Вечная жизнь

Есть только неуловимая мечта
Ускользающая как сон

Кто хочет жить вечно
Кто хочет быть бессмертным?
Нам - не дано
Для нас все предопределено
Один лишь только миг
Предназначен нам

Queen, «Who wants to live forever»

Мортен вытащил на берег норот, и недовольно фыркнул. В сети барахтались пару щупленьких карасей.

«Не густо, – удрученно подумал старик, – глядишь, к концу недели совсем есть нечего будет».

Небо заволокло густыми темными тучами. Через десять минут Мортен выбрался из пролеска, выйдя на песчаную дорогу. Когда через полчаса он дошел до деревни, раздался оглушительный раскат грома, и начался ливень.

По дороге домой Мортен встретил несколько соседских ребятишек, играющих на поляне в футбол, и Омелию, рыжеволосую дочку деревенского старосты. Девушка ехала на переднем сиденье красного «Форда». За рулем - статный мужчина лет сорока в кругленьких очочках. Девушка обвела Мортена брезгливым взглядом, и, не ответив на его приветливый кивок, резко отвернулась в сторону. Старик осуждающе покачал головой.

Где-то вдалеке пролаяла собака. В одном из домов кто-то слушал спортивные новости по радио.

Через несколько минут за горизонтом начали вырисовываться очертания его дома. В этом месте он прожил всю свою жизнь.

***

Мортен вошел в дом. Запах рыбы сразу же ударил в нос, но он давно к нему привык. На стене прихожей были развешены фотография жены, умершей десять лет назад. Он всё ещё разговаривал с ней по вечерам.

Он поставил норот в угол, развел огонь в печи и сел у окна. Ливень барабанил по крыше, и в этом шуме ему слышался голос реки, той самой, что кормила его всю жизнь.

– Мортен, ты ещё жив? – раздался голос из темноты.

Старик не обернулся. Он знал, кто это. Тень на пороге, сосед Клаус, такой же старый и такой же забытый.

– Жив, – ответил Мортен. – А ты чего в такую непогоду пришел?

– Омелия замуж выходит, – сказал Клаус, садясь на лавку. – За того щеголя в костюмчике. Городской. Говорят, завод построит у нас. Вечную жизнь обещает.

Мортен хмыкнул:

– Вечная жизнь? А у реки спрашивали разрешения? У карасей? Вдруг они против?

Клаус сипло рассмеялся.

Какое-то время он помолчал. Потом тихо сказал:

– Они обещают, что стариков больше не будет. Уверяют, что все будут молодыми. Навечно.

– И что тогда? – Мортен повернулся к нему. – Кто тогда будет рыбу ловить? Кто будет детей рожать? Кто будет умирать, чтобы другим место было?

Клаус не ответил.

Сосед ушел, оставив дверь приоткрытой. Внутрь ворвался ветер, и фотография жены на стене чуть качнулась.

***

На следующий день к Мортену пришел человек в круглых очках. Его звали Доктор Альвер. Он говорил тихо и спокойно, чуть ли не шепотом.

– Товарищ Мортен, – сказал он, садясь напротив, – Вы прожили хорошую жизнь, но она заканчивается. Мы можем дать вам вечность.

– Зачем? – Нахмурился старик.

Альвер улыбнулся:

– Чтобы Вы никогда не голодали. Никогда не болели, и, конечно, никогда не старели.

Мортен встал, подошел к окну. За стеклом мальчишки всё ещё гоняли мяч, не замечая дождя.

– Знаешь, что такое вечная жизнь? – сказал он, не оборачиваясь. – Это когда твои внуки не могут дождаться, когда ты умрешь, чтобы получить дом. Это когда река пересыхает, потому что заводы строят вверх по течению. Это когда у тебя есть всё время мира, но не за что зацепиться взглядом.

Альвер помолчал. Потом сказал:

– Вы просто стары, Мортен. Вы боитесь всего нового.

– Ошибаешься, – ответил старик. – Я боюсь, что новое не стоит того старого, что мы уже потеряли.

