Вечный жид

Первое осознанное ощущение — ей холодно. Холод оживил, заставил раскрыть глаза, но разница была небольшая: вокруг темнота, не плоская, а объёмная, наполненная ужасом. Когда она попробовала пошевелиться, пальцы нащупали только плотную застывшую массу. Неужели её похоронили заживо? Фиру охватил животный первобытный страх, и она начала отчаянно барахтаться, биться об эту смёрзшуюся глыбу. Она даже попыталась закричать, но горло высохло и не получилось издать ни звука.

В голову пришла молитва, вбитая с детства родителями: «Слушай, Израиль, Адонай Бог наш, Бог един!». Молилась она с неистовой надеждой, которая ничего не изменила — её окружали темнота, холод, мёртвые тела. Фира снова попыталась вырваться, у неё даже получилось высвободить одну руку, но это усилие истощило все резервы. «Господи, помоги мне! Я хочу жить!» — беззвучно прошептала она.

«Может быть, так и правильно — умереть со всеми, уйти в небытие. Или куда уходят души умерших? Праведников… Наверно, им лучше, чем здесь. Вряд ли может быть хуже, чем здесь». Стало почти тепло, тело немело, сознание покидало её, погружая в сон.

— Эй, есть кто живой? Откликнись! Пошевелись, вздохни!» — мужской голос прорвался сквозь охватывавшую Фиру дремоту.

Она снова открыла глаза и попыталась протянуть руку, хотя от нечеловеческих усилий всего лишь слегка дёрнулись пальцы. Тут же их ухватили другие, тёплые и сильные, прикосновение которых придало Фире уверенности. Непреодолимой преграды больше не существовало и, держась за протянутую руку, она удивительно быстро выбралась на край ямы. Вокруг клубился белёсый туман и вырисовывались смутные очертания её спасителя.

— Я боюсь!

— Ничего не бойся, крепко держись за мою руку, не оглядывайся назад.

— Если я посмотрю назад, то превращусь в столб соли?

— Нет, просто не оглядывайся, смотри вперёд, всегда смотри вперёд. Что бы не случилось, назад дороги нет.

Фира не обернулась, только мысленно попрощалась с родными — мама и папа, сестра, братья, даже младенец Евелька, которого мама до конца не выпустила из рук — все, кого Фира любила, остались там, на дне оврага. Соседи, знакомые, подруги — вся её прежняя жизнь.

Мужчина продвигался медленно, осторожно, сперва пробуя почву перед собой. Никакой тропы не было видно, да и вообще мало что было видно. Вокруг стлалась молочная предрассветная пелена.

— Закрой глаза, тогда ты будешь видеть лучше!

Не найдя в его словах ничего странного, Фира сомкнула веки. Теперь она двигалась по инстинкту, повинуясь еле ощутимым движениям его руки — вправо, влево, остановиться. Застывшие ноги сначала не слушались, но потом разошлись, и она уже легко поспевала за своим спасителем. Он теперь шел быстро и уверенно, будто видел в темноте и знал эту местность, как свои пять пальцев.

Девушка не отпускала его руку, не решаясь нарушить приказ.

— Теперь можно!

Повинуясь, Фира осмотрелась. Лес вокруг поредел, и под ногами было уже не хлюпающее болото, а твёрдая сухая земля. На востоке, куда они направлялись, небо начинало светлеть.

— Уже утро! — Фира поразилась, как глухо звучал собственный голос, покидая охрипшее горло.

— Даже за самой долгой ночью приходит рассвет, — тихо ответил мужчина. — Поверь мне, я знаю.

Лес внезапно расступился, и они вышли на незнакомую просёлочную дорогу. За ночь местечко осталось далеко позади. Её спутник выбрал направление, и они побрели уже вдоль обочины. Фира по-прежнему шла сзади, сжимая его руку. В первых лучах солнца она отчётливо видела спину незнакомца: необычно высокого роста, помятая кепка, рваный пиджак и тяжелые растоптанные сапоги. Он слегка сутулил широкие плечи, как от тяжёлой ноши. Над его головой причудливой игрой света засиял ореол. «Он серафим, ангел» — подумала Фира, хотя всегда пропускала мимо ушей молитвы и не верила в Бога.

Они шли, судя по солнцу, несколько часов, прежде чем оказались на окраине какого-то города. У одного из двухэтажных деревянных домов мужчина остановился и постучал. Внутри послышались осторожные шаги. В ответ на приветствие и несколько слов, которые Фира не поняла, дверь отворилась. Молодая девушка с гладко зачёсанными назад чёрными волосами и миндалевидными тёмными глазами испуганно уставилась на вошедших.

— Не бойся, Нехама, нам нужно переночевать, — что-то было в его голосе, внушавшее доверие. — Приготовь ванну для моей подопечной, дай ей, если можешь, кое-что из своей одежды — я хорошо заплачу.

Нехама кивнула, и скоро Фира погрузилась в горячую воду, полную мыльной пены. Вода смыла грязь и кровь, но не согрела её застывшее сердце. Разложенная одежда пришлась почти в пору. Городская, непривычная — Фира никогда такую не носила. Ещё неделю назад она бы радовалась, как ребёнок, но сейчас ничто не имело значения.

В чисто убранной столовой Нехама поставила на стол хлеб, рыбу, тушёную картошку с мясом — чолнт. Это было для Фиры, уже давно не евшей досыта, царское пиршество. Она жадно набросилась на еду. «Надо отложить немного для мамы» — промелькнуло в голове, и девушка перестала есть. В горле застрял комок, она разрыдалась, уткнувшись лицом в скатерть. Прикосновение ладоней к её волосам остановило припадок слёз. Фира всё ещё вздрагивала, но уже не плакала.

