Вечно

20 октября 1847 года

Я прибыл в Нортон Хилл вечером 19 октября, проведя в дороге без малого две недели. Весь путь из Лондона погода, казалось, была занята только тем, чтобы воспрепятствовать моему появлению в стенах этого холодного, но родного мне замка. Ледяной дождь перемежался с градом, а ветер рвал в клочья деревья и мешал продвижению кареты. К тому же дороги сильно размыло, так что пришлось на целых пять дней задержаться в ***-шире, дожидаясь, когда заморозки чуть скуют размякшую землю.

Накануне я получил письмо от отца, которое в немалой степени меня встревожило. Он писал отрывисто, невпопад и часто терял мысль. Я никак не мог понять смысл его послания, но одно мне стало ясно, ум его уже не так твёрд, как прежде. Поверенный его делами, мистер Болтон, уже писал мне, где жаловался на здоровье батюшки. После смерти моей матери, которая скончалась год назад от продолжительной душевной болезни, он стал замкнутым и подверженным меланхолии, редко выходил из своей комнаты, почти не ел и потерял всякие силы. Письмо будто послужило мне знаком, что другого шанса увидеть отца живым у меня не предвидится, вот почему я посчитал своим долгом как можно скорее прибыть в дом, где я родился и вырос, бросив в Лондоне свою молодую жену. Элизабет порывалась отправиться со мной, но я уговорил остаться её, ссылаясь на хлопоты о скором рождении нашего первенца.

Замок встретил меня тишиной и мраком. Моё письмо, в котором я предупреждал о своём прибытии, не смогло меня опередить. Дверь открыл старый управляющий Джонсон, и был он весьма удивлён моим визитом. В руке его тлел огарок свечи, придававший старому лицу зловещий вид. Я спросил, не опоздал ли я и не случилось ли в доме несчастья, уж больно тёмен и тревожен был как облик управляющего, так и замок. Несмотря на свои почтенные года, дом мой всегда был светел, натоплен и гостеприимен. Сейчас же я не узнал родных стен.

Джонсон объяснил, что несколько месяцев назад отец распустил почти всех слуг, потому некому было топить камины и вести хозяйство. Дом постепенно стал приходить в унылое состояние, скапливалась пыль, на гардинах завелась плесень, а крыша прохудилась, так что каждый ливень оставлял на стенах расползающиеся тёмные пятна. Управляющий старался поддерживать хоть какой-то порядок, но не в его возрасте уже было заниматься этим в полную силу.

Я спросил, могу ли я тотчас увидеть батюшку, но Джонсон уверил меня, что тот уже отошёл ко сну, и проводил меня в мою старую спальню, где, к моему приятному удивлению, всё осталось по-прежнему. Миссис Джонсон держала эту комнату в порядке, будто чувствуя, что я однажды могу вернуться.

Перед тем как попрощаться с управляющим я спросил его, каково на данный момент здоровье моего отца, и тот вздохнул так тяжело, что я бы и без лишних слов его понял.

- Силы покидают его, сэр, - тихо проговорил Джонсон. - От помощи он отказывается, но моя супруга настояла, чтобы доктор всё же его осмотрел. Но тот не выявил никаких явных болезней, разве что посоветовал больше дышать свежим воздухом и лучше питаться. Да что толку, если он запирается в своей комнате и носу оттуда не кажет. Да если и выйдет, то еле передвигает ноги.

- Как же так получилось? – в недоумении произнёс я. – Ведь ещё год назад он казался мне крепким, полным сил мужчиной. А ты будто говоришь сейчас о старике.

- Старость для каждого приходит в своё время. Кто-то бодр и в семьдесят, а кто-то, испытав горе, и в юности превращается в дряхлого старика.

- Неужели он так горюет по матушке?

- Сразу после похорон, сэр, я бы ответил вам отрицательно. Никогда ещё я не видел такого стойкого человека, только что лишившегося своей жены, но сейчас… - Джонсон осёкся и, поманив меня пальцем, прошептал, будто боясь, что нас могут услышать. – По ночам обычно бывает спокойно, но случается, что мы с супругой просыпаемся от его дикого крика.

- Отчего он кричит? – вторил я шёпоту управляющего.

- Подозреваю, что вашего батюшку одолевают кошмары. Он что-то говорил о призраках, являющихся ему, которые хотят утащить его в ад. Вот только стоит мне заговорить, что всё это блажь и призраков не существует, как он тотчас гонит меня вон. И так он становится страшен и грозен в эти минуты, что я и сам не прочь сделать ноги. Возможно, в нём говорит то самое горе, хотя, сказать по правде, я ни разу не видел его оплакивающим вашу матушку, как подобает верному супругу.

