Вечный, как сама смерть

Сегодня Джонуэл Миджл Перкин проснулся раньше обычного и понял:

‒ Я должен умереть.

Кровать, на которой спал Миджл, хотя её кроватью то не назвать ‒ больше похожа на капсулу без крышки и слишком белая на фоне чёрной комнаты, будто включенный фонарь посреди темноты ‒ стояла рядом с единственной стенкой без окна. Шторы на окнах полностью закрыты, да так, что лучи не могли пробиться и нарушить мрак. Голый металл касался кожи Джонуэла, холод пробегал по всему телу от пят до макушки, но он отличался от уличного холода: этот был мягкий, а уличный пронизывающий и колющий.

Миджлу не нравилось, когда что-то стоит без дела, поэтому в комнате, кроме его капсулы, ничего не было. Он не пользовался, как обычные люди, зеркалом, ему не нужен был свет, не нужна тумбочка, чтобы там стоял стакан воды на ночь, ведь Джонуэл не пьёт воды, лишь изредка, да и то, чтобы не отличаться от других. Его квартирка не была маленькой, всего в доме расположилось на трёх этажах около десяти комнат, но Джонуэл пользовался только верхним этажом, где находились спальня и ванная.

Миджл, лежащий в капсуле, любил пустоту, манящую, никем не тронутую, никем не запачканную, где только он, размышляющий о жизни, что была до, и что будет после. Встав из капсулы, хотя не совсем хотелось, он без особых проблем доковылял босыми ногами к окну и открыл бархатные тёмно-чёрные шторы. Свет разом метнулся в спальню, заполняя собой всё пространство, выгоняя пустоту и мрак. Перкин понимал, что должен умереть, но при этом не чувствовал мондраж и страх, наоборот, только радость и хорошее расположение духа.

Пока он прикидывал, сколько займёт путь от его дома до кладбища, расположенного в восьми километрах от главного тракта, рядом с огромным лесом, другие шторки так же оказались сдвинуты в сторону, и три панорамных окна открыли вид на Динзен ‒ город колонии «Муравей».

На горизонте еле виднелось солнце, маленькое, с коричневым оттенком. Только начинался день. Луна боролась со звездой за право господства на этой стороне планеты, но красный спутник проигрывал, уступая место свету, добро побеждает зло, как всегда. Лучи беспрепятственно проходили через слои атмосферы, ракеты не взлетали и не садились, самолёты тоскливо стояли на аэродроме, вжавшись в друг друга боками, чтоб поместилась ещё парочка летательных аппаратов. Небо чистое, только ближе к лесу, на севере, виднелись тёмные облака, скорее всего к дождю, а, может, и нет. Миджл, стоящий рядом с окном и разглядывающий улицы, перестал во что-то верить и на что-то надеяться, "надежда — это дым" - хороший афоризм из одной старой книжки, которую он читал, будучи подростком.

Людских рек на дорогах сегодня не было: мало кто хотел вставать рано в это летнее, но уже холодное утро. Одни лишь ярые работяги сновали туда-сюда по улицам то к одной лавке, то к другой, пытаясь найти, где выпить перед работой. Любит же народ крепкие напитки, столько веков прошло, а они всё пьют, вместо того, чтобы заняться делом.

Хорошо было при Августине III, она держала людской род под контролем, все едины, все работают, никто не пьян. Но Миджл на своём горьком опыте заучил, что не надо говорить об Августине при ком-то, все считают её тираном, а он был счастлив в те 80 лет правления великой императрицы всего живого.

Немногочисленные прохожие стали подозрительно поглядывать на него, с явным неодобрением и осуждением, кривя носы и ускоряя шаг. До Джонуэла, наконец, дошло, что они увидели такого в нём, точнее не увидели, а учуяли феромоны, которые оказались настолько едкими, что просачивались через стекло и быстро заполняли улицы. Миджл совершенно не понимал, зачем создали эти феромоны, чтобы идентифицировать любого человека или просто на потеху? А, возможно, это просто ошибка некого эксперимента, которую тщательно скрывает правительство, ведь никаких данных за много лет, с момента появления этой напасти, Перкин не смог найти.

‒ Да, чувствую, я не смогу дойти до кладбища, но, наверное, успею выйти из города, если отправлюсь прямо сейчас, ‒ сказал Джонуэл и начал собираться.

Как всегда, прямо сейчас отправиться не получилось: он никак не мог найти робота-гробовщика, купленного лет шесть или семь назад на рынке у одного пацана, и лопату. В итоге, пробегав по всей квартире и, наконец, собрав котомку, он только через полчаса покинул дом. За время, пока Джонуэл собирался и выходил, солнце окончательно победило Луну, и улицы до отказа заполнились людьми. Изредка среди толпы встречались дети, вставшие вместе с родителями. Но деваться некуда, и откладывать свой план Перкин не намерен. Ему было безразлично, он устал прятаться ото всех, боятся и вести себя как мышь. Поэтому он без промедления втиснулся в этот разношёрстный людской поток, текущий от главной площади к окраинам города, где он разделялся на маленькие ручейки, несущие жителей на рабочие места.

