Вечность

Ленинград замер, храня молчание. Он спит. В небе, закрытом серыми, бледно-желтыми тучами, раздается гул самолетов, как коршунов, выслеживающих добычу. Через эти небесные комки грязи без того тусклое солнце режет глаза. Поднимать голову приходилось редко, а если и получалось, то крайне тяжело. Шел снег. Он крупными хлопьями оседал на заледенелых дорогах, фонарных столбах, на уже давно вставшем транспорте. Пушистыми кусочками зима застилает город белоснежным покрывалом. Улица пуста: лишь изредка можно увидеть людей, настоящих скелетов в зимней истрепанной одежде, согнувшихся напополам, - они такие же белые, как снег. Холодные. Падая на лицо, оголенные руки, залезая в глаза, снег не тает. Жители города с ним одной температуры. Ленинград застыл, став снежинкой: замерз водопровод, не стало отопления, транспорта, урожая. Но надежда есть. Теплится.

Железная ручка ведра болезненно впивается в кожу через варежку под тяжестью находящегося там утрамбованного свежего снега. Хрупкая Лена, укутанная в старую отцовскую шинель, чуть наклоняется вперед, неся два ведра: они не могли быть тяжелыми – просто ее руки не были в состоянии поднять их выше собственной длины. В своей семье девочка чувствовала себя старшей, как мама: пока папа добывает заветную победу на войне, она заботится о маме с младшим братом здесь. Еще никто не умер, и даже жалость к отстриженным волосам у Лены прошла: длинные белокурые локоны пришлось отстричь из-за невозможности как следует ухаживать за ними. Но волосы ничто по сравнению с человеческой жизнью – так она успокаивала себя, каждый раз проводя по голове ладонью. Чувство голода было страшнее: оно затмевало всякую разумную мысль, превращаясь в один сплошной кошмар.

Рядом с Леной маленькими шажочками семенит ее младший брат, Стас, двумя руками неся ведро со снегом перед собой. Шестилетнему мальчику валенки были большими – их отдала соседка, сын которой погиб от снаряда. Он был старше Стаса на пару лет. Лена краем глаза наблюдает за ним: сопротивляясь холодному воздуху и надувая щеки, он старается поднять руки выше, чтобы ведро не касалось снежной поверхности.

- Надорвешься, - девочка поворачивает к нему голову. – Неси нормально. Как можешь.

- Я еще твои донесу! – Стас улыбается и Лена замечает потерю молочных зубов в нижнем ряду: всего двух не хватает. У них с мамой тоже выпадают. – Тебе очень тяжело? – его светлые зеленые глаза оказывают сочувствие. Лена очень любила эти оживленные пуговки.

- Папе тяжелее, - она невзначай вспоминает, замолкая. Память о горячо любимом отце и тоска по нему были сильнее всякого голода.

- А помнишь…- Стас уже опускает руки, таща ведро по снегу. Мальчик заинтересован разговорами о «тогдашнем», - …помнишь, папа показывал фотографию. Он там такой красивый, в форме и фуражке…этот…- морща покрасневший нос, мальчик старательно вспоминает. - …летчик-исыпатель!

- Испытатель – испытывает. Помню, хорошая была, - уголки губ невольно тянутся вверх. – А помнишь, мы все вместе на речку ходили, ты какую-то рыбешку поймал, маленькую совсем?

- Такой вкусный ужин был потом! – темные короткие кудрявые волосы выбиваются из-под шапки. Лена ставит ведра, заправляя волосы брата обратно под шапку.

- Только папа выпустил ее, она же еще вырасти должна. Вместо твоей рыбки купил обычную, чтобы ты не обижался, - улыбка девочки становится по-доброму насмешливой. – А какой праздник был!

Глаза Стаса поползли на лоб, его рот открылся, чтобы сказать что-то, но затем закрылся, и мальчик выдавил из себя смущенный смех.

- А я думал, чего она так выросла…

Звонкий хохот тревожит улицу. Он продолжался недолго, несколько секунд, но был таким искренним и счастливым. Вот чего так не хватало все это время – этой беспричинной радости и улыбки до ушей. Лена берет ведра в руки, уже не ощущая особенной тяжести, один лишь холод, от которого немеют пальцы на руках и ногах. Дальше они идут вдоль улицы в молчании, и каждый думает о своем. До дома осталось совсем немного, этим и удобно было жить в этом полуразрушенном здании: до любого места рукой подать. А Лена помнит его совсем другим: опустевший сейчас дворик раньше был наполнен детьми, их громкими восторгами и звуками игр, пока вечером из окон не начнут кричать матери, чтобы шли домой на ужин. Под снегом, может быть, до сих пор сохранились нарисованные мелками классики и цветы. В квартирках всегда горел свет, можно было наблюдать за соседями и мигать свечой в знак приветствия – кто-нибудь бы да откликнулся.