***

Наутро в деревне началась суета. Заводские рабочие вовсю ходили с рупорами и плакатами, обещавшими бессмертие. Люди выстраивались в очередь. Только Мортен сидел на берегу и смотрел на реку.

К нему подошла Омелия. Сегодня она даже решила заговорить с ним.

– Дедушка Мортен, – сказала она с заминкой, будто боясь подойти слишком близко. – А Вы не пойдете?

– Нет, – ответил он.

– Но Вы скоро умрете.

– Все умирают, – пожал плечами старик. – Это обычный порядок вещей. Смысл вовсе не в том, чтобы жить вечно. Главное, сколько жизни было в твоих днях.

Омелия села рядом. Впервые за много лет.

– А если бы Вы могли начать всё сначала? – спросила она.

Мортен посмотрел на неё. Рыжие волосы, мокрые от росы. Такая же, какой была его жена когда-то.

– Я бы ничего не менял, – сказал он. – Каждый мой день был настоящим и этого достаточно.

Она кивнула.

Посидела с Мортеном еще какое-то время, и оставила его одного.

Старик просидел у реки до самого заката.

***

Через неделю завод заработал. Доктор Альвер объявил официальное начало «Эры Вечной Жизни».

Люди стали молодыми и бессмертными.

А потом перестали рожать детей.

А затем перестали помнить, зачем вообще пришли в этот мир.

Мортен остался единственным смертным в деревне. Он жил привычной жизнью: подлатал крышу в доме, ловил карасей, время от времени разговаривал с фотографией жены.

Однажды утром он не проснулся.

Мортен тихо умер в своей постели.

Река вышла из берегов, обошла дом, забрала его норот и унесла вниз по течению. Никто не заметил, что старика нет. Все были слишком заняты своей вечной жизнью.

А над лесом всё так же собирались тучи.

И шел дождь.

Мальчишки теперь не играли в футбол – их это больше не интересовало.

***

Через три дня после смерти Мортена сосед Клаус зашел проверить, не протухла ли рыба. Но дверь не открывалась. Он толкнул плечом – бесполезно. Дом стоял, словно запертый сундук.

– Странно, – пробормотал Клаус и пошел прочь.

Через неделю дом вырос на полметра. Крыша приподнялась, стены утолщились, окна стали выше и уже, словно дом втянул плечи и вытянул шею.

Это заметил мальчишка, проходивший мимо.

– Гляньте! Дом дедушки Мортена растет!

Через месяц дом напоминал старую башню. Наличники превратились в каменные узоры, крыша покрылась мхом, которого здесь никогда не было. Дверь оставалась запертой.

Бревна, которые Мортен когда-то рубил в лесу и обтесывал топором, вдруг покрылись едва заметным свечением. Кора, давно содранная, проступила заново. Если прижать ухо к стене, можно было услышать, как внутри движется сок, словно кровь по венам. Окна превратились в витражи. В них отражались сцены из жизни Мортена. В одном окне он ловил рыбу вместе с отцом. В другом - целовал жену на крыльце.

Дверь заросла корой. Её почти не было видно. Только торчала железная ручка в виде рыбьего хвоста, поблескивая в сумерках. Над дверью теперь висел фонарь, керосиновый, как у Мортена в молодости. Он горел всегда, даже днем.

Никто не пытался войти внутрь дома. Жителям деревни было всё равно. Но вот странное дело. Через неделю им начал сниться один и тот же сон.

Им снилось, что они стоят в прихожей дома Мортена. Но прихожая была бесконечна. Пол являл собой речной песок, а стены – воду. Идешь по песку, а вокруг плавают караси, такие же щуплые, как в последнем улове старика. Если пройти дальше, попадаешь в комнату времен года. Там четыре угла: зима, весна, лето, осень. В весеннем углу цветут яблони – те, что Мортен посадил для жены. В летнем – Мортен сушит рыбу. В осеннем - пахнет грибами и дымом. В зимнем лежат сани, которых никто никогда не видел.