С тяжёлым сердцем мы распрощались. Но уснуть я не мог ещё много часов, слушая барабанящий по стеклу нервный дождь. В этом звуке мне чудилась тревога, предвещающая возможные дурные события, и как я не старался гнать от себя эти мысли, они только больше одолевали меня.

21 октября 1847 года

Утро в Нортон Хилле оказалось таким же унылым, как и вечер предыдущего дня. Единственным обитаемым помещением замка оказалась кухня, где миссис Джонсон поддерживала неугасимость очага. Она встретила меня радушно и прослезилась, сетуя на то, что я так редко навещаю их. Расспросив меня о жизни в Лондоне и уверившись, что здоровью моему и моей жены Элизабет ничего не угрожает, она постаралась окружить меня лаской и заботой. Я даже отвлёкся от мрачных мыслей и на какое-то время почувствовал себя вновь тем беззаботным юношей, что однажды покинул отчий дом.

Пробыв в тёплой компании с час, я наконец решился навестить отца. Постучав в двери его спальни, я дождался приглашения и вошёл внутрь. В комнате ожидаемо было холодно и темно, а на кровати бледным пятном лежал исхудавший старец. Меня поразило то, как он изменился. Голова его была полностью белой, под глазами пролегли тени, кожа казалось тоньше пергамента, а взгляд напоминал взгляд затравленного зверя. Поначалу он даже не признал меня, но стоило мне распахнуть тяжёлые шторы, впустив в комнату немного света, как он протянул ко мне тонкие руки:

- Роберт! Мой мальчик! Прости, я не узнал тебя сразу. Думал, разум мой окончательно помутился и передо мной предстал-таки сам ангел смерти.

- Что вы, батюшка, - я коснулся его холодных пальцев, показавшихся мне такими хрупкими, что, сожми их чуть крепче, я, пожалуй, раскрошил бы их, словно сухие ветки. – Это ваш сын во плоти. Я здесь, и я позабочусь о вас.

Мои глаза наполнились слезами. Как не похож был этот старик на крепкого мужчину, коим всегда был мой батюшка. Исчезла стать, поникли плечи, он дрожал. Я распорядился развести огонь в камине и подать горячий бульон. Несмотря на моё расположение к чете Джонсонов я отчитал их за то, что они должным образом не заботятся о своём хозяине. Миссис Джонсон хотела было мне возразить, но её супруг одёрнул её, заверив меня, что непременно исполнит мои указания.

Я пробыл с отцом весь день, посвятив себя заботе о нём. Но он неохотно принимал мою помощь, отказываясь от еды и с опаской смотря на полыхающий жаром очаг. Мне пришлось уговаривать его выпить хотя бы горячего молока с мёдом, на что он неохотно согласился. Воздух постепенно теплел, и комната стала более приветливой, но батюшка по-прежнему кутался в халат, и теперь мне стало казаться, что дрожь его вызвана вовсе не пронизывающим осенним холодом. Поначалу неохотно отвечавший на расспросы мой отец постепенно пришёл в такое расположение духа, которое я смог бы назвать сносным. Он расспросил меня о делах в Лондоне, о моей супруге и остался доволен тем, что вскоре она подарит мне первенца. Но чем темнее становилось за окном, тем более удручённым он казался, а взгляд его то и дело замирал, глядя на клубившиеся снаружи тучи. Он стал менее внимательным и мне приходилось повторяться, так как он мог забыться и не расслышать моих замечаний или вопросов, а расслышав, отвечал невпопад. И когда в очередной раз он пропустил мои слова мимо ушей, я не выдержал:

- Отец, меня гнетёт ваше состояние. Я хотел бы распорядиться насчёт доктора. Думаю, если послать за ним немедленно, он прибудет сюда ещё до заката.

- Зря потратишь время, - неожиданно резким голосом ответил батюшка. – Доктора тут бессильны.

- Тогда ответьте мне, что за недуг высосал из вас все силы за какой-то год?

Глаза отца прищурились, а отблески огня заплясали в них лихорадочным блеском.