Джонуэл отправился по улице к рынку, а за ним к воротам города, откуда начинался главный тракт к Шерху ‒ второму селу по численности населения (первый был Орп, расположенный на юге материка). Шёл он в относительном одиночестве, ведь из-за тухлого запаха его феромонов люди сторонились его, образовывая вокруг Джонуэла небольшое пространство.

Котомка отдавливала плечи. «Всё же я стар» ‒ подумал Миджл и, пройдя до поворота на Рыночную улицу, понёс лопату в руке, а не на одном из плеч, чтобы разгрузить спину. Пальцы свободной руки шевелились, выбивая в воздухе ритм музыки, доносившийся из старого паба, построенного им на перекрёстке двух улиц ‒ Рыночной и Рабочей, когда основывали город. Этим пабом заведовала семья Соунов, передававшая его по наследству своим детям. Там безумно вкусный и крепкий самогон, рецепт которого дорабатывался столетиями. «Грех будет не зайти туда в последний раз, даже если я недолюбливаю спиртное и упрекаю других за любовь к нему, выпить стаканчик домашнего самогона и, возможно, что-нибудь купить в маленьком магазинчике в том же здании» - подумал он, смотря на паб.

Деревянные двери здания, как на Диком Западе, небольшие калитки с железными вставками, открылись, пропуская Миджла внутрь. Стоял едкий запах спирта вперемешку с запахом свежих ягод.

‒ Привет, старина, давно не виделись.

‒ Да, давно, ‒ сухо ответил Миджл, глядя на тощего и непропорционально высокого Ульма, его соседа, который совершенно неожиданно появился перед ним и который совершенно не корчил нос, как другие. Ульман, по его словам, ни разу не брился, однако на лице росла недельная щетина. Сосед был усыпан морщинами и, если увидеть его в первый раз, то можно подумать, что ему не меньше 78, а на самом деле он молод - всего 40. Ульман относится к тому типу соседний, которые всё время дают советы и навязчиво выпрашивают все новости, а после рассказывают ну очень интересную историю из своей жизни. Обычно к такому типу относятся бабульки, сидящие на скамейках у домов и обсуждающие каждого прохожего, но мой сосед был особенный. Не зря же в детстве попал к сплетницам и нахватался от них.

‒ Я чую, помирать собирался? ‒ ехидно спросил собеседник.

‒ Как видишь, ‒ ответил Миджл, крутя головой. «Хоть бы кто пришёл». Но никто даже не обратил на них внимание. Все сидели за маленькими круглыми столиками, попивали согревающие напитки, плескающиеся в зелёных стаканчиках, прямо из одной старой страны, вроде СССР. Странно, раннее рабочее утро, а паб почти пуст. Обычно утром в этом известнейшем заведении, которое называется «Как пить дать», не протолкнуться, бывает занят даже проход. Но сейчас лишь дюжина мужиков, вставших на несколько часов пораньше перед трудным рабочим днём, чтобы вдоволь напиться, и их жёны, пьющие за компанию. А за стенами здания людской поток не прекращался, однако никто сюда не заходил.

‒ Захороняться идёшь? Ну да, ну да. Это долго, когда бабку закапывал, работящая старушка, два дня место искал и ещё полдня выкапывал яму. ‒ Ульман был и не богатый и не бедный, как говорится, копейку всегда имел, но робота-гробовщика не мог позволить. ‒ Если надо, я подскажу, где копать, или уже выбрал место?

‒ Не выбрал, ‒ поскорее бы он убрался. ‒ Помогать не надо, смерть ‒ дело одинокое.

‒ Да, да... одинокое, ну ты, если что зови меня, я как всегда на рынке, ну ты знаешь. ‒ Неожиданно он прошёл мимо Миджла, на выход. Странно всё это, он сам ушёл, не разговаривал полгода, как обычно, не выпрашивал ничего. «Вдруг его завербовали, эти Муравьи. Наверное, но какая уже мне разница, что они творят, лишь бы умереть, опять» ‒ думал Джонуэл, провожая взглядом своего соседа, растворившегося в толпе.