На втором этаже располагалась комната голосов. Там постоянно между собой перешептывались стены. Каждая щепка – чей-то голос. Голос матери Мортена или лай его первой собаки. На третьем этаже была комната, которой не существовало в реальности. Сон обрывался, не доходя до неё. Те, кто видел её краем глаза, рассказывали, что это – берег. И на берегу сидит мальчик с удочкой.

***

Клаус, ставший бессмертным, проходил мимо дома каждый день. И каждый раз думал: «Надо бы зайти». Но не заходил. Потому что завтра тоже будет день. И послезавтра.

Вечность впереди, куда спешить?

***

В первый год Омелия летала от счастья. Не буквально, конечно, но внутри неё поселились крылья. Этакая свобода, которой она всегда жаждала.

– Я никогда не состарюсь, – шептала она своему отражению. – Никогда.

Она танцевала по ночам. Ела всё, что хотела, фигура не менялась. Спала по два часа в сутки и просыпалась свежей, как утренняя роса.

Она вышла замуж за Доктора Альвера, потому что это было логично. Самый сильный мужчина в новом мире. Самый главный. Возможно, главнее всех президентов мира.

Свадьбы не было. Зачем? Вечность впереди, успеется.

***

К третьему году Омелия перестала чувствовать вкус еды. Язык различал сладкое, соленое, горькое, но удовольствия не было. Еда превратилась в топливо.

Как бензин для машины.

– Это нормально? – спросила она у Альвера.

– Адаптация, – ответил тот, не отрываясь от монитора. – Твои рецепторы больше не нуждаются в стимуляции. Ты выше биологии.

Омелия выглянула в окно, задержав взгляд на реке.

И вдруг вспомнила Мортена.

Каждое воскресенье старик приходил на базар и раздавал всем желающим свою уху. Люди стояли в очереди, детишки все время просили добавку.

Омелия попробовала вспомнить вкус ухи, которую варил Мортен. Дымок костра, укроп с огорода.

Не получилось.

В ту ночь она впервые не смогла заснуть. Потому что боялась. Ей приснился сон, в котором она стояла посреди пустого поля, и вокруг не было ничего. Ни деревьев. Ни домов, ни звуков.

Она проснулась в холодном поту. Хотя бессмертные не потеют.

***

Мать Омелии жила в соседней деревне. Она была такой же, как и Мортен. Единственной среди местных жителей, кто отказался от «Вечной жизни».

– Хочу умереть по-человечески, – сказала она дочери.

Омелия стояла у гроба и не могла заплакать. Слезные железы работали исправно, слёзы были. Но вот незадача – она не испытывала чувство горя. Только пустота.

Безграничная пустота.

И она становилось все больше с каждым днем. Как тот самый дом Мортена, который она старательно обходила стороной.

– Ты чего? – спросил кто-то из соседей.

– Не знаю, – ответила Омелия. – Наверное, мне жаль.

Она солгала. Она вообще не знала, что чувствует. Потому что за пять лет бессмертия её чувства полностью стерлись.

Раньше она могла плакать от обиды, смеяться от радости, злиться от несправедливости. Теперь всё это заменилось бесконечным «нормально».

– Как дела? – Нормально.

– Ты любишь мужа? – Нормально.

– Хочешь детей? – Нормально.

На седьмой год Омелия узнала, что Доктор Альвер спит с тремя другими бессмертными женщинами.

Она зашла в спальню, увидела их втроем на кровати и… ничего не почувствовала.

Ни ревности. Ни обиды. Ни злости.

– Ты не против? – спросил Альвер, даже не вставая.

– Нормально, – ответила Омелия и закрыла дверь.

В ту ночь она впервые за семь лет напилась. Алкоголь не действовал, печень бессмертного расщепляла любой яд за секунды. Омелия пила, потому что знала из книг и фильмов – в таких ситуациях обычно положено выпить. И она это сделала.

Омелия напилась, надеясь, что хотя бы рвота вернет ей ощущение себя.

Ощущение реальности.

Не помогло.

Она вышла на улицу и побрела к реке.

Река обмелела.

Завод Альвера разросся до небывалых масштабов, пуская все отходы в реку.