— Плачь по прошлому, но думай о будущем. Живым нужно быть с живыми.

— Я не могу, я одна, они все там! Почему я?

— Это не нам решать, не нам знать. Почему я, почему ты. Мы можем только идти вперёд.

Мужчина присел к столу, и в свете керосиновой лампы она рассматривала его черты: тёмные с проседью волосы, прямой нос, тонкие губы над аккуратно подстриженной бородкой. Провалы чёрных глаз, полуприкрытые длинными тёмными ресницами. Глаз, полных тоски. Он говорил с ней о будущем, не обещая, что оно ей принесёт.

— Завтра утром я уеду, ты останешься здесь.

— Возьми меня с собой! Здесь для меня ничего нет, мне некуда идти.

— Скоро Нехама уезжает в Петроград, к тёте. Поезжай с ней, будьте опорой и поддержкой друг другу.

— Как тебя зовут? Увижу ли я тебя когда-нибудь?

— Зови меня Авромом. И надейся, что мы больше не встретимся. Я не попадаюсь на пути счастливых людей.

— Мне кажется, я не выдержу.

Он положил руки ей на плечи, не благословляя, а посылая на бой.

— Ты всё сможешь, помни, ты названа в честь своей прародительницы, Эсфири. Она не испугалась ни повелителя Персии, ни коварных врагов. Ты вынесешь всё, что выпадет на твою долю.

Фира съёжилась и прижалась к его груди. Авром был единственным в мире родным ей человеком, хоть и знала она его всего несколько часов.

***

Лёжа, не раздеваясь, на постели заботливо приготовленной Нехамой, Авром старался не заснуть. Смертельная усталость навалилась, как только он отпустил Эсфирь. Так бывало всегда, когда он расставался со спасёнными им людьми: осознание завершённой миссии и того, скольких ещё ему не удалось спасти. Большинство людей примирялись со смертью, принимали её. Но были и другие — прося Бога о помощи, они боролись до конца, не сдаваясь и не смиряясь. Иногда помощь приходила. Приходил он, протягивал руку, спасал и защищал собой. Шли века, но ничего для него не менялось — среди разных времён и народов, он искал тех, кого должен был спасти. Почему он? Потому что мгновения решают всё. В решительное мгновение он не смог.

А вот эта хрупкая девушка — смогла. Что-то в ней было особенное, может быть, искренность? Как бы ему хотелось увидеть её ещё! Но он горячо желал, чтобы этого не случилось. Пусть это девушка познает счастье, Бог ведает, после того, что она пережила, она заслуживает светлой жизни!

Веки тяжелели, напряжение последних часов брало своё, преодолевая сопротивление. В перерывах между кошмарами человеческое тело нуждалось в отдыхе.

Но воспалённый мозг уже погружался в самые древние воспоминания.

Его звали Симоном…

Он стоял на стене и, прикрывая глаза ладонью от ярких лучей всходившего над Солёным морем солнца, смотрел вдаль. У его ног скала, на которой воздвиг свою крепость Ирод Идумеянин, отвесно падала вниз. Вокруг расстилалась жёлто-коричневая каменистая пустыня, отмеченная лишь зеленью ЭйнГеди, волшебного оазиса с чистой водой. Окунуться бы в эту воду с головой, остудить тело, напиться вдосталь. Оазис недостижим из крепости, как звёзды на небе. Все, что остаётся измученным защитникам, это жаркое солнце, хрустящий на зубах песок, и борьба с несокрушимым врагом.

Несколько лет Симон видел только боль и смерть. Он сражался везде, от Иотопаты, до Иерусалима, до Масады. Он потерял всю семью, родных, соратников и свою землю, но плакал только один раз — когда смотрел, как горит Храм. Поддерживаемый сухими ветрами из пустыни, еле заметный при ярком солнце огонь взметнулся по стенам, пожирая толстые кедровые балки, охватил крышу, пока, наконец, она не обрушилась внутрь. Уже после он много раз слышал легенду, будто на крыше стоял один из служек Храма с ключами, и в последней момент подбросил тяжёлую связку в небо. Будто из облака появилась рука и приняла ключи. Но Симон знал, что ничего такого не произошло. В его жизни не было места чудесам.

— Симон, — негромко окликнули его.

— Да, Элазар? — он не обернулся, продолжал смотреть на море.

— Я пришёл поговорить с тобой. Мне нужна твоя верная рука.

— Ты знаешь, что мой сикарий и моя жизнь принадлежат тебе. Но уже поздно, всё кончено, завтра римляне пройдут по своему проклятому валу, пробьют стену тараном, и те, кто останется в живых, позавидует мёртвым.

— Об этом я и пришёл говорить с тобой.

План Элазара был прост и страшен в своей простоте: самоубийство — великий грех. Но попасть в руки римлян, разъярённых сопротивлением защитников крепости и долгой осадой на этом бесплодном камне, ещё хуже. Всех ждёт мучительная смерть на кресте или рабство.

— Существует один выход, его применяли древние в таких ситуациях. Мы выберем несколько человек, которые уберегут от мучений остальных. Потом один из них покончит с оставшимися. Его самоубийство будет последней жертвой ради спасения душ всех.

— Ты хочешь устроить в крепости резню? До прихода римлян?

