Вечный дозор

Пять лет. Шестьдесят месяцев. Две тысячи восемь дней. Именно столько в ожидании Элиас Ворн провёл в комнате без окон. Он отсчитывал время не по календарю, а по ритму собственного сердца, по медленному, почти незаметному оседанию пылинок на лакированной поверхности стола и по призрачному ощущению того, как его молодость беззвучно утекает в песок.

Комната была идеальным кубом: три на три метра. Свет исходил от матовых панелей на потолке, которые никогда не меняли интенсивность, никогда не мигали. Воздух был стерильным, лишённым запахов, с постоянной температурой ровно в двадцать один градус по Цельсию. Ни жарко, ни холодно. Ни дискомфорта, ни удовольствия. Только нейтралитет, возведённый в абсолют.

В центре комнаты стоял единственный предмет мебели — тяжёлый дубовый стол, тёмное пятно в этом море безупречной белизны стен. На столе — телефон. Старинный, из чёрного бакелита, с диском для набора номера и массивной трубкой, лежащей на рычагах. Шнур, толстый и витой, словно кишечник какого-то механического зверя. Он почти обвил весь стол, будто пожирая, но его конец терялся в отверстии в полу. Этот телефон был божеством этой крошечной вселенной, её центром и единственной целью. И за пять лет он ни разу не издал ни звука.

Элиас сидел в своём кресле с высокой спинкой, также единственном в комнате. Оно не было ни удобным и неудобным. Оно просто было. Как и все здесь. Его взгляд, замутнённый годами монотонности, блуждал по знакомым до мельчайших царапин узорам древесины стола. Он знал каждую пору, каждую микротрещинку на лаковом покрытии. Он мог с закрытыми глазами нарисовать телефон во всех его деталях: изящный изгиб трубки, тусклый блеск диска, крошечные буквы и цифры под вращающимся диском.

Его жизнь делилась на два отрезка: «до» и «после». «До» — это была обычная, серая жизнь офисного клерка, тонущего в долгах и безысходности. Бесконечные счета, ипотека, кричащий телевизор в пустой квартире, лицо жены, искаженное разочарованием, за мгновение до того, как она хлопнула за собой дверью навсегда. Элиас был человеком-невидимкой, песчинкой в миллиадах таких же песчинок.

А потом пришло «после». Письмо на дорогой бумаге, без обратного адреса. Встреча в затемнённом кабинете ресторана с человеком в безупречном костюме, чьё лицо не имело ни единой выразительной черты. Контракт. Невероятный, абсурдный, пахнущий мистификацией. Один миллион долларов в год. Единственная обязанность — находиться в указанной комнате с девяти утра до шести вечера, с понедельника по понедельник. И ждать звонка по этому телефону. Никаких других задач. Никаких контактов с внешним миром. Полная изоляция на время рабочего дня.

Он подписал, не раздумывая. Какие могли быть сомнения? Это был билет из адской части его прежней жизни. Он списал предложение на какую-то безумную форму благотворительности или на эксперимент чудаковатого миллиардера. Его не волновали причины. Его волновал только результат — финансовое спасение.

Первые месяцы были почти райскими. Тишина. Покой. Никто не требовал, не упрекал, не стоял над душой. Он приносил с собой книги, блокноты. Читал запоем, писал стихи, которые не писал со времен университета, размышлял. Он чувствовал себя оплачиваемым философом, затворником по собственной воле. Миллион в год за возможность побыть наедине с собой? Это была не работа, а мечта.

Но год сменился вторым. Тишина, которую он так любил, начала менять свою природу. Она стала густой, тяжёлой, физически ощутимой и невыносимой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя их ловить несуществующие шумы. Он начал слышать собственное кровообращение, скрип костей, когда он поворачивал голову. Книги перестали увлекать. Слова расплывались перед глазами, теряя смысл. Собственные мысли начали ходить по кругу, становясь навязчивыми и бесплодными.

К третьему году он израсходовал все внутренние ресурсы. Он знал каждую свою мысль, каждую фантазию. Он изучил самого себя до дна, и на этом дне не оказалось ничего, кроме пустоты. Он начал играть с тенью, отбрасываемой его телом на стену. Он разговаривал сам с собой, сначала шёпотом, потом вслух, задавая вопросы и сам же на них отвечая разными голосами. Иногда ему казалось, что второй голос отвечает не сразу, а с паузой, будто кто-то другой в комнате обдумывал его реплику.