Омелия села на берегу, где когда-то сидел Мортен, и прошептала:

– Я хочу чувствовать боль. Хотя бы боль.

Река молчала.

Омелия опустила ноги в воду.

И тут же вспомнила слова Мортена.

«Весь смысл вовсе не в том, чтобы жить вечно. Главное, сколько жизни было в твоих днях».

Она поняла, что старик был прав.

***

Той же ночью Омелия проснулась вся в поту. Ей приснился сон впервые за год.

Ей снился Мортен.

Но не старик, каким она его запомнила.

Это был мальчик лет десяти, в рыбацкой шляпе, с удочкой в руках.

– Ты чего здесь? – спросила во сне Омелия.

– Жду, когда река вернется, – ответил мальчик. – А ты чего пришла?

– Я не знаю дороги назад.

– Это неважно, – улыбнулся мальчик. – Важно, помнишь ли ты, зачем вообще сюда пришла.

Омелия проснулась в слезах. Она не плакала год. Оказывается, бессмертные слёзы, такие же соленые, как у всех смертных.

На рассвете она пошла к дому Мортена.

***

Дом вырос еще сильнее. Стены его переливались, как чешуя живой рыбы. Дверь, которую Клаус не мог сдвинуть, теперь стояла едва приоткрытой: ровно на щель, в которую могла протиснуться тонкая девичья рука.

Омелия просунула ладонь. Пальцы коснулись старого дерева, и вдруг… её рука стала маленькой. Детской. Она выдернула её обратно, рука была взрослой. Сунула снова – вновь детской.

– Дедушка Мортен, Вы здесь? – спросила она шепотом.

Дом вздохнул. Скрипнул половицей где-то на втором этаже.

Омелия вошла.

***

Пространство дома не подчинялось привычным законам геометрии. Комнаты были одновременно маленькими и огромными. В углу стояла та самая сеть с двумя карасями. Они были живыми и плавали в воздухе, как в воде.

На стене висели фотографии. На одной Омелия узнала себя. Она смеялась. На другой были изображены мальчишки, играющие в футбол. На третьей – женщина, похожа на Омелию, только старше и печальнее.

Лестница вела наверх. Каждая ступенька меняла возраст. На первой Омелия почувствовала, как тяжелеют кости, словно ей девяносто. На пятой легкость вернулась, ей стало снова двадцать. На десятой она стала подростком, и коленки вдруг задрожали от давно забытой робости.

Наверху была только одна комната. Без стен и без крыши. Только небо и река внизу.

И мальчик на берегу.

– Здравствуй, Омелия, – сказал мальчик Мортен. – Я знал, что ты придешь.

– Но… но ты же умер, – сказала Омелия, садясь рядом. – А дом твой… он… живой?

– Дом – это память, – ответил мальчик, глядя на воду. – Пока меня помнят, я существую. Ты меня не забыла, спасибо за это. Но большинство бессмертных больше ничего не хранят. Зачем им память, если впереди вечность?

– Мне страшно, – призналась Омелия. – Я не чувствую себя живой.

– Потому что ты не можешь умереть, – кивнул Мортен. – Жизнь – это часы. Со временем они замедлят свой ход, а в конце концов и вовсе остановятся. Как и любая человеческая жизнь.

Он протянул ей удочку.

– Поймай рыбу.

– Зачем?

– Чтобы понять, как драгоценно время. Поймать рыбу стоит немалого труда и упорства, не так ли?

Омелия закинула удочку. Поплавок качнулся. И вдруг она вспомнила всё. Как плакала из-за двойки по математике в пятом классе, как радовалась, когда выпустилась с отличием из университета. Вспомнила, как в первый раз села на велосипед и упала в крапиву. Ей было до жути больно. Но в тот миг она поняла, что каждое действие имеет свои последствия. Она вспомнила, как смотрела на Мортена брезгливо, и как стыдно ей было потом.

Вспомнила, что была живой.

Вспомнила всё, что стерла «вечная жизнь».

Поплавок ушел под воду.

– Я могу остаться здесь? – спросила Омелия.