— Какой у нас есть выход? Достойная смерть, или смерть рабов! Я хочу, чтобы ты был тем самым последним. Я доверяю тебе, мой брат, как самому себе. Я знаю, что твоя рука не дрогнет в исполнении воли Бога.

Симон задумался. Слова Элазара уже не казались безумием — лучше умереть на своих условиях и лишить римлян сладости победы.

— Хорошо, я приму на себя грех самоубийства.

Казалось, эта ночь никогда не закончится. Защитники умирали без сопротивления, бормоча слова молитвы: «Слушай, Израиль, Адонай Бог наш, Бог един!». Земля не успевала впитывать кровь. Женщины, молодые девушки, маленькие дети, не понимавшие, что происходит — все пали под избавляющими мечами. Воины, без страха смотревшие в глаза смерти, рыдали над безжизненными телами, и Симон прекращал их страдания.

Когда наступил новый рассвет, внутри крепости не осталось в живых никого. Симон, сжимая в руке окровавленный сикарий, стоял над трупом своего друга Элазара— последнего, кого ему пришлось убить.

В этот момент раздался оглушительный грохот, часть стены обвалилась, и послышались позывные Десятого легиона.

Нельзя было терять времени. Бросив несколько горящих факелов в деревянный склад ближайшего дома, он отбросил уже ненужный сикарий и взбежал по ступенькам на крепостную стену. Зажмурившись от ярких лучей восходящего солнца, Симон представил свою жизнь как долгую дорогу в темноте, к блистательному свету этого последнего утра. Он широко расправил руки и сделал шаг в пустоту.

***

В дверь настойчиво стучали, и Авром, весь мокрый от пота, вынырнул из привычного сна в реальность. Голову ломило, горло пересохло, на зубах всё ещё хрустел песок Иудеи, пахло гарью и кровью, а внутренности сжимала пустота падения. Он с трудом разжал кулаки и поднялся открыть.

— Простите, Авром, услышав крик я подумала, что вам плохо.

Нехама не могла бы описать этот крик, ужасом леденивший кровь. Он заставил её задрожать от озноба. Ей очень хотелось помочь случайному гостю, которого терзали кошмары, но она не знала, как.

— Спасибо за твою заботу, Нехама. Не зря твоё имя значит «душа».

Авром вложил в руку хозяйки плату.

— Поблагодари своего отца, когда увидишь его. Я ухожу, приглядывай за этой девушкой, вам суждено помочь друг другу.

В другой комнате, Эсфирь тоже проснулась от крика тоски и боли. Ей он был очень понятен, она сама могла бы ответить таким же, но подавила все эмоции. Если её крик вырвется на волю, она погибнет.

Девушка смотрела в окно, провожая кутавшуюся в тонкий пиджак от холодного ветра фигуру. Этот человек, а может быть и ангел, подарил ей жизнь и ушёл, дальше придётся обходиться самой.

Громкий звонок прервал её мысли, заставив содрогнуться. Неужели теперь её будет охватывать страх от любого звонка или стука в дверь?

— Эсфирь, к нам приехали новые постояльцы, помоги мне приготовить еду.

— Конечно, мне нужно одеться.

«Господи, если ты действительно услышал меня, дай мне ещё раз встретиться с Авромом» — прошептала Эсфирь, закрывая дверь в прошлое.

Отец Нехамы вернулся через несколько дней, и девушки, ставшие скорыми подругами, начали собираться в Петроград. Стоя на перроне и наблюдая, как отчаянно виснет на шее отца обычно сдержанная и уверенная в себе Нехама, Эсфирь искала в окружавшей их разношёрстной толпе высокую фигуру Аврома. Ей хотелось увидеть его, хотя бы мельком, но он не пришёл.

Петроград встретил подруг неласково: тётя Нехамы, портниха, жила в одной из комнат огромной квартиры, которую когда-то занимала богатая семья. Сейчас в каждой комнате поселили по несколько человек. Топить было нечем, старая печка шипела и плевалась, производя больше дыма, чем тепла. Еду приходилось экономить, а с работой для двух молоденьких провинциалок дело обстояло ещё хуже. Эсфирь повезло — в благодарность хозяйке за приют, она вышила скатерть, которая вызвала восторги всех приходивших заказчиц. Вышитые гладью крупные корзины с клубникой привлекали внимание, и девушке начали подкидывать заказы — то шторы вышить, то скатерть, а то и шаль или сорочку. Работала она старательно и быстро, клиенткам нравились её рисунки. Эсфирь плыла по течению, зарабатывая на жизнь и осваиваясь в незнакомом городе.

Подруга тоже, наконец, нашла работу — помогать в больнице — но у Нехамы был план: выучиться на медсестру, а потом, если получится, то и на врача. Она заразила Эсфирь своим энтузиазмом.

— Что может быть лучше, чем лечить людей? Если бы я была врачом, то смогла бы спасти мою маму, вылечить её от испанки.

— Не знаю, наверно, ты права. Авром спас мне жизнь, это не просто так, я должна вернуть долг.

— Фира, — взяла подругу за руку Нехама. — Давай вместе учиться на медсестёр? У них такие красивые платья и чепчики!

— Договорились!

Они были неразлучны — яркая и решительная Нехама и тихая, терявшаяся в её тени, Эсфирь.