- Я не болен, а то, что ты принял за болезнь является ничем иным как проклятием за брошенные по глупости слова. О, как легко мы бросаемся ими, не думая, какие последствия могут они уготовить для нашей бессмертной души. Мой мальчик, всегда подумай трижды, прежде чем обещать что-то кому-либо, особенно человеку, который тебе дорог. Обещания и клятвы кажутся такими искренними и благородными, пока не станут тяготить тебя, ставя на чаши весов честь и желания. И не всегда честь может перевесить. Порой желания оказываются такими чаемыми, что приводят тебя к гибели, а на исход ты уже не можешь никак повлиять. А всё слова… всё клятвы…

Мне показалось, что он снова заговаривается, но в этот раз взгляд отца был сосредоточен, а голос твёрд.

- Боюсь, я не понимаю вас, - смутился я.

Он взял меня за руку, сжал со всей оставшейся силой и произнёс с небывалым жаром:

- Мой мальчик, не давай обречённых клятв, ставя интересы других превыше всего! Иначе рискуешь погубить себя самого. Пустые слова обладают такой разрушительной силой, что порой сама смерть не является им препятствием.

Я заверил отца, что впредь буду внимателен, хотя и не понимал в полной мере, что он имел в виду. После этого он откинулся на подушки и до вечера не произнёс более ни слова. Я оставил его только после того, как убедился, что сон сморил его окончательно. Хотя мне было тяжело его покидать, надо сказать, что и сам я был сильно вымотан, отчего едва укрывшись одеялом, провалился в тяжёлое ничто.

01 ноября 1847 года

Эти несколько дней казались мне благополучными и дающими надежду на, пусть и нескорое, но выздоровление моего батюшки. Каждый день я навещал его и проводил с ним время почти до самой ночи, иногда отвлекаясь на управление поместьем, которое без должного внимания стало приходить в упадок. Отец охотно принимал меня и казался более живым чем прежде. Он даже покинул свою постель, чтобы прогуляться по парку. Я поддерживал его, ощущая всю ничтожность старческого тела. Он казался мне таким невесомым и уязвимым, что мне бы не составило труда поднять его на руки. А ведь отец всегда отличался крупным телосложением, и я на его фоне всегда проигрывал. Прогулка, правда, получилась недолгой. Дождь не давал нам передышки, неизменно приходя каждый день и ночь.

Но между тем меня стали беспокоить странные и пугающие мысли моего отца. Приближалась годовщина смерти матушки, и он всё чаще стал заговаривать о ней, но совсем не в том ключе, которое я хотел бы слышать. Брак моих родителей всегда казался мне образцом человеколюбия и взаимного уважения, и как же я был удивлён, когда отец вдруг стал говорить о ней нелицеприятные вещи. Я знал, что последние годы, когда матушка болела, стали для него большим испытанием. Она превратилась в капризную и властную женщину, порой бывая непозволительно грубой, а её припадки переходили в самое настоящее помешательство. Доктора объясняли причины её душевного расстройства в недостатке солнечного света и истерией, что я считал абсолютной чушью. Но лечение не давало никакого эффекта, и, чем дольше оно продолжалось, тем хуже ей становилось, пока ровно год назад она не скончалась после очередного приступа.

И всё же я старался помнить её как нежную и добрую женщину, коей она являлась для меня почти всю жизнь. Так и отец никогда до этого не поминал её скверно, оттого слова его теперь казались мне противоестественными. Накануне я пришёл в его комнату с письмом от Элизабет, где она справлялась о нём и желала поскорее увидеть своего свёкра в добром здравии. Я сидел у камина и в свете огня читал строчку за строчкой, пока за окном погода становилась всё более зловещей. Дождь, поначалу несмело стучавший в ставни, теперь бил что есть силы, грозя разбить стёкла. А гром сотрясал землю, освящая её всполохами молний, ярче которых я не видел за всю свою жизнь.

Батюшка не покидал своей постели, прячась под тяжёлым одеялом, и при каждом раскате грома дрожал как загнанный зверь, с ужасом взирая на развернувшуюся за окном грозу. Он то вскрикивал, то жмурился, будто видел там не бушующую природу, а демонов ада. И после очередной вспышки молнии, он не выдержал и указал перстом:

- Закрой-ка окна, мой мальчик! Я вижу её горящие в безумии глаза, вижу её бледный силуэт в тени. Она зовёт меня к себе, но теперь это не просто кошмарный сон. Она здесь! Она пришла за мной!

Я тут же забыл о письме и со страхом обернулся, боясь увидеть в окне чудовище. Но вместо этого увидел в стекле отблески зажжённых свечей да бьющиеся от порывов ветра деревья.

- О ком вы говорите?