Телефон стал для него объектом ненависти и поклонения одновременно. Он часами мог смотреть на него, мысленно приказывая зазвонить. Он представлял, каким будет звук — резким, пронзительным, невыносимым после такой тишины. Он боялся этого звука и в то же время жаждал его, как утопающий жаждет глотка воздуха. Этот чёрный безмолвный инструмент был и тюремщиком, и потенциальным освободителем.

На четвёртом году начались галлюцинации. Краем глаза он ловил движение в углу комнаты. Слышал далекий, приглушённый детский смех. Иногда ему чудился запах — то миндаля, то озона после грозы, то пригорклый, тошнотворный запах тления. Он стучал по стенам, но они были глухими, монолитными, не оставляя надежды на ответный стук извне. Еду и воду ему оставляли в специальном шлюзе, который открывался ровно в час дня. Это был его единственный контакт с невидимым миром за пределами комнаты на рабочее время. Иногда ему казалось, что за дверью шлюза кто-то задерживается на секунду дольше необходимого, и он слышал тихое, прерывистое дыхание.

Пятый год стал агонией. Время потеряло свою линейность. Оно сжималось и растягивалось, текло вспять и застывало. Он мог просидеть несколько часов, уставившись в одну точку, не думая абсолютно ни о чём, его сознание превращалось в белое, беззвучное пространство, идентичное комнате. Его личность размывалась. Временами он забывал собственное имя. Временами ему казалось, что он — это комната, а комната — это он. Единственным якорем, связывающим его с реальностью, был этот проклятый телефон. Он был единственным объектом, чьё существование не подвергалось сомнению.

И вот, сегодня. Обычный день, ничем не отличавшийся от предыдущих сотен дней. Элиас механически перебирал пальцами край стола, его взгляд был пустым. Он давно перестал приносить книги, которые приносили ему в комнату отдыха. Он просто сидел. Существовал. Был частью мебели в этой белой, беззвучной клетке.

И вдруг.

Он не сразу осознал, что произошло. Звук был настолько чуждым, настолько невероятным, что его мозг отказался его обрабатывать. Сначала это была просто вибрация. Лёгкий, едва уловимый гул, исходящий от стола. Потом он оформился во что-то конкретное.

Тррр-рр-рр…

Элиас замер. Весь мир сжался до размеров чёрного бакелитового аппарата. Кровь застыла в жилах. Он не дышал.

Тррр-рр-рр…

Это был не резкий, оглушительный звонок, которого он так боялся. Звонок был старомодным, настойчивым, но приглушённым, словно доносящимся из-за толстой стеклянной стены. Он был мягким, почти бархатным, но от этого не менее жутким.

Пять лет молчания. Шестьдесят месяцев ожидания. Две тысячи восемь дней изнурительного существования. И вот оно.

Элиас медленно, очень медленно поднял голову. Его суставы скрипели, протестуя против движения. Он смотрел на телефон, не веря своим глазам и ушам. Ему казалось, что это ещё одна галлюцинация, самая жестокая из всех.

Тррр-рр-рр…

Нет. Это было реально. Телефон звонил. Вибрация передавалась по столу к его кончикам пальцев, холодная и неумолимая.

Что ему делать? Контракт был прост: сидеть и ждать звонка. О том, что делать, когда он раздастся, не было ни слова. Ни инструкций, ни сценариев. Только ожидание.

Его первым порывом было сорвать трубку. Рука сама потянулась вперёд, но он заставил её остановиться в сантиметре от чёрного пластика. Паника, холодная и острая, как лезвие ножа, впилась ему в горло. А что, если это ошибка? Сбой в системе? А что, если, как только он снимет трубку, случится что-то необратимое? Его работа, его миллионы, его единственная цель существования — всё это закончится в тот миг, когда он ответит на звонок.

Но как не ответить? Пять лет его жизни были принесены в жертву этому моменту. Не ответить — значило обесценить все эти годы, всё это безумие. Это было бы высшей формой предательства по отношению к самому себе.

Тррр-рр-рр…

Звонок был настойчивым. Он не стихал, не сбивался с ритма. Он звучал с механическим совершенством, которое сводило с ума.