Иногда Эсфири казалось, что она живёт, как во сне. Её ноги гуляли по широким красивым улицам, руки вышивали сложные узоры на пяльцах, мозг жадно поглощал книги. Но сердце оставалось холодным, а чувства нетронутыми. Иногда она вспоминала руки Аврома, сильные, успокаивающие, вытащившие её из бездны и забравшие её боль. Она часто думала: где он, что делает в эти минуты? Ей хотелось, чтобы он был в безопасности, в тепле, сыт— это были такие странные мысли, что она никому в них не признавалась, даже лучшей подруге.

Каждый четверг к тёте Нехамы приходила сваха. Женщины пили крепкий сладкий чай с сухарями и перемывали косточки друзьям и знакомым. Казалось, сваха знала всех в городе, и ни одно событие не оставалось без её внимания. Она присматривалась к девушкам, хвалила угощение Нехамы и рукоделие Эсфири. Как-то сваха пришла не просто так, а по делу.

— У тебя две красавицы в девках задержались, — с порога заявила она тёте. — А у меня есть одна клиентка — ищет невест для двоих сыновей. Они парни видные, работают, не пьющие, да и не обидят — не то воспитание. Я хорошо знаю их семью, очень достойные люди. Ну как, согласна?

— Я может и согласна, только не те нынче времена, чтобы семьи о женитьбе договаривались. В наши дни молодые шустрые, норовят по любви, старших не слушаются, сами мол с усами. Ты их спроси, хочется ли им замуж.

— Смотрите, какие красавчики! — из ридикюля появилось фото с группой молодых людей. — Одного зовут Авром, другого Борис. Давайте я вас с ними познакомлю?

Нехама, наклонив гордую голову, увенчанную двумя косами, придирчиво рассматривала потенциальных женихов.

—Хорошо, но только если Фира не против.

— Который из них Авром?

Сваха указала. Это был, конечно, не тот Авром, но от одного имени Фире становилось теплее, в груди поднималось если и не чувство, то его отголоски.

— Наверно, не будет вреда, если мы с ними куда-нибудь сходим, — сказала она свахе.

— Отлично, они за вами зайдут в субботу вечером.

Братья пришли в назначенное время, и Авром предложил пойти в модный кинотеатр «Паризиана», но Нехама отвергла такое неприличное времяпрепровождение. Она не собиралась оставаться с ними в темноте, в зале, где рядом близко сидели вместе мужчины и женщины. Папа бы не одобрил. Поэтому две парочки прогуливались по проспекту 25 октября и сидели в Екатерининском садике. Нехаме сразу понравился Авром — старший брат — одетый с иголочки, улыбчивый и раскрепощённый. Он уже работал в магазине мебели, и явно умел обхаживать покупателей. Что-то в его манере зацепило строгую девушку. В нем было то, чего не было в ней — лёгкость и непринуждённость. Он не жил, а играл в жизнь. Фире достался Борис, более нерешительный и искренний. Его робость подкупала, и ей было приятно с ним разговаривать, но чувства по-прежнему оставались спокойными.

— Надеюсь, ты на меня не обиделась? Что я выбрала Аврома? Я знаю, что ты согласилась на свидание только из-за его имени. Я же вижу, что ты всё еще думаешь о том, другом.

Фира постаралась скрыть своё удивление проницательностью подруги.

— Я никогда тебя не спрашивала о нём, Нехама. Откуда он появился и куда ушёл?

— Я знаю только, что он несколько раз заходил внезапно, говорил с отцом, приводил в дом самых разных людей и долго не задерживался. Он… Папа говорит, что он обречён вечно блуждать по свету, нигде не находя покоя, выполняя волю Бога.

— Я не понимаю, что значит «вечно»?

— Иногда папа говорил загадками. Мне было очень жалко Аврома, он так страшно мучился во сне. Он берёт на себя ношу тех, кого спасает, как он взял часть твоей.

Эсфирь никогда никому не рассказывала о своём спасении, а Нехама никогда не спрашивала, но видимо догадывалась.

— Я очень хочу увидеть его, приблизиться к нему, если он позволит.

— Эсфирь, ты говоришь глупости. Авром не обычный человек, с которым можно мечтать о будущем или построить жизнь, иметь дом и детей. Лучше забудь о нем. Борис — добрый и заботливый парень. Он будет предан тебе. Давай я выйду замуж за Аврома, ты за Бориса, и мы с тобой станем сёстрами!

— Я не хочу выходить замуж, мне и так хорошо.

Пролетели месяцы, Нехама и Авром назначили день свадьбы, жених подарил невесте модную шляпку и французские шёлк и кружево — на фату и свадебное платье. Обычно серьезная, Нехама теперь едва сдерживала счастливую улыбку. Борис несколько раз делал предложение Эсфире, но она отказывала. Несмотря на это, они часто встречались и гуляли или ходили в кино. Их отношения были простыми и доверительными.

Как-то Фира торопливо шла по проспекту, опаздывая к портнихе на примерку платья на свадьбу. Привычно рассматривая вечно спешащую куда-то толпу, она вздрогнула: впереди возвышалась над людьми высокая, чуть сутулая фигура, навсегда врезавшаяся в память. Девушка поспешила следом, пытаясь догнать прохожего и рассмотреть поближе. Он шёл очень быстро, она еле поспевала за ним. Когда он свернул из переулка в переулок, то внезапно остановился и повернулся к ней.

— Девушка, что вам от меня нужно? Почему вы за мной следите? — незнакомый мужчина требовательно задавал вопросы.

— Простите, я… Вы напомнили мне одного человека, я его давно не видела.

— А, тогда понятно. Видимо, вы напрасно торопились.

— Да, ещё раз извините меня.