– Можешь, – сказал мальчик. – Но это не вечность. Это один день, который никогда не кончится. Без вчера и без завтра. Только сегодня. Только река и удочка.

Омелия посмотрела на свои руки. Они снова стали детскими. Потом взрослыми и через секунду - совсем старыми. Затем прозрачными, как вода.

– Вечная жизнь стала для меня проклятием, – сказала она шепотом.

Мальчик улыбнулся.

– Все жители деревни забыли, что смерть – это не конец. Это дверь, такая же, как в моем доме.

Он встал, взял её за руку и повел к воде.

– Что там? – спросила Омелия.

– Река, – ответил Мортен. – Которая помнит всех.

***

Наутро дом Мортена исчез. На его месте стояла старая береза, а под березой лежали две детские удочки и банка с червями.

Доктор Альвер пытался объяснить исчезновение «аномалией памяти». Жители деревни пожали плечами, им было всё равно. Но Омелию никто не нашёл. Она исчезла в ту же ночь, что и дом.

А река, та самая, что мелела последние годы, вдруг разлилась. И на берегу, если прислушаться, можно было услышать два голоса: один старый, один молодой.

Они смеялись.

И ловили карасей.

***

Через пару лет после того, как Доктор Альвер запустил завод в деревне, о «вечной жизни» узнали за её пределами – сначала соседние деревни, а затем и города. Весть разлетелась по миру, словно чума. К заводу Альвера направили журналистов крупнейшие страны мира. Люди узнавали, что «первые бессмертные» не старели, не болели, не умирали даже под колесами грузовика. Их тела регенерировали за минуты, и мир увидел это своими глазами.

Остальной мир захотел того же.

Вскоре капсулы Альвера стояли в каждом крупном городе, правительства заключали контракты, религиозные лидеры объявляли технологию «божественным даром» или «сатанинским искушением» – но это уже не имело значения, потому что очередь выстроилась от Нью-Йорка до Токио, от Лондона до Кейптауна, от Москвы до Канберры. И в этой очереди стояли все: бедные, чтобы перестать голодать, богатые, чтобы никогда не расставаться с деньгами, больные, чтобы победить рак, молодые, чтобы не стареть, старые, чтобы увидеть правнуков, солдаты, чтобы не гибнуть на войнах. Человечество стало бессмертным на 80 процентов: остальные 20 либо отказались по религиозным соображениям, либо не успели, либо, как Мортен, просто не захотели по личным причинам.

А потом начались последствия.

Перестали рождаться дети. Школы закрылись, потому что учить вечных бессмертных оказалось бессмысленно: зачем знания, если завтра не наступит никогда? И всё, что ты еще не выучил, можно будет узнать послезавтра, или через тысячу лет, или никогда. Какая разница? Больницы превратились в склады для регенерационных капсул, врачи потеряли работу, потому что бессмертные не болели, но и не старели, а заодно перестали испытывать благодарность к тем, кто их когда-то лечил. Потом началась всемирная нехватка еды. Фермеры, став бессмертными, бросили поля. Зачем пахать, если можно лежать под пальмой и ждать, когда кто-то другой принесет тебе ужин? А если никто не принесет, то ничего страшного – бессмертный не умирает от голода. Он просто худеет, слабеет, превращается в живую тень, но не умирает, и это оказалось хуже любой смерти. Города превратились в декорации: люди сидели в кафе, пили синтетическое вино, смотрели друг на друга пустыми глазами и не чувствовали ничего – ни любви, ни ненависти, ни скуки, потому что скука – это тоже чувство, а чувства исчезли.

Через двадцать лет от всемирного отчаяния начались войны: люди убивали друг друга, чтобы почувствовать хоть что-то, но убитые возвращались через минуту, целые и невредимые.

И все начиналось заново.

Через тридцать лет самые старые бессмертные, те, кому было под двести, начали сходить с ума: их мозги, переполненные воспоминаниями, не могли вместить новую информацию, но и не могли умереть. И они бродили по улицам, бормоча имена давно забытых людей, путая внуков с прадедами, теряя нить времени, которое превратилось в замкнутый круг, по которому они брели без остановки.