Элиас сглотнул. Горло было сухим, как пыль. Он выдохнул, и его дыхание вырвалось белым облачком в прохладном воздухе комнаты. Почему стало холодно? Он посмотрел на панель термостата, встроенную в стену. Столбик показывал ровно двадцать один. Но ему было холодно. Ледяной холод исходил от телефона.

Он собрал всю свою волю. Его пальцы, дрожа, обхватили гладкую, холодную трубку. Вес её был неожиданным, почти невыносимым. Он почувствовал, как под его ладонью шевельнулось что-то маленькое и скользкое, но это было лишь игрой воспалённого воображения.

Он поднёс трубку к уху.

Тишина.

Не та знакомая тишина комнаты, а другая — густая, тяжёлая, наполненная гулом пустоты. Тишина заброшенного колодца или открытого космоса.

— Алло? — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым от многолетнего неиспользования.

Тишина в ответной трубке длилась ещё несколько секунд, которые показались вечностью. Потом послышался слабый, едва уловимый звук. Как будто кто-то на другом конце провода тоже поднёс трубку к уху и тихо, очень тихо выдохнул.

— Алло? — снова сказал Элиас, уже громче. — Кто это?

Снова тишина, но теперь она была иной. Она была внимающей. Он чувствовал это. Кто-то или что-то слушало его.

И тогда голос заговорил. Это был не человеческий голос. Он был собран из обрывков, из шорохов, из скрипов. Он звучал так, словно его пропустили через измельчитель и склеили обратно в случайном порядке. В нём были слышны щелчки, шипение и что-то похожее на далёкие крики чаек.

— Кон… тракт… ис… полнен… — прошипел голос. Каждое слово давалось ему с усилием, словно существо на другом конце провода училось говорить в этот самый момент.

Элиас сжал трубку так, что кости на его пальцах побелели.

—Что? Какой контракт? Кто вы? Что это значит?

— Ты… при… нял… пла… тёж… — голос был лишён интонации. Это был голос-машина, голос-труп. — Те… перь… ис… пол… ни… сво… ю… часть.

— Какую часть? О чём вы? — Элиас почувствовал, как его охватывает истерика. — Я пять лет сидел здесь! Я исполнил свою часть! Я ждал!

— Ожи… да… ниe… — голос сделал паузу, и в трубке послышался звук, похожий на причмокивание, — это… пред…ло…же…ниe… Те… перь… на… ста… ло… ис… пол… не… ниe.

— Исполнение чего? — крикнул Элиас. — Скажите, чёрт побери!

— От…крой… те… дверь… — прошипел голос.

Элиас замер. Дверь? Какая дверь? Входная дверь в другую комнату, не его обитель отдыха после рабочего дня, была всегда заперта с внешней стороны. У него не было ни ключей, ни возможности её открыть.

— Какая дверь? — спросил он, и его голос снова сорвался на шепот.

— Ту… ко… то… рую… ты… при… нёс… с со… бой…

И тут связь прервалась. В трубке послышались короткие гудки. Монотонные, безжизненные.

Элиас медленно опустил трубку на рычаги. Его рука тряслась. Он сидел, уставившись в пространство перед собой, пытаясь осмыслить сказанное. «Дверь, которую ты принёс с собой». Что это могло значить? Он не приносил с собой никаких дверей. Только себя. Свою одежду. Свои мысли.

Он провёл ладонью по лицу. Кожа была влажной и холодной. Он чувствовал себя так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Комната, такая знакомая и предсказуемая, вдруг стала чужой, враждебной. Белые стены казались теперь не чистым листом, а стенами сумасшедшего дома. Безупречный свет резал глаза.

«Дверь, которую ты принёс с собой».

Внезапно его взгляд упал на его собственные руки, лежащие на столе. А потом на тень, которую они отбрасывали. Тень была неестественно густой, чёрной, как смоль. И она лежала не так, как должна была. Источник света был прямо над головой, тень должна была быть компактной, прямо под руками. Но эта тень растянулась, поползла по столу, достигла телефона и поползла дальше, к краю стола, а потом на стену.

Элиас медленно поднял глаза на стену напротив.

Его тень на белой поверхности не была силуэтом человека, сидящего в кресле. Она изменила форму. Теперь это был высокий, узкий прямоугольник с аркой в верхней части. Это была тень двери.