Миджл повернул голову и, немного пройдя к барной стойке, за которой стоял не очень высокий, зато широкоплечий и мускулистый мужчина с рыжими, почти красными волосами, завитыми в пучок на макушке, ‒ отличительная черта Соунав, ‒ он резко остановился. За столом в самом дальнем от выхода углу сидел Муравей. Голова закрыта капюшоном чёрной мантии, накинутой на плечи. Его взор не отрывался от стола, он только изредка поглядывал на служанок, ходивших вдоль столов в очень уж коротких юбках, и на своих приспешников, сидевших вокруг него: двое по бокам, один перед ним. Над плечами Муравья висели два длинных, но не очень толстых провода, исходящих из его спины. Электронные глаза нервно подрагивали при вскриках полусмертного, но они видели всё вокруг себя, поэтому незамеченным точно не уйти.

‒ Ещё и ферамоны пропади они пропадом! ‒ злостно прошептал Миджл себе под нос.

Поглощённый спором Муравей, казалось, ничего не замечал:

‒ Заткнись! И без тебя полно хлопот, ‒ голос получеловека исходил отовсюду и не откуда одновременно. Он заполнял пространство паба, но никто даже ухом не повёл, посетители сидели, попивая самогон или вино. «Может это ловушка? Всё очень странно. Только не ловушка, я почти справился!» ‒ мысли бегали у Джонуэла в голове, словно бешеные кошки, но лицо оставалось спокойным. - …ты опять прослушал, жалкое пародия на человека!

Один из приспешников вскрикнул, будто тронул раскалённый камень, попутно склоняя голову перед господином, двое других последовали его примеру, притупив взгляд, как испуганные щенки, и опустив голову себе на грудь.

Глупцы, пошли на сделку с Муравьём, приковав себя с этим отродьем ада! У них на шее виднелись небольшие ошейники, можно было бы сказать совсем крохотные, обычный человек в упор их не увидит их, но Миджл их увидит всегда, даже за сотню метров. Об этих ошейниках Джонуэлу известно многое (спасибо слабой защите данных на серверах ОНП): как работают, для чего они сделаны, как их надеть или снять. У этих моделей разработка довольно старая, века три, может четыре назад выпустили в продажу первый ошейник, но, что удивительно, до сих пор работает. «Вот уж не думал, что нынче люди могут сделать что-нибудь долговечное».

Миджл не раз видел своими глазами, как работает ошейник на полную мощность, людей, носивших его, просто выжигало изнутри, они расцарапывали тело, пока вся кожа не слезет, а их крик ни забыть некогда, ты сам уже хочешь поскорее разорвать себя, особенно уши, чтоб не слышать их крики. Злостная штука, но люди и не на такое пойдут ради бессмертия. Главная фишка в том, что ошейники, или выжигатели, как называл их Джонуэл, нельзя снять, только человек, надевший его на это способен. Ещё он может поставить ограничитель по попыткам снятия. Кто-то ставит одну, а кто-то вообще не ставит ограничений. Кому как повезёт. Муравей не говорит своим “собачкам” столько он поставил попыток, чтобы проверить верность и доверие к нему.

Миджл знал одного приспешника, потратившего все попытки, и его ошейник навсегда заблокировался, от отчаяния он перерезал себе горло. Другому приспешнику вообще не повезло, он был настолько преданный, что ни разу не пробовал снять ошейник, но в день снятия выжигателя и повышения до бессмертного, по загадочным обстоятельством умирает его Муравей. Так что, приспешник остался закован до конца своих дней, то есть до следующего дня.

«Надо бы поскорее убраться отсюда» ‒ промелькнула мысль, и Джонуэл развернулся в полной уверенности, что на него никто не обратил внимание, и, сдерживая желание побежать, спокойным шагом вышел на улицу. Без оглядки он двинулся как обычно в сторону рынка, но, не пройдя и десяти шагов услышал:

‒ Миджл, стой! ‒ это кричал Муравей, даже не надо оборачиваться, его голос неповторим. От безысходности Перкин замедлил шаг, но не остановился.

‒ Стой, я кому сказал!! Первый, второй, поймайте его, ‒ приказал Муравей голосом, как будто он просто дал команду собаке.

Джонуэл, не собирающийся останавливаться, услышал, как за ним начали бежать два человека, которых Муравей назвал первый и второй. «Ни разу не слышал, чтобы хозяин давал клички своим “собакам”. Всегда оставались прежние имена. Чертовщина какая-то». В этот момент на его правое плечо легла рука, а после неё другая - на левое. Обе руки были совсем невесомые, словно вата, и ледяные. Он попытался вырваться, двигая плечами, но “собаки” держали Миджла мёртвой хваткой, даже на сантиметр не сдвинулись их руки от прежнего места. Нехотя, свободной рукой он дотронулся до пальцев одного из приспешников, который держал правое плечо, они были каменные, казалось, что они в прямом смысле сделаны из камня.