- Разве ты не видишь? – отец схватил меня за плечи. – Посмотри внимательней, мой мальчик. Свет, который ты принял за отражение всего лишь уловка. Твоя мать… она пришла за мной. Это она стучит в окно, а не дождь. Требует, чтобы я открыл ей ставни и впустил внутрь. Разве ты не слышишь?

Я с трудом вырвался из цепких объятий и отшатнулся, понимая, что его разум окончательно затухает.

- Скорей! Закрой окно! – вскричал отец. – Она смотрит на меня и зовёт. О как горят её глаза! В них отражается пламя. Неужели душа её не упокоилась на небесах, а была низвергнута в ад? Она пришла за данным мною словом. Будь проклята эта женщина, что заставила меня пойти против священной клятвы, как проклят теперь и я за попрание воли Господа! Будь проклята и отправляется прямиком туда, откуда явилась!

От этих слов меня кинуло в дрожь. Отец был в отчаянии, он метался как в бреду, цепляясь за меня в исступлении. Что бы не показывал ему его больной разум, картина эта была столь чудовищна, что мучила его, сжигая изнутри. Я бросился к окну, намереваясь задвинуть гардины и оградить отца от одному ему видимых кошмаров, но тут молния осветила землю и небо. На это краткое мгновение мне показалось, что под самым окном, среди оголённых деревьев возвышается бледная тонкая фигура в лохмотьях, протягивающая дряхлые руки. Я отпрянул и зажмурился, прогоняя образ прочь. Неужто, наслушавшись бредней отца, мой разум также оказался заражён безумием, ибо я мог поклясться, что в призраке узнал знакомые черты. Но вновь открыв глаза я увидел за окном лишь бушующую стихию. Тьма была непроглядна, но более я не мог усмотреть в ней ничего зловещего и опасного.

Только убедившись, что гардины плотно закрыты, отец смог немного прийти в себя. Хоть дрожь его так и не прошла, а лицо было по-прежнему бледным, вид зашторенных окон, видимо, оградил его от безумного видения. Уверившись, что ему ничего не угрожает, я ненадолго оставил отца, спустившись в кухню и попросив миссис Джонсон приготовить успокоительный отвар. Выслушав мои опасения о душевном расстройстве батюшки, миссис Джонсон с понимающим видом вздохнула:

- Сначала ваша матушка, мир праху её, а теперь вот и хозяин. Я подозревала, что горе способно изменить человека, но, Бог свидетель, молилась, чтобы вашего батюшку миновал эта участь.

- А сильно ли горевал отец? – спросил я.

- Отчего вы спрашиваете? – нахмурилась жена управляющего.

- Оттого что сейчас я был свидетелем, как он хулил матушку и проклинал её. Мне всегда казалось, что брак моих родителей был основан пусть не на любви, но на уважении, и я никогда не слышал от отца упрёков даже тогда, когда матушка заболела. Отчего же он теперь проклинает её, попрекая нарушением неких священных клятв? Вы так долго были рядом с ним и были свидетелем многих событий их жизни. Знаете ли вы причину его озлобленности или всё это игра его воспалённого разума?

И тогда миссис Джонсон поведала мне историю, немало меня встревожившую.

- Думаю, я знаю, о какой священной клятве упоминал ваш батюшка. После смерти хозяйки он не раз упоминал, и я, уже и забывшая об этом незначительном эпизоде, вспомнила о нём. А ведь в молодости сэр Колин сам смеялся над этим, а теперь вот находится в совершенном ужасе. Всё это суеверия, конечно, но раз вы говорите, что его постиг душевный недуг, ему это наверняка кажется роковой ошибкой.

- Так расскажите же, миссис Джонсон, - попросил я.

- Так много лет прошло, - вздохнула она, сжав руки в молитвенном жесте. – То было в день свадьбы ваших родителей. Хозяйка в молодости была хоть и доброй, но своевольной женщиной. И перед самой церемонией упросила вашего батюшку изменить слова в клятве, произносимой перед Богом. Он ответил, что это было бы нарушением святых обетов, но она настояла на своём, грозя в противном случае отменить свадьбу. Как вы знаете, сэр Колин женился на вашей матушке из-за её приданого, и он уступил ей. Никто на церемонии не придал этому большого значения, но сейчас, мне кажется, именно этот случай наводит вашего батюшку на мысли, что тем самым он пошёл против воли самого Господа.

- Какие же слова матушка просила изменить?