Не скрывая разочарования, Эсфирь вышла из-под арки и вернулась на проспект. Авром смотрел ей вслед. Как же она изменилась — худенькая деревенская девочка превратилась в городскую красавицу. Она не могла узнать его, ведь она не звала его на помощь. У неё всё хорошо, и она не нуждается в нём. Но она помнит его, он что-то значит в её жизни! Почему-то эта мысль согревала и успокаивала. Авром посмотрел на часы — нужно было спешить. В мозгу звучали крики о помощи, и он не имел права опоздать.

Быстро миновав несколько дворов-колодцев, Авром вышел на набережную Мойки. На помощь звали из зелёного, с белыми колоннами дома. Он настороженно зашёл в парадную и взбежал по лестнице на второй этаж. Крик о помощи доносился из квартиры, что его удивило. Обычно убийцы предпочитали более укромные места. На его звонок дверь открыла худая женщина с полубезумными глазами.

— Кто вам нужен?

— Я принёс весточку от вашего сына, — Авром передал конверт с письмом.

— Господи! Лёва жив! — Она выдохнула, дрожащими руками взяла письмо, жадно прочла, спрятала на груди, — А я было собралась уже… Я потеряла надежду, мне было так одиноко.

— Понимаю, но нельзя перестать верить. Как нельзя перестать надеяться и любить.

— Можно, я угощу вас чаем?

— Конечно, с удовольствием.

— Подождите минуту, я приберусь, я не ожидала сегодня гостей.

Он знал, что она торопливо устраняет следы своей слабости. Эх, пусть надеется на встречу с сыном. В конце концов, всё возможно. Пока люди живы.

Засыпать в проходной комнате было тяжело, но он был рад этому. Сколько их было в этом веке — коек по тёмным углам, меблированных комнат, скамеек на вокзале. А до этого постоялых дворов, караван-сараев, борделей и богомолен.

Прыжок со стены Масады в неизвестность не убил его, хотя по всем законам человеческим он должен был остаться там, навсегда став частью негостеприимной земли, которую любил и за которую боролся. Но Бог решил иначе, это было наказание и предназначение: Авром не был мёртв, ему нужны были еда, одежда и кров, он чувствовал жару, холод, голод и усталость. Он нигде не знал покоя, не мог задержаться и прожить нормальную человеческую жизнь. Крики о помощи гнали его с места на место, из страны в страну. Он делал, что мог, спасая тех, кто был на грани смерти. Но он был один, он не мог спасти всех, кто нуждались в его помощи. Нужно было выбирать, даруя шанс одним, обрекая на мучения других.

Эсфирь… Что же было в этой девушке, позвавшей его ранним промозглым утром? Её голос звучал чисто и пронзительно, огонь жизни не едва теплился, а ярко горел. Она была важна, но почему? Повторная встреча с ней поразила — он никогда снова не видел тех, кого спасал. И она почти узнала его, как это возможно? «Я всё сделал правильно, я не мог показать, что она угадала во мне меня, не мог дать ей пустую надежду. Она будет счастлива, но не со мной».

В комнате тускло горела лампочка под широким абажуром, за круглым столом, покрытым тяжёлой багровой скатертью, пили и играли в карты. В воздухе висел табачный дым. Сколько же ещё можно скитаться? «Я хочу умереть, — подумал Авром. — Умереть гораздо проще, чем жить».

***

Шли годы, и Эсфири стало казаться что всё, связанное с Авромом — это только сон. Конечно, он спас её, а потом исчез, но мало ли кто и куда пропадал в те неспокойные годы? Иначе почему он никогда не пытался разыскать её, узнать, как она? А у неё всё было прекрасно: Эсфирь выучилась сначала на медсестру, а потом на врача, и устроилась в одну из городских больниц. Несмотря на молодость, её уважали и медсёстры, и коллеги, и даже глава отделения. Все поражались её спокойствию и выдержке в трудных ситуациях, каких в операционной было предостаточно. Женщина-хирург встречалась не так уж часто.

Она получила отдельную комнату, даже не маленькую, в коммунальной квартире на Пушкинской. И до работы можно пешком дойти, и до комнаты Нехамы недалеко. Они по-прежнему были лучшими подругами и часто встречались. Брак Нехамы с Авромом оказался удачным, у них подрастали две дочки. Эсфирь так и не решилась связать свою жизнь с Борисом, да и всем другим поклонникам отказывала. Она ничего не чувствовала внутри, и ей казалось нечестным по отношению к другому человеку выходить замуж без любви. «Возможно, — иногда размышляла она. — Я просто не создана для замужества и детей. Мне не нужно. Вместо этого я спасаю больных людей, даю им шанс на нормальную жизнь».

С началом войны её мир раскололся на «до» и «после». Ушли на фронт Авром и Борис, она переехала к Нехаме, помогать с детьми. Сначала её послали на Московское шоссе, ставить противотанковые кресты, рыть оборонительные траншеи. Она старалась, натирала ладони до крови лопатой, закрывала уши от воздушной тревоги и пряталась в подвалах от бомбёжек. Потом её вернули в город, в больницу, ставшую военным госпиталем. Потянулись дни, сливаясь в страхе и безысходности. Она работала сутками, приходила домой, падая с ног от усталости, стараясь не думать о тяжело раненных и умерших, тех, кого она не смогла спасти.