Он в ужасе отпрянул, прижавшись к спинке кресла. Он зажмурился, потом снова открыл глаза. Тень-дверь всё ещё была там. Она не исчезала. Она казалась более плотной, более реальной, чем сама стена.

«Ту, которую ты принёс с собой».

Это была его тень. Его собственная тень стала дверью. Дверью куда?

Он встал, но его ноги практически подкосились от бессилия. Он подошёл к стене, протянул руку, чтобы коснуться тени. Его пальцы встретили холодную, гладкую поверхность стены. Но там, где была тень, стена была ледяной. Буквально. Иней выступил на белой краске под его прикосновением.

Он отдёрнул руку. Это было невозможно. Этого не могло быть. Галлюцинации. Да, это были галлюцинации. Пять лет изоляции свели его с ума. Телефонный звонок был кульминацией, финальным аккордом его помешательства.

Он засмеялся. Сначала тихо, потом всё громче, истерично, пока слёзы не потекли по его щекам. Конечно! Он сошёл с ума. В этом и был весь эксперимент. Посмотреть, как долго человек может продержаться в таких условиях. А этот звонок… это был просто триггер, спусковой крючок.

Его смех стих. Он вытер лицо. Если он сошёл с ума, то что с того? Он всё ещё был здесь. И тень-дверь всё ещё была на стене. Она не исчезала. Более того, она, казалось, стала ещё чётче. Теперь он мог разглядеть на ней детали: филенки, ручку — старую, бронзовую, в виде стилизованной звериной головы с кольцом в пасти.

Он подошёл ближе. Холод, исходивший от двери, был теперь ощутим на расстоянии. Воздух перед ней колыхался, как над раскалённым асфальтом, только это была волна холода.

Любопытство — древний, неистребимый инстинкт — начало пересиливать страх. Что, если это не галлюцинация? Что, если это и есть та самая «часть», которую он должен исполнить? Открыть дверь.

Он протянул руку к бронзовой ручке. Его пальцы почти онемели от холода. Он сжал холодный металл. Ручка была на удивление материальной, твердой. Он почувствовал под пальцами резьбу, неровности металла.

Он глубоко вдохнул и повернул.

Раздался тихий, скрипучий звук. Дверь, которая была лишь тенью, поддалась и открылась внутрь, в стену, которая не должна была иметь глубины. За ней была не тьма, а туман. Густой, молочно-белый, мерцающий туман. Он стелился по полу комнаты, принося с собой запах — запах влажной земли, старого дерева и чего-то еще… чего-то спёртого и гнилостного, как запах давно забытого подвала.

Элиас стоял на пороге, заглядывая внутрь. Он ничего не видел, кроме этого сияющего тумана. Он обернулся. Комната была всё такой же. Стол, телефон, кресло. Его якорь. Его тюрьма. Его дом.

Голос в телефоне сказал: «Исполнение».

Что это значило? Он должен был войти?

Мысль о том, чтобы шагнуть в эту непонятную белизну, была ужасающей. Но мысль о том, чтобы остаться в этой комнате навсегда, теперь, когда дверь открыта, была ещё страшнее. По крайней мере, это было что-то новое. Перемена. После пяти лет застоя сама идея перемен, даже смертельно опасных, была опьяняющей.

Он сделал шаг вперёд.

Холод охватил его с ног до головы, пронизал насквозь. Это был не просто физический холод. Это был холод забвения, холод пустоты. Он сделал ещё один шаг, и туман сомкнулся за его спиной. Элиас оглянулся, но двери уже не было. Только бесконечная, молочно-белая пелена.

Он шёл вперед. Сколько времени? Он не мог сказать. Время здесь не имело смысла. Пространство — тоже. Он не чувствовал под ногами земли. Он просто парил в белизне.

И тут туман начал редеть. Он стал видеть очертания. Сначала неясные, потом всё более чёткие. Он стоял в коридоре. Длинном, тёмном, со стенами обитыми потрескавшейся кожей тёмно-бордового цвета. С потолка свисали люстры, сделанные из спинных хребтов неведомых существ, с мерцающими свечами, вставленными в глазницы черепов. Воздух был густым и спёртым, пахнущим ладаном и разложением.