Через пятьдесят лет планета напоминала ад, нарисованный безумным художником: зелёные леса, чистые реки, голубое небо, и десятки миллиардов бессмертных теней, которые не могли умереть.

Зато умирала память, стираясь под грузом бесконечных, одинаковых, ничего не значащих дней.

И тогда начала распространяться легенда о старике Мортене.

Из уст в уста передавались его слова о реке и доме, который растет в память о своем хозяине. Те, кто услышал легенду, начали искать дорогу обратно - в настоящую жизнь, которая длится ровно столько, сколько ей отпущено, и не секундой больше.

Но дороги обратно не было – капсулы Альвера нельзя было разобрать, формулу нельзя было забыть, а главное, никто не знал, как умирать, потому что человечество разучилось умирать за эти пятьдесят лет. Смерть стала чудесным, забытым искусством, которым владели только последние смертные – те самые двадцать процентов, которые давно уже умерли своей чередой, оставив бессмертных одних.

Это был мир, где ничего не кончается, а значит, ничего и не начинается.

Это был замкнутый круг, из которого, казалось, не было выхода.

Великая Тоска – так назвали это состояние. Она охватила всех бессмертных одновременно, как эпидемия, против которой не было спасения. Люди сидели на берегах высохших рек и смотрели в небо, надеясь увидеть там что-то, что положит конец их бесконечности. Но небо было пустым. Оно всегда было пустым.

И тогда начались поиски.

Доктор Альвер, которому к тому времени исполнилось сто сорок лет, собрал лучших ученых из оставшихся. Их задача была простой и невозможной: найти способ умереть.

– Вы создали бессмертие, – сказали ему. – Теперь создайте смерть.

Альвер поседел от стыда. Его золотые волосы стали пепельными. Его гладкое лицо вдруг покрылось морщинами, которых не было долгие годы. Он понял, что сделал с человечеством. И он решил это исправить.

Десять лет они искали противоядие. Перебирали формулы, ломали капсулы, ставили опыты на себе – бессмертных нельзя было убить, но можно было мучить, и они мучили себя с таким рвением, с каким когда-то стремились к вечной жизни.

Ничего не помогало.

Капсулы изменили структуру клеток навсегда. Бессмертие оказалось необратимым. Его нельзя было отменить.

Альвер плакал, когда понял это. Он плакал впервые за сто сорок лет.

– Мы обречены, – сказал он. – Мы будем жить вечно. И это наказание.

Но люди не сдались. Потому что даже в вечности оставалось одно человеческое качество, пожалуй, самое важное.

Надежда. Глупая, иррациональная, невозможная надежда.

Легенда о старике Мортене расползлась по миру быстрее, чем когда-то весть о бессмертии. Люди слепо верили в неё, потому что ничего другого не оставалось. Потому что без веры в чудо вечность была невыносима.

Появились паломники. Они шли в ту самую деревню, где когда-то жил Мортен. Шли пешком, потому что машины давно сломались, а чинить их было некому. Шли годами, пересекали высохшие моря, перебирались через горы, брели по пустыням, где когда-то цвели сады.

Они надеялись найти дом Мортена.

Но дома не было.

На его месте стояла старая береза, а под березой – две детские удочки и банка с червями, которые почему-то не умирали.

Паломники садились на берегу великой реки, той самой, что разлилась в ночь исчезновения Омелии, и ждали.

Ждали, когда река заговорит с ними.

Ждали, когда из воды выйдет мальчик с удочкой.

Первой голос услышал парень по имени Лин. Ему было триста лет, но он выглядел на восемнадцать. Такой он был, когда вошел в капсулу. Он сидел на берегу, опустив ноги в воду, и вдруг почувствовал, как кто-то тянет его за палец.

– Не бойся, – сказал голос. – Я Мортен.

– Ты умер, – сказал Лин.

– Да, – ответил голос. – Я могу указать путь.

– Какой путь?

– Путь к счастью.

Лин заплакал. Впервые за триста лет.

– Что нужно сделать? – спросил он.