- Лена…- брат вырывает девочку из приятного чувства ностальгии. Лена поворачивается в ту же сторону, что и Стас, - к стене соседнего дома. Она ободранная, вся в крупных трещинах, кое-где проглядывает кирпич, однако раньше эту стену разрисовывали жители дома перед началом лета, создавая себе настроение. Приглядевшись, Лена замечает фигуру в темных одеждах, сидящую у стены: она в смирении сложила руки на коленях, понурила голову – ее уже присыпало снегом. Старая дубленка в заплатках, но сама одежда уже не просто ткань – колтуны. Это женщина, она выглядела живой, просто спящей крепким сном под снежным одеялом.

- Иди вперед, - Лена вновь ставит ведра, подталкивая Стаса в плечо. – Я разбужу ее.

Сложно объяснить младшему брату, что значит смерть. Такой чувствительный, чистый душой ребенок сейчас не должен знать это страшное слово. Война заставила еще совсем маленьких детей постареть на несколько десятков лет. Лена не могла пошевелиться: она прислушивалась к шагам уходящего Стаса. Закоченевшие ноги теперь с еще большим трудом вынуждены подступать к мертвой женщине. Страшно. Девочка избегает смотреть ей в лицо: наверняка оно такое же изможденное, как у живых людей. «Отмучилась», - это слово даже не может сорваться с губ, оно лишь проносится в мыслях. Взгляд падает на валенки – Лена вспоминает маму, вынужденную носить свои старые с дыркой, случайно прожженной угольком. Разные чувства схлестнулись внутри нее: желание помочь матери, работающей даже по ночам, и страх снять с умершего человека валенки. Это кража? Обокрасть труп ради обеспечения комфорта близких – способна ли она на это?

Стремительно развернувшись и с особой легкостью схватив ведра, девочка помчалась. Так быстро, чтобы слезы не застилали глаза, чтобы не чувствовать стыда и леденящий кровь ужас от того, что она могла бы переступить свои сложившиеся убеждения. Как бы на ее месте поступил папа? Позволил бы такой мысли прокрасться в уголки разума и внезапно выскочить? Стало еще холоднее: тепло от печки-буржуйки не сможет разморозить ее внутренний холод.

Дверь в парадную их дома давно отсутствовала. Чтобы добежать до второго этажа, необходимо было преодолеть семь ступенек – раньше их было двенадцать, но остальные стали жертвами снарядов. Лена всегда боялась перепрыгивать через две ступеньки сразу, особенно если заняты обе руки и нет возможности дотянуться до перил. Однако девочка преодолела их без усилий, несмотря на голод и усталость, – страх был сильнее. Пройдя первый этаж в три ступеньки, остальные четыре она поднималась медленно, глотая ртом воздух – в такие моменты его будто бы не хватало. Второй этаж представлял собой длинный коридор с несколькими квартирами – обычная коммуналка, в которой еще есть живые люди. Верхние этажи опустели полностью – остались только второй и первый. Ковер в коридоре покрыт вкраплениями инея, все квартирки наглухо заперты – разные люди ходят.

В самом конце коридора, куда не мог добраться свет, находилась их квартира. На этаже все так перемешалось, что девочка с трудом могла запоминать встречающихся соседей: в основном это уставшие женщины и изможденные старушки, которые вяло здоровались, с трудом шевеля синими губами. Ленинград с каждым днем становился похожим на город мертвых, а оставался таким же любимым. Лена и Стас дали обещание: как только война закончится, они вдвоем помогут восстановить город – так хотелось вернуть красочные парки, большие магазины с огоньками, сделать дома такими же уютными, как раньше.

Вглядываясь в темноту, девочка замечает Стаса в компании с незнакомым мужчиной около двери их квартиры. Когда она подходит ближе, с трудом узнает в мужчине соседа дядю Вову. Стас по сравнению с ним казался крошечным.

Дядю Вову знал весь двор: его добродушный нрав и скромная улыбка никаким образом не могли внушить доверие – все из-за отсутствия правого глаза. На его месте красовался неприятный рубец, вызывающий у детей страх. Взрослые понимали мужчину: он получил травму на производстве, из-за которой ему дали инвалидность. Дядя Вова дружил со всеми соседями, а вскоре завладел и вниманием местных детишек – он мастерил для дворика различных видов качели, карусели, беседки и песочницы. Красили всем двором. В благодарность родители угощали мужчину домашними вкусностями: семьи у него не было, поэтому общение с соседями берегло его от острого чувства одиночества. Во время начала войны его не приняли на фронт, оставив в Ленинграде, – тогда дядя Вова вновь вернулся за станок. Зрение ухудшалось с каждым днем. С начала осени Лена дядю Вову больше не видела.