В это время она опять начала молиться, с трудом вспоминая слова, которые не слышала с юности — молилась о Нехаме, её детях, об Авроме и Борисе. «Они выживут, вернутся, они не могут погибнуть», — убеждала себя Эсфирь длинными ночами, сидя в бомбоубежище во время тревог, прижимая к себе семилетнюю Эмму и пятилетнюю Аллочку. Девочки доверчиво клали головки на плечо «тёти Фиры» и засыпали, как могут только дети, успокоенные теплом и любовью.

Первой пришла похоронка на Бориса, через две недели — на Аврома. Нехама не плакала, только руки нервно дрожали, а губы шептали что-то, известное только ей.

— Ты знаешь, я ведь просила его, молила его спасти моего мужа.

— Кого? Бога?

— Нет, твоего ангела. Он называл себя Авромом и спасал людей. Он спас тебя, он мог бы спасти моего Аврома, но он не услышал мои молитвы. Почему ты не молила его, он услышал бы твои!

— Нехама, ты не в себе, какой ангел? Меня спас обычный человек, мимо проходил.

— Ты сама знаешь, что это не так! Этот человек знал то, что обычные люди не могут знать! — подруга упала на стул у двери, закрыв лицо руками. — О, Господи, мои девочки. Мы не можем им сказать, что папы нет. Как же они ждут его домой! Он же обещал, что вот перебьёт всех фрицев и вернётся к ним.

Нехама тихо протяжно завыла, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Зная, что ничто не может её утешить, Эсфирь обняла подругу и так сидела с ней, пока не утихли всхлипывания.

— Прости, но мне нужно идти на работу, пожалуйста, держись!

Она быстро надела пальто и вышла на улицу, шла, как могла, быстро, переступая через ледяные завалы, смотря только себе под ноги. Снег мел ей в лицо, кружился воронками и заметал тротуар. В порывах ветра она слышала плачь Нехамы, и острая боль за её потерю перекрывала все другие чувства. Эсфирь никогда не боялась смерти. Смерть уже приходила за ней один раз, но отступила. Вся её жизнь была незаслуженным подарком. Почему Бог не забрал её, оставив в живых другого? «Это не нам решать, не нам знать. Почему я, почему ты. Мы можем только идти вперёд» — сказал ей когда-то Авром. Эсфирь запомнила.

В госпитале царил привычный беспорядочный порядок. Со стороны могло показаться, что всё происходит случайно и хаотично, но только со стороны. Эсфирь натянула белый халат и приняла смену у покачивавшегося от недоедания и недосыпа врача, который был на ногах сутки без перерыва. Потом, как обычно, обошла раненных, проверяла состояние, задавала вопросы, стараясь не задерживаться — их было очень много.

Завыла воздушная сирена, мучительно отдаваясь внутри мгновенной паникой, но Эсфирь не могла поддаться желанию убежать, спрятаться в бомбоубежище, заткнуть ладонями уши и закрыть глаза. Она продолжала обход, как будто ничего не случилось.

***

Ему казалось, что за века он привык ко всему, повидал всякого. Эта зима в застывшем от холода городе была хуже. День и ночь Авром слышал крики погибавших людей, но не мог, не успевал помочь. Ему казалось, что само сердце города, некогда пульсировавшее нервной энергией, умирало и нуждалось в спасении.

Едва передвигая ноги, промёрзший и голодный, как и те, кому он пытался помочь, брёл Авром по Ленинграду. Не он выбирал, а его тело выбирало за него: отдать немного еды, протянуть руку упавшему, укутать и согреть замерзающего — всё время осознавая, скольким не достанется ничего — его назначение никогда не было тяжелее. Он не отреагировал на звуки тревоги, почти не слышал звуков падавших бомб, когда стена соседнего дома рухнула, увлекая за собой крышу, внезапно оперившуюся металлическими прутьями. Каркас здания обвалился, посыпалась штукатурка, поднимая в воздух причудливые в свете тусклого зимнего солнца облачка пыли. Авром замер, ожидая взрыва просьб о помощи из завала, но его никто не звал.

— Помоги, товарищ, там раненных завалило, врачей, медсестричек! Мы пытаемся откопать.

Его не пришлось звать дважды. С ожесточением, ощущая прилив необыкновенной силы, он начал поднимать кирпичи и обломки стены и потолка. Что-то подгоняло его, не давая остановиться и передохнуть. Наконец в завале открылось отверстие.

— Эй, есть кто живой? — закричал он в темноту.

— Да, помогите! Мы здесь, с раненными.

Все удвоили усилия, пытаясь увеличить дыру и добраться до выживших. Вскоре наверх можно было протащить, по одному, выживших.

— Передавайте людей, мы здесь примем!

Начали показываться тела, щедро посыпанные белой пылью и щебёнкой. Лиц не было видно под слоем штукатурки. Их осторожно вынимали, клали на пол. У многих раненных кровоточили грязные повязки. Авром проходил между рядами, клал руки на плечи, впитывал боль и отчаяние. Последней из завала показалась женская фигура, один из раскапывавших подал ей руку, помогая выбраться. Лицо женщины тоже покрывал слой пыли.

— Эсфирь Абрамовна, вы в порядке? Не ранены? — быстро заговорил помогавший.

— Ничего серьезного, нам нужно срочно перевести раненных, в этом здании нельзя оставаться…

Она замолчала, не веря своим глазам, потом направилась в сторону стоявшего у стены мужчины.

— Авром! Ты пришёл…

Забыв о том, где она, Фира положила голову ему на плечо. Он неловко гладил её по волосам, стараясь не смотреть ей в лицо.