- «Пока смерть не разлучит нас». Не знаю уж, была ли она так влюблена, что не представляла себе жизнь без сэра Колина, но она посчитала, что в доказательство своей и его верности лучше будет использовать слово «вечно».

- И что ж из того? – удивился я. – Насколько я знаю, священники не препятствуют незначительным изменениям в клятве.

- Вот и я говорю, всё это суеверия.

- Но, видимо, не для моего отца, - пробормотал я. – Отчего-то он думает, что тем самым проклял себя, и теперь матушка пришла за ним, требуя…

Договорить я не успел. Слова мои прервал крик, страшнее которого я не слышал никогда в своей жизни. Он пронзал саму душу, вызывая дикий ужас, будто кричащий испытывал всю возможную боль, которую только способен выдержать. Должно быть такими звуками полнится ад, но доносился он из того крыла, где находилась спальня моего отца. Признаться, я мешкал броситься туда сию же секунду, так как был напуган до смерти. Мне было страшно двинуться с места и более того, я был в совершеннейшем ужасе от осознания того, что могу увидеть.

И всё же на слабеющих ногах я дошёл до нужной двери и осторожно приоткрыл её. К моему облегчению, я не увидел перед собой ни призрака, ни чудовища. Комната была в том же состоянии покоя, какой я её и оставил. Но зайдя внутрь, я замер на пороге. Отец лежал на кровати, словно сломанная кукла: глаза широко раскрыты, рот разинут в оскале, спина выгнута, а пальцы скрючены, словно его настиг приступ падучей. Он был недвижим и не подавал признаков жизни. Я бросился к нему в попытке помочь, но всё было тщетно – отец был мёртв и, более того, холоден, как лёд.

Следом в комнату зашла миссис Джонсон и, поняв всё без слов, стала причитать. Пока она оплакивала моего отца, я опустился в кресло, не в силах поверить в то, что случилось непоправимое, а главное, неизбежное. То, чего так опасался батюшка, произошло в самом деле. Но виноват ли в том привидевшийся ему призрак или всё же роковая судьба сыграла свою роль? Я не мог поверить в первое предположение, так как всегда обладал пытливым и рациональным умом, отвергая суеверия и обскурантизм. Однако же в мысли мои проникло нечто, противоречащее моим убеждениям, от которых холодок пошёл по шее. Но не только сомнения послужили причиной, я и правду чувствовал некий холод, пробирающий до костей. Обернувшись, я увидел, как колышутся задвинутые гардины. С опаской я привстал, отодвинул ткань и обнаружил, что ставни были открыты настежь. Ливень успел вымочить подоконник, но вот что было странным – вода не просто покрывала его, она приобрела форму человеческих стоп, и их довольно чёткий след вёл к постели отца…

Я пытался отрицать увиденное, но раз за разом возвращаюсь к мысли, что призрак, что показался мне в свете молнии, существовал на самом деле и он пришёл за данным ему обещанием, забрав душу моего отца в вечность.

9 ноября 1847

Только я лишился дорого человека и простился с ним, как новое горе постигло меня. Утром седьмого числа я получил письмо от моего поверенного с известием о кончине моей жены Элизабет. Она скончалась в приступе родовой горячки, давая жизнь нашему первенцу. Увы, ребёнок, как и моя дражайшая супруга, не выжил. Меня не покидает мысль, что будь я рядом с ней в этот миг, всё могло бы кончиться иначе, и она была бы жива. Уезжая, я оставлял её с лёгкой душой, зная, что роды должны начаться не ранее декабря, но, увы, ребёнок решил появиться на свет раньше, что и решило их участь.

Я совершенно сломлен и опустошён. Родные мне люди покинули этот мир - жутко осознать этот факт! - в один день, 31 октября, ровно через год, как покинула нас моя матушка. Какое чудовищное совпадение, заставляющее задуматься над моею судьбой. Решена ли уже моя участь? Предначертано ли погибнуть в обстоятельствах, которых так боялся мой отец?

Я прокручиваю в голове его мольбу ко мне не давать обречённых клятв, и это мучает меня. С дрожью я осознаю, что дал ему обещание слишком поздно, ведь моя дорогая Элизабет посчитала романтичным немного изменить и наши свадебные клятвы, а я не стал её отговаривать. Всё то же слово «вечно», казавшееся мне ранее верхом преданности и любви, теперь вызывало непроизвольную дрожь.

Что там, за горизонтом смерти? Какая вечность ждёт меня на той стороне? И когда мне ожидать моего личного призрака, который заберёт меня с собой?