Это было не похоже ни на что, что он видел раньше. Это было место за гранью человеческого понимания. И в то же время… в то же время оно казалось до жути знакомым. Как декорации из кошмара, который ты не можешь вспомнить, но который преследует тебя наяву.

Из дальнего конца коридора послышался звук. Тихий, прерывистый плач. Детский плач.

Элиас, движимый инстинктом, который он не мог объяснить, пошёл на звук. Его шаги были беззвучными на толстом ковре, сотканном из спутанных волос. Он прошёл мимо дверей, сделанных из рёбер и лопаток, скреплённых сухожилиями. За одной из них доносился звук влажного, хриплого дыхания и тихого шёпота, в котором он с ужасом узнал собственный голос, произносящий те безумные монологи, что он вёл в комнате.

Плач становился всё громче. Он шёл из-за последней двери в конце коридора. Дверь была обычной, деревянной, с простой фарфоровой ручкой. Такая несочетаемая роскошь в этом месте ужаса.

Он толкнул дверь, и она бесшумно открылась.

Комната была точной копией той, из которой он пришёл. Такие же белые стены, такой же безупречный свет. Такой же дубовый стол. И такой же телефон на нём.

Но кое-что было иным. В кресле сидел кто-то другой.

Это был человек, вернее, то, что когда-то было человеком. Он был истощен до крайней степени, его кожа была похожа на пергамент, натянутый на череп. Его глаза были закрыты. Он был неподвижен. Элиас подошёл ближе, и его охватил ужас, более глубокий, чем всё, что он испытывал до сих пор.

Это был он сам. Старый, измождённый, но это был он. Его двойник.

И тут он понял. Понял всё. Контракт. Ожидание. Исполнение.

Он был не тем, кто ждёт звонка. Он был тем, кто его совершает.

Его работа, его «исполнение», заключалась в том, чтобы стать тем самым голосом в трубке. Тем существом, которое говорит «открой дверь». Он был следующим звеном в этой бесконечной, проклятой цепи. Он должен был сесть в это кресло и ждать. Ждать, пока не придёт его время позвонить следующему несчастному, следующему Элиасу Ворну, который пять лет будет сидеть в своей белой комнате и ждать.

Он посмотрел на телефон на столе. Тот самый телефон, что стоял в его комнате. Он был здесь. Значит, его комната… она была лишь прихожей. Преддверием этого места. Чистилища, ловушки для душ.

Он отвернулся от своего двойника и вышел обратно в коридор. Дверь закрылась за ним. Он прислонился к стене, чувствуя, как его разум трещит по швам. Он не мог остаться здесь. Он не мог стать этим… этим привратником ужаса.

Он побежал. Бежал по бесконечному коридору, мимо кошмарных дверей, не разбирая дороги. Он должен был найти выход. Другую дверь. Любую.

Он свернул за угол и увидел её. Обычную, современную дверь из светлого дерева, с металлической ручкой. Она выглядела так, будто её перенесли сюда из обычного офисного здания. Луч надежды, болезненный и яркий, пронзил его.

Он схватился за ручку, повернул и толкнул дверь.

Элиас очутился в маленькой, уютной гостиной. На столе стояла лампа под абажуром, на диване лежала вязаная шаль. Из кухни доносился запах свежесваренного кофе. Это было так нормально, так знакомо, что у него перехватило дыхание.

Из кухни вышла женщина. Его жена. Такая, какой он помнил её в лучшие времена. Улыбающаяся, с живым огоньком в глазах.

— Элиас? — сказала она. — Ты вернулся. Я так ждала.

Он стоял, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Это была ещё одна ловушка? Или ему все это приснилось? Может, он никогда и не подписывал тот контракт? Может, он просто заснул на диване после тяжёлого дня?

— Что с тобой? — она подошла ближе, её лицо выражало беспокойство. — Ты как будто увидел призрака.

Она протянула руку, чтобы коснуться его щеки. Её прикосновение было тёплым, реальным.

И тут он заметил тень, которую она отбрасывала на стену. Тень была не её силуэтом. Это была та самая узкая, высокая тень-дверь с бронзовой ручкой.

Он отшатнулся с криком ужаса.

— Что? Что такое? — её лицо исказилось от испуга.

Он не мог ответить. Он смотрел на её тень. Дверь была приоткрыта. Из щели сочился тот самый молочно-белый туман.