Мужчина осунулся: его шея вытягивалась вниз, а голова всегда находилась в опущенном положении. Когда-то жилистые рукиисхудали, кожа на них обвисла и потрескалась. Одежда превратилась в грязный мешок из лохмотий. Лицо не скрывает последствия отсутствия витаминов: выпавшие зубы, потрескавшиеся уголки губ, серая кожа и впавший глаз, сверкающий нездоровым блеском – все это складывалось в выражение безумия. Кажется, от голода дядя Вова вовсе не осознавал, что происходит вокруг него. Опираясь рукой на дверь соседней квартиры, дядя Вова сиплым голосом ласково спрашивал Стаса:

- А ты в какой квартирке живешь? – мужчина вовсе не узнавал брата Лены. Наверняка и ее саму не узнает. Дядя Вова принюхивался – от Стаса исходило детское тепло, что для него – запах свежего мяса. Стас съеживается под сверлящим взглядом мужчины, вцепившись в ведро до побеления костяшек пальцев. Из одного состояния страха Лена переходит в другое: это страх за жизнь брата.

- Здравствуйте! – как можно громче выпаливает она, подходя к Стасу. Дядя Вова заторможенно поднимает голову, мутный взгляд выслеживает Лену, со спешкой затаскивающую младшего брата в квартиру. До ломоты в костях она быстро ставит ведра на пол, тут же закрываясь на все возможные замки. Теперь Лена точно знает, кто робко стучится к ним в дверь по ночам.

- Это был дядя Вова? – дрожь в голосе мальчика вызывает острое сочувствие. Лена последний раз оглядывается на дверь.

- Нет. Какой-то другой дядя, - присаживаясь перед братом, девочка стаскивает с него валенки, сбивая с них снег. – Тоня! Мы принесли снег!

Квартирка в две комнаты казалась пустой – в ней почти не осталось мебели, только два матрасика, стол и стульчик – самое необходимое. Стены теперь голые – пришлось снять все обои и сложить в уголке на крайний случай, когда совсем станет нечего есть. Спасает от холода печка-буржуйка и маленький чайничек, об который удобно греть руки. За печкой на кухне мама хранит запасы какой-то сушеной травы для супов – свою долю хлеба она понемногу откладывает туда же. Крысы давно не беспокоят: они все подохли от голода. На столе одиноко лежит спичечный коробок, в который Стас складывает хлебные крошки. Печку скоро будет нечем топить – остались только письма, которые присылали родные до блокады.

В прихожую заходит высокая девушка: грязная рыжая гулька на ее голове растрепалась после сна, поблекшие голубые глаза распахнуты, уголки тонких губ тянутся в приятной улыбке. Тоня была их соседкой с третьего этажа – как только началась бомбежка, семья приютила ее к себе. Девушке шел двадцать четвертый год: она уже вышла замуж, как сама рассказывала, «от любви с первого взгляда». Два года назад она родила сына – здоровенького мальчика Юру. Через год мужа забрали на войну. Девочка много раз слышала эту историю – мама поручила Тоне присматривать за Стасом и Леной. Два месяца назад пришло известие – муж девушки погиб в тылу врага. Лена много раз спрашивала про отца: не писал ли он чего? Мама молчала или отнекивалась, белея как полотно.

- Проходите, - от ее рук пахнет хвоей. На обед Тоня кипятила воду в чайничке, добавляла хвоинки, собранные до зимы. И для Лены, и для Стаса отвар был противной жижей, дававшей хоть какие-то витамины. Легче от него не становилось, разве что теплее в пустом желудке. – Стасенька, после обеда займемся грамотой.