— Я не знал, что ты здесь, ты не позвала меня, я не слышал твоего голоса.

— Но все равно пришёл.

Сколько они так простояли, она не знала, хотя хотела остаться вечность, не отрываясь от него. Как когда-то, много лет назад, холод и страх отступили, и по телу разлилось божественное, исцелявшее все раны, тепло.

— Эсфирь Абрамовна, мы ждём, — её настойчиво дёрнули за рукав халата, и она пришла в себя.

— Подожди меня, я сейчас вернусь, мне нужно сказать тебе самое важное.

На Эсфирь обрушилась волна вопросов. Начальник отделения погиб, и все смотрели на неё с надеждой, ждали от неё ответов и решений. Эсфирь отвечала и решала, звонила в Смольный, договаривалась о новом помещении — оставаться в полуразрушенном, промерзшем без обогрева здании было невозможно; о транспорте для перевозки раненных; потом организовывала переезд. Ни минуты, чтобы передохнуть, опомниться, даже поднять глаза. Она и без того знала, что он опять ушёл, пропал из её жизни второй раз, так же внезапно, как и появился. Несмотря ни на что, она хотела жить, надежда снова увидеть его придавала ей сил.

***

Конвой машин и грузовиков тёмно-зелёного цвета с красными шестиконечными звёздами на брезенте медленно полз в гору. Извилистая дорога была окружена пологими холмами и просматривалась, как на ладони. С заднего сидения армейского джипа Эсфирь рассматривала незнакомую чужую землю, так непохожую ни на весёлую зелень местечка её юности, ни на строгую северную красоту Ленинграда.

Здесь уже в самом начале весны солнце палило сильнее, чем дома в разгар лета. Дом она вспоминала часто, но о своём решении приехать в это неспокойное место не жалела. С того момента, когда она узнала из газет о создании еврейского государства, её мысли постоянно подсказывали, что она может помочь «там». Это было не решение рассудка, а иррациональное притяжение.

— Фира, что ты будешь делать в этой пустыне? — уговаривала её Нахама, как всегда разумная и убедительная. — Ты не знаешь тамошнего языка, ничего не понимаешь в их нравах и обычаях. Здесь ты начальница отделения, уважаемый врач, героиня, с твоим мнением даже в Смольном считаются. Зачем бросать всё, что достигнуто с таким трудом, чтобы начать с начала в чужой земле?

Они сидели в комнате с трёхметровыми потолками, в зелёном доме с белыми колоннами. Расшитые цветами занавески и скатерть соседствовали в интерьере с пианино и никелированной кроватью. Эсфирь жила отдельно, но почти всё свободное время проводила у подруги, с её дочками, к которым относилась, как к родным.

— Ты права, но пожалуйста, не отговаривай меня. Врачи нужны везде. Особенно, если у них есть опыт лечения раненных. Там уже идёт война, а будет ещё хуже. Там, где война…

— Мне страшно, даже если у тебя всё получится, я потеряю тебя навсегда. Ты не сможешь написать или приехать. Эмма и Алла потеряют любимую тётю!

— Это уже несправедливо! Я люблю их, но не могу остаться. Что-то зовёт меня туда, притягивает. Даже если мне придётся начать всё с начала, это стоит того, чтобы свести счета с прошлым и обрести будущее, найти наконец…

Поймав себя на полуслове, Фира замолчала.

— Что ты надеешься найти в эрец Исраэль, чего у тебя нет здесь?

— Цель, — ответ оказался простым. — Там я обрету цель, которая выше и важнее меня.

Добиться разрешения на выезд было нелегко, но Эсфири повезло — один из спасённых ею в блокаду раненных, закончивший войну в Праге, быстро поднимался вверх по служебной лестнице. Он-то и позвонил с неожиданным предложением.

— Эсфирь Абрамовна, есть способ помочь и вам, и нам. Видите ли, мы открываем школу медицинских кадров в братской Чехословакии.

— Как это касается меня?

— Обучение будет связано с оказанием помощи в назревающих военных условиях, вы для нас — идеальная кандидатура. Понимаете меня? И-де-аль-на-я.

— Я согласна.

В новую жизнь Эсфирь не взяла практически ничего: по полученным указаниям даже фото и документы, орден и медали, пришлось оставить. Никому из друзей и знакомых нельзя было рассказывать, куда она направляется. Через неделю она уже пристегнулась ремнями на борту военного самолёта. С ней летели человек десять мужчин, все в гражданском. Лица у них были строгие и серьезные, никто не разговаривал. «Интересно, я тоже выгляжу, как будто меня посылают на смерть?» — подумала Эсфирь.

В Вельке-Пршилепе она провела несколько месяцев, готовя молодых девушек в боевые медсёстры. Это было не просто — они приехали из самых разных стран, не говорили на одном языке, некоторые пережили ужасы фашистских концлагерей. Когда первый ускоренный курс был худо-бедно завершён, Эсфирь вместе с ними проделала путь через Венгрию и Болгарию в Грецию, и, наконец, на пароходе из Афин в Хайфу. Эсфирь, никогда не бывавшая в других странах, вдруг стала путешественницей. Перед ней оживали картины учебников истории и географии. Особенно понравились ей Афины — прекрасные даже в руинах.

Пароход причалил в Хайфском порту, и пассажиры, слегка покачиваясь после нескольких суток плаванья, сошла по трапу. Солнце ослепляло, незнакомый город поднимался по холму от моря к золотому куполу Бахайского храма. Прибывшие вместе с Эсфирью на пароходе люди опускались на колени и целовали землю.