— Нет! — закричал он. — Это не реально! Ты не реальна!

Он оттолкнул жену и бросился обратно к двери, через которую вошёл. Но дверь исчезла. На её месте была гладкая стена, оклеенная цветочными обоями.

Элиас метнулся к выходу из гостиной, в прихожую. Там была входная дверь. Он рванул её на себя.

За дверью была не улица, не лестничная клетка. За дверью была его комната. Белые стены. Дубовый стол. Телефон. И в кресле — его старый, измождённый двойник, который медленно, очень медленно повернул к нему свою голову-череп и открыл глаза. В глазницах не было зрачков. Только туман. Тот самый молочно-белый туман.

Двойник поднял костлявую руку и указал на телефон.

Тррр-рр-рр…

Телефон на столе зазвонил.

Элиас отпрянул, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, рыдая. Он был в ловушке. В аду, сшитом на заказ из обрывков его собственной жизни, его собственных кошмаров.

Он снова огляделся. Гостиная была прежней. Жены нигде не было видно. Но на диване лежала его старая, потрёпанная записная книжка. Та самая, в которую он писал стихи в первые годы заточения. Он подошёл и поднял её.

Он открыл её на случайной странице. Его почерк. Его слова. Но это были не стихи. Страница была исписана одним и тем же словом, выведенным с нажимом, рвущим бумагу.

ДВЕРЬДВЕРЬДВЕРЬДВЕРЬДВЕРЬ

Он лихорадочно перелистывал страницы. Всё то же самое. На каждой странице, на каждом сантиметре бумаги — одно и то же слово. Дверь. Иногда оно переходило в каракули, в схематичные изображения дверей, в чертежи замков.

Он швырнул блокнот прочь. Его взгляд упал на окно. За ним был солнечный день, дети играли на лужайке. Идиллия.

Он подошёл к окну и потянул за ручку, чтобы открыть его. Окно не поддавалось. Он стукнул по стеклу кулаком. Стекло было холодным и невероятно прочным. Он прижался лбом к холодной поверхности и всмотрелся вдаль.

Там, на горизонте, где должен был быть городской пейзаж, он увидел бесконечную череду окон, дверей, комнат и коридоров, уходящую в бесконечность, как отражение в двух противоположных зеркалах. Целые миры, сотканные из чужого безумия, уложенные друг в друга, как матрешки. И он был одной из них.

Он понял, что никогда не покинет этого места. Его белая комната была лишь первой, самой внешней оболочкой. Настоящая тюрьма была бесконечно больше. Она была внутри него. И она питалась его отчаянием.

Элипс медленно повернулся и посмотрел на телефон, который лежал на журнальном столике в гостиной. Обычный, современный, беспроводной. Он подошёл и взял его в руки. Он был тёплым.

Он знал, что должен сделать. Цепь должна продолжаться. Это был единственный способ сохранить хоть крупицу собственного «я», хоть призрачную цель. Совершить звонок. Передать эстафету ужаса.

Он поднёс телефон к уху. Он не набирал номер. Он просто подумал о том, чтобы позвонить. И в трубке послышались гудки.

Один. Два. Три.

На другом конце кто-то снял трубку. Послышалось тихое, настороженное дыхание.

Элиас закрыл глаза. Он собрал все свои силы, всю свою ненависть, всё своё отчаяние и прошептал в трубку тем голосом, который запомнил навсегда — тембром, собранным из обрывков, шипения и скрипов:

— Открой… дверь…

В трубке послышался резкий, испуганный вдох, а потом тишина.

Элиас опустил телефон. Он подошёл к стене в гостиной и посмотрел на свою тень. Она снова была силуэтом человека. Обычной тенью.

Но он знал. Это ненадолго. Скоро она снова изменит форму. Станет дверью. Для кого-то другого. А для него начнётся новое ожидание. Ожидание в этом новом, бесконечно расширявшимся аду.

Он сел на диван, взял в руки вязаную шаль и уставился в стену. Он сидел и ждал. Как и положено привратнику. Как и положено звенью в цепи.

А где-то в белой, безоконной комнате другой Элиас Ворн, просидевший пять лет в безмолвии, с ужасом смотрел на свою тень, которая медленно, неумолимо превращалась в дверь.