– Вспомнить, – сказал Мортен. – Всё. Каждый день жизни до того, как ты вошел в эту чертову капсулу. Твоя память – это дверь. А дверь ведет в реку.

И он исчез.

Так началась новая эра – эра Великого Воспоминания. Люди собирались на берегах рек, озер, морей, везде, где была вода, потому что вода помнила всё. Они рассказывали друг другу истории своих прежних жизней. Всё, что ещё могли вспомнить.

Сначала это было трудно. Память бессмертных была переполнена тысячами одинаковых дней, которые сливались в серую массу. Но они учились. Бессмертные вспоминали запах свежего хлеба, которого не ели сто лет. Они вспоминали голос матери, который забыли двести лет назад. Они вспоминали боль – ссадины на коленях, разбитые сердца, утраты, которые когда-то казались концом света.

И чем больше они вспоминали, тем легче им становилось. И тем быстрее они старели.

Да-да. Старели.

Потому что память возвращала время. А время возвращало смерть.

Никто не знал, почему это происходило. Быть может, река, в которой жил Мортен, была не просто водой, а чем-то большим. Возможно, памятью мира, течением времени, которое не остановить никакими дурацкими капсулами. Или дело было в простом человеческом желании – желании закончить затянувшийся путь и поставить точку.

Но факт оставался фактом: те, кто вспоминал, начинали стареть.

Лин, который триста лет выглядел на восемнадцать, через год воспоминаний стал выглядеть на двадцать. Через десять – на сорок. Через тридцать – на шестьдесят. Он радовался каждой морщине, каждой седой пряди, каждой боли в коленях.

– Я живу, – говорил он, не пряча слез. – Наконец-то я живу.

Когда первые бессмертные состарились до естественной смерти, они пришли на берег реки. Но теперь не требовалась только река Мортена. Потому что все реки слились воедино.

Они ложились на песок, смотрели в небо и ждали.

Смерть приходила тихо, как старый друг, которого не видели полвека. Она садилась рядом, брала за руку и говорила:

– Ты готов?

– Готов, – отвечал умирающий.

– Ты помнишь всё?

– Всё.

– Тогда иди. Река ждет.

Бессмертные становились частью великой реки.

Они становились частью того самого течения, против которого решили пойти многие годы назад.

А на том месте, где умирал бессмертный, вырастала береза. Или дуб. Или просто трава.

Под деревом появлялись удочка и банка с червями.

Прошло ещё сто лет. Бессмертных почти не осталось.

Те же, кто не хотел вспоминать, продолжали бессмысленно бродить по планете.

Их было немного. Тысяча. Может быть, две. Они жили в заброшенных городах, пили синтетическое вино, смотрели друг на друга пустыми глазами и не понимали, почему все вокруг так спешили умереть.

А река становилась все шире.

По ночам, когда она была особенно тихой, можно было услышать два голоса – один старый, один молодой. Они разговаривали о чем-то смешном, потом замолкали, и слышался только плеск воды и довольное кряхтение.

– Клюет? – спрашивал молодой.

– Клюет, – отвечал старый. – Всегда клюет, если ты там, где должен быть.

И больше ничего не требовалось.

***

Доктор Альвер не ушел с рекой. Он слишком долго создавал бессмертие, чтобы поверить в смерть. Он остался один в своей лаборатории, среди пустых капсул.

Он жив до сих пор.

Иногда к нему приходят паломники, которые заблудились в поисках реки. Они просят показать дорогу. Альвер молчит. Он давно забыл, как говорить.

Он только смотрит в окно. На березу, которая выросла на месте дома Мортена. На удочки, которые лежат под ней. На реку, которая течет мимо и не замечает его.

Он бессмертен. И это его крест.

А где-то внизу по течению двое с удочками сидят на берегу и смеются.

– А помнишь того доктора? – спрашивает молодой голос.

– Помню, – отвечает старый. – Глупый был. Думал, вечность – это подарок.

– А что она?

– А она – урок. Который можно выучить только один раз.

И они замолкают. Потому что рыбалка не терпит суеты.

А река всё течет и течет.