Несмотря на блокадное кольцо, голод и бомбежки, нужно было учиться. Тоня обучала Стаса азбуке и чтению. Занятия по чтению вскоре пришлось прекратить, когда были брошены в топку все книги в квартире. Стас и Лена затаскивают ведра на кухню: девочка садится на стульчик и усаживает брата на колени. Тоня разливает по железным кружкам кипяток с хвоей – мутная вода вызывала радость, а о большем и мечтать было сложно. Стас морщится, беря кружку в руки. Принюхивается уже не первый раз, надеясь, что станет вкуснее. Но запах лекарств не привлекает ни одного ребенка, особенно если нет сладости вприкуску. Мальчик не был привередливым – детская натура брала свое. Лена вспоминала, как однажды в воскресный вечер к ним постучалась соседка: она принесла на деревянной дощечке мясные котлеты. Мама выпроводила ее за дверь, чуть ли не проклиная вслед. Брат громко рыдал: «Дай-дай-дай-дай!» - он долго обижался на маму. Почему она не взяла котлеты? Неужели приятнее есть всякую траву и обои? Тогда мама усадила сына к себе на колени, ласково целуя его в макушку сухими губами. Она объяснила, что эти котлеты были сделаны из человеческого мяса. С тех пор мальчик больше не задавал вопросы.

Тоня проделывает свой ежедневный маршрут: подходит к матрасу, берет в руки детскую простынку. Она принадлежала маленькому Юре – от недостатка еды он практически не рос, а в последние месяцы не кричал вовсе. Девушка старалась не замечать этого почти несколько недель, поправляя края простынки и оставляя на лбу маленького Юры поцелуи. Отдать ребенка смогла только в руки маме, ставшей ей уже как родной. Затем она поднимает матрас, достает стопку писем: они и от отца Лены и Стаса, и от погибшего мужа. «Антонина Сергеевна», - иногда она бормотала с неестественной застывшей улыбкой на лице. Тоня не любила, когда ее называют полным именем с отчеством. А муж звал ее только так.

Подходя к столу, девушка кладет письма перед детьми. Стас внезапно оживляется, беря письмо с самого верха стопки – оно совсем чуть-чуть помято, виден размашистый мелкий почерк, а в самом углу листка нарисован самолет. Мама рассказывала, в молодости их отец тоже писал ей письма, подрисовывая в углу самолет. Стас уже не просит Лену перечитать письмо в сотый раз, переворачивая его на чистую сторону.

- Я хочу написать слово, - заявляет мальчик, протягивая к Тоне маленькую ладошку. – Можно угольком?

- Какое слово? – девушка в недоумении переглядывается с Леной, и та только пожимает плечами. Если бы она знала, что задумал брат, сказала бы сразу. И видя столь увлеченный огонек в его глазах, хочется безотказно исполнить его просьбу. Тоня присаживается на уголок стола, прижимая простынку к груди. На подоконнике лежит уголек от недавно сожженного стульчика. Передав его в ладонь Стаса, девушка склонилась над ним. Лена уложила подбородок на маленькое плечико.

- Вечность, - больше не отвечая ни на один вопрос, почему это слово, откуда мальчик взял его, с каким посылом пишет его, он принялся с высунутым языком выводить буквы: пузатая «В», слишком маленькая «е», слитые воедино «ч» и «н», «о» колесиком, а «с», «т», «ь» постарался изобразить на отцовский манер – размашисто, мелко, с разворотом. Сведенные к переносице брови возвращаются в прежнее положение, довольная улыбка озаряет детское личико, вслед за ним улыбаются и Лена с Тоней.

- Мы с мамой стояли в очереди за хлебушком, а там бабушка была. Она получила свой хлебушек, так обнимала его и повторяла: «Вечность». Плакала…- пониженным тоном поясняет мальчик. – Я хочу, чтобы никто больше не плакал...и чтобы хлебушка было много.

Лена сглатывает образовавшийся горький комок в горле, поднимает к потолку влажные глаза. Она будет молиться каждую минуту: утром, днем, вечером и перед сном, лишь бы эти поистине святые слова сбылись. Со стороны Тони слышится утробно-воющий звук – она плачет в простынку, прикрывая это горьким смехом. Ее хрупкие плечи потрясываются, спина горбится, покрасневшие от слез глаза выдают загоревшуюся надежду. Когда мама вернется со смены, они сделают все, чтобы заразить ее этим пламенным чувством.

Стас складывает отцовское письмо вдвое, отгибая края и пальцем разглаживая заломы бумаги. Когда получается небольшой аккуратный самолетик, Лена помогает брату взобраться на подоконник, Тоня приоткрывает оконную раму. Бумажный самолетик отправляется в снегопад из окна. Сильные порывы ветра перекидывают его из стороны в сторону, он отлетает далеко под ликующие крики детей. Почти сразу его сбивают крупные комки снегопада. Он делает последний рывок и несется к земле стрелой, вонзаясь в сугроб. Но это не портит всеобщего ликования. Стас даже берет железную кружку, крупным глотком отпивая отвар из хвои. Морщится, поджимает губы. Выдавливает улыбку.

- Вечность.