Вокруг сновали носильщики, бойкие продавцы еды и мальчишки с газетами. Все разговаривали на языках, которых она не понимала. Но шрифт казался смутно знакомым — очень давно они с братьями сидели в самой большой комнате своего дома и с трудом постигали древние буквы. Отец хотел, чтобы она училась вместе с мальчиками. Боль сиротства притупилась с годами, но никогда не оставляла. «Тати был бы мною доволен» — подумала она. В этот момент к ней подошли представители Хадассы — медицинского центра в Иерусалиме. Эсфирь и её девушек там ждали, медицинского персонала категорически не хватало.

И вот она тряслась по каменистой дороге в армейском джипе. Конвой с директором больницы, медсёстрами и охраной медленно двигался вверх. Этот участок регулярно обстреливался из близь лежавших деревень, но красные щиты Давида и заверения английского командования должны были обеспечить им безопасность. Несмотря на это, и даже на то, что у конвоя была вооружённая охрана, напряженное ожидание нападения не покидало Эсфирь. На пустынном холме они были, как на ладони.

Тишину нарушил такой знакомый звук взрыва, и джип закрутило на месте. Подложенная заранее мина повредила колесо, отрезая путь вперёд. Раздались выстрелы, в тот же момент в машину кто-то запрыгнул, толкнул Эсфирь с сиденья на пол и прижал.

— Не двигайся, — прошептал в ухо знакомый голос. — Я тебя прикрою.

— Господи, ты услышал меня…

***

Эта земля изменилась до неузнаваемости, но всё же осталась прежней. Аврому казалось, что он помнит каждый камешек и каждый холм. Зелень Эйн Геди и желто-серые камни Иерусалима. Он вернулся, но не чтобы воевать. Его война была далеко позади, новые воины заняли его место. Они хотели сражаться, как когда-то Элазар, и он сам, и их товарищи, за свою землю. Молодые бойцы не нуждались в спасении, но всё-таки Бог привёл Аврома сюда. Значит, кому-то нужна была помощь.

Он шёл по дороге к больнице на холме, возможно, там потребуется его дар. Мимо прокатились грузовики со щитами Давида, но никто не обратил внимания на медленно шагавшего по обочине человека. Одетый в светлые рубашку и брюки, он почти сливался с ландшафтом. Звуки взрыва и выстрелов заставили Аврома вздрогнуть, инстинкт — побежать навстречу опасности. Почему он запрыгнул в остановившийся джип, он понял только услышав голос Эсфири. Она — здесь? Это было совершенно невозможно, но это было правдой. Она тоже узнала его, как она всегда непостижимо узнавала его.

Прикрыв её от пуль, о которых она, казалось, и не думала, Авром слушал желанные слова.

— Я молила Бога, чтобы он дал мне ещё раз увидеть тебя!

— Эсфирь, я же сказал, что хочу, чтобы ты была счастлива и не нуждалась в моём спасении.

— Ты не понимаешь, Авром, не я нуждаюсь в твоём спасении, а ты нуждаешься в моём!

— Поверь, я прожил слишком долго, чтобы верить в чудеса, только в боль и страдания.

— Я люблю тебя, я хочу взять на себя твою боль.

Горячие ладони коснулись его лба, что-то булькнуло в горле, и он перестал существовать.

— Доктор, его состояние не изменилось. Организм работает, но он не приходит в сознание.

— Ничего, так и должно быть, идите, я посижу с ним.

Взяв безжизненную руку с татуировкой лагерного номера, Эсфирь слегка сжала запястье, чувствуя пульс. Неделю она приходила в палату каждый день, садилась у постели, гладила тёмные с проседью волосы, рассказывала ему о своей жизни. Потом проводила ладонью по бледной впалой щеке и возвращалась к своим обязанностям. Она терпеливо ждала знака, и в этот раз пальцы больного слегка дрогнули в ответ на её прикосновение.

— Авром, очнись, я здесь, я не уйду, пока ты не очнёшься.

Её голос проник в окутывавшую разум темноту, вызывая обратно к свету, и Авром открыл глаза. Её черные волосы прорезала седая прядь, а тёмные глаза казались ещё глубже, оттенённые кругами. В лучах солнца за окном палаты ему показалось, что её окутывало сияние.

— Я знала, что ты выживешь! Тебя ранили, но я не хотела сдаваться.

— Меня не так просто убить. В этом и проблема.

— Сейчас всё будет по-другому!

— Боюсь, что по-другому быть уже не может. Я слишком долго хотел умереть.

— Когда-то ты сказал мне: «Плачь по прошлому, но думай о будущем». Почему ты сам в это не веришь?

— Когда ты так на меня смотришь, я готов поверить во что угодно, — он поднёс её руку к губам.

Солнце вставало над Мёртвым морем, над пустыней, над руинами древней неприступной крепости и римского вала.

— Когда-то я умер здесь, но вот прошло две тысячи лет, и я снова стою на этой стене. Круг изгнания, страданий и ненависти замкнулся. Всё это время мне снилось, что я здесь, кошмар последней ночи повторялся снова и снова. Но с того момента, как я пришёл в себя в госпитале, эти сны ушли. Я не слышу криков о помощи, не ощущаю всем телом чужого страха. Я давно перестал даже мечтать об этом.

— Ты не ангел, ты человек, ты заслужил любовь.

Её руки сомкнулись у него на шее, и вечный скиталец понял, что он наконец-то обрёл дом.