вдруг застыла, прислушиваясь. Подняла на Дениса изумленные глаза.

- Он вспомнил, - сказала она. - Джон вспомнил, как нашел диск. Это была частная раскопка, недалеко отсюда, у самой реки...

Говорили, что там был дорожный храм Сулис и родник. И вот он снял пласт глины, как тысячу раз до этого, и вдруг заметил свечение, оранжевый отблеск сквозь корку глины. Он поскоблил, и диск лежал перед ним, белый, матовый, из неизвестного материала, размером с фунтовую монету, с оранжевым огнем внутри. Ему стало не по себе, реальность застыла, превратилась в вязкий сон, и тут он понял, что вынести с раскопок он ничего не сможет - на выходе их досматривали. Тогда он отошел к реке умыться и спрятал диск в решетку под сточной трубой.

Это было 21 апреля, а 22го немецкая авиация начала бомбить Баз.

Джон Вард проснулся ночью среди взрывов, скованный смертным ужасом, как будто и не было у него этих тридцати пяти лет жизни, не было книг, мостов, бокалов вина, страстей, мыслей, а была только Верденская Мясорубка, и боль, и вонь газа, и животный страх, парализующий сердце. И он умер и забыл, вспомнил только сейчас, глядя, как на белой бумаге из черных линий складываются прекрасные черты женщины, похожей на Анону...

- Это вверх по течению, там труба выходит, - прошептала Шеннон. - Туда где-то час на лодке добираться.

- Я умею грести, - прошептал Денис в ответ.

- Папа, я иду в постель, - громко сказала Шеннон по-английски.

- Мам, я устал, пойду спать, - громко сказал Денис по-русски.

Взрослые невнимательно кивнули, поглощенные друг другом. Их глаза сияли и они оба выглядели очень молодыми. Дети тихо, на цыпочках, вышли из комнаты, прокрались по коридору, побежали по саду к реке. Кошка уже сидела в маленькой белой лодке, давно некрашеной, с пятнами ржавчины. Шенон кивала в пустоту, очевидно, выслушивая инструкции от мистера Варда.

- Он не может уйти со своей земли, - объяснила она Денису. - Он будет здесь ждать.

- Чего ждать-то?

- Освобождения, - тихо сказала Шеннон и погладила кошку. Денис взялся за весла.

Течение в маленькой речушке было зверским. Проплыли всего ничего, а он уже весь вспотел.

- Что за река-то? - спросил он, передыхая, уцепившись веслом за клубок корней у берега.

- Эйвон, - сказала Шеннон.

- Это где Шекспир маленький плавал?

Шеннон помотала головой.

- Нет. Есть еще другой Эйвон.

Денис понял, что разговаривать она не хочет, со вздохом отцепил весло и приналег.

Он потел, пыхтел и задыхался, и длилось это целую вечность.

- Вон труба, - наконец сказала Шеннон.

- Уже? - ему удалось удивиться почти естественно. - Я еще и не устал... почти.

По трубе стекала вода с холмов, как и семьдесят лет назад, падала в чугунную решетку.

- Надо ее как-то поднять, - сказал Денис. - Вот петли, но очень ржавые. Надо разбить ржавчину.

В густых сумерках над рекой и среди густой свирепой крапивы они долго искали подходящий камень. Денис несколько раз ударил булыжником по креплениям решетки, гулкий звук кругами разошелся над водой. Шеннон нетерпеливо дергала решетку после каждого удара.

- Нужен крепкий... ну этот.... - Денис забыл, как по-английски "рычаг", показал жестами. Шеннон закивала, подумала, принесла весло.

- Сломается, - сказал Денис, но, к его удивлению, палка весла выдержала, решетка поднялась. Шеннон бросилась на колени, запустила руки в мутную яму, шарила в воде, пригоршнями выбрасывала гнилые осклизлые листья, какие-то невероятно мерзкие водоросли, птичьи кости, камушки, кусочки стекла. Ойкнув, вытащила правую руку - на большом пальце был глубокий разрез, кровь закапала в воду.

- Давай я поищу, - предложил Денис, но девочка упрямо помотала головой, опустила кровоточащую руку обратно, продолжила шарить по дну.

- Ну давай же, Сулис, вот и кровь в воде, как ты любишь, - шептала она. - Отдавай свою цацку!

Кошка Анона сидела на трубе неподвижно и равнодушно, только кончик хвоста дергался, как будто был самостоятельным и очень нервным существом.

- Нашла! - удивленно сказала Шеннон. Кошкин хвост замер. Денис замер. Шеннон подняла диск правой рукой, по запястью побежали струйки крови, разбавленной водой, но маленький диск кровь не пачкала, исчезала на поверхности.

Денис протянул ладонь, девочка положила диск в середину. Он был теплый и неожиданно тяжелый, очень гладкий. Оранжевое свечение пробивалось сквозь его матовую толщу, как огонь сквозь непрозрачный лед. Денис погладил диск пальцами, отдал обратно.

Шеннон гладила кошку, прижавшись лбом к ее лбу.

- Надеюсь, ты готова, - сказала она и приложила белый диск Богини Сулис к белому пятну на голове кошки. Границы совпали идеально. Белый диск рассыпался оранжевым светом, волной прошедшим по черной блестящей шкурке и исчезнувшим. Теперь кошка была вся черная, без пятен.

- Прощай, - грустно сказала Шеннон. Кошка лизнула ее руку, подумала секунду, собралась и невероятным прыжком пролетела над откосом, лодкой, со всплеском исчезла в реке. Денис аж задохнулся от шока, дернулся к воде, надо было как-то спасать кошку, нырнуть за ней, что ли.

- Это хорошо, так и надо, - сказала Шеннон. Она сосала кровоточащий палец, на щеках блестели слезы. - Теперь она может умереть. Теперь они оба могут быть свободными.

Дети молча залезли в лодку, Денис оттолкнулся от берега, течение само понесло их обратно. Уже совсем стемнело, но небо было ярким, света хватало. Они привязали лодку, поднялись по тропинке в саду, прошли мимо старых качелей, мимо батута, мимо кошачьей миски с водой у стены. Из дома слышался смех, жизнерадостный разговор двух голосов, негромкая музыка. Дети тихо забрались по наружней лестнице, открыли дверь, остановились на площадке.

- Спокойной ночи, Шеннон.

- Спокойной ночи, Денис. Хороших тебе снов.

А когда Серебряный Король женился на Медной Королеве, устроили они пир на весь мир, точнее на сто сорок восемь человек, еще шестнадцать не смогли приехать.

А Принц с Принцессой в сентябре пошли в школу, в один класс, и сели за одну парту.

А рисунок Короля занял первое место на любительской выставке и его напечатали в международном каталоге под названием «Красота, не требующая слов». Поступали предложения на выпуск открыток.

А еще на прошлой неделе они нашли в саду котенка, совсем еще крохотного, мальчика, всего черного, с белым кончиком хвоста. Бегают теперь с кошачьей молочной смесью и пипетками, будильник на телефоне ставят на ночные кормления.

Так и живут теперь, и так и будут - долго и счастливо.