Ожидаемо, приспешники поволокли его к своему хозяину. «Опять ничего не получилось, всё из-за выпивки, если бы не она всё бы было хорошо!!», злость читалась на лице Джонуэла, нет, даже не злость, а негодование. Хотя, зачем все эти эмоции, они лишь мешают, Миджл веками жил без них, жил в кромешной пустоте. Стараясь унять дрожь и эмоции, он наблюдал за прохожими, не обращающими и не корчащими носы от запаха смерти. «Все что ли у нас приспешники Муравьёв, только не носящие ошейников? Или стали делать настолько мелкие выжигатели, что даже я не вижу их?» — думал он, пока первый и второй волокли его к Муравью. Справа то процессии высилась гостиница, её деревянные окна оставляли желать лучшего, каменное крыльцо раскрошилась во многих местах, а дверь, еле державшаяся на петлях, громко скрипела под действием ветра. К зданию люди подходили неохотно, только совсем оборванные путники решались зайти внутрь. Над дверью висела, покосившись на бок, вывеска с названием гостиницы: «Медняк». Очень созвучно с “бедняк”, что отражало её уровень.

Приспешники свернули за угол гостиницы и зашли в переулок. Вдруг, они резко остановились, разошлись по сторонам от Миджла, и прислонили к стенке его тело, но не отпустили руки. Раньше Джонуэл этого не замечал: поток стал в раз пять больше, чем утром, сквозь который невозможно протиснуться, все толкали друг друга локтями и натыкались на спины впередиидущих. Кучера кричали прохожим, чтобы те ушли, прохожие кричали на кучеров, чтобы ездили в другом месте. Из какофонии звуков, мало что можно услышать полезное, но Миджл прислушивался, разглядывая закоулок, куда его притащили. Переулок представлял собой нечто, сравни с очень узкой, шириной, ровно в три спины, улочкой, заканчивающийся тупиком. Слева стена гостиницы, а справа таверны «В лесу», которая стояла чуть дальше к стенам города, чем паб «Как пить дать». Обе сделаны из красного кирпича, только стена «Медняка» выложена из маленьких треснутых кирпичиков, а стена таверны ‒ из больших и надёжных. На удивление, здесь оказалось чисто, даже луж нет.

«Куда делся третий приспешник?».

Вдруг, из толпы, словно её не существовало, вышел высокий мускулистый мужчина практически без лица. Это был Муравей. Из-за его спины выглядывали длинные усы, словно антенны, они смотрели точно на Джонуэла, от их взгляда холодок пробежал по спине. «Не завидую тем, на ком тестировали данные модификации тела» ‒ думал Миджл, разглядывая полусмертного. Многие думают, что если оторвать камеры-усы, то Муравей станет слеп, но они забывают: Муравьи чуют феромоны и запахи лучше всех. Они и без глаз ориентируются, иногда, даже лучше чем с ними.

‒ Так, так, так. Миджл, давно не виделись, ‒ его усы подрагивали при каждом шаге, лицо оставалось каменным, зачем вообще нужны Муравьям лица? Они и без лиц мало похожи на человека, больше похожи на помесь муравья, таракана и осьминога. Щупальца, парям как у последнего, выглядывающие по бокам из-за спины медленно вылезали. Обычно после показа щупалец происходила атака, но Муравей не пытался броситься на Миджла, просто продолжал приближаться. ‒ Ты меня помнишь? Конечно, помнишь, как меня забыть. Джонуэл Миджл Перкин, что ты здесь делаешь? Нет, лучше так, что Ты будешь делать? Ты же куда-то направлялся?

‒ Да, Бранп.

‒ Что «да»? Отвечай получеловек!

‒ Я не вы, не получеловек

«Он хочет вывести меня из себя. Какой он предсказуемый». Муравей остановился прямо перед ним. Камеры-усы нависли над головой, прожигая его электронным взглядом.

‒ Не отрицай истину! Ты собрался сбежать! Я чую тебя. У тебя опять сломались капсулы с феромонами, ‒ это звучало больше как утверждение, чем вопрос, ‒ воняешь как протухшее мясо, почему не починил!?

«Быстрее разозлился он, чем я».

‒ Да пошёл ты.

‒ Как ты смеешь, крысёныш! ‒ гневный голос Бранпа перешёл на писк, сравнимый с писком мыши. Джонуэл не смог сдержать улыбку, наползающую на лицо, щупальца, до этого медленно высовывающиеся, резко оказались спереди Муравья. Их тонкие и невообразимо острые концы-кинжалы, способные разрезать человека за долю секунды, остановились возле его носа и глаз, а один нацелился в горло. ‒ Шевельнёшься и ты труп! Я что-то смешное сказал!! ‒ голос усиленный динамиками просто визжал от такого отношения. «Муравьи такие тупые, не всё конечно, но Бранп настоящий идиот! Я пытался умереть тысячи лет, а он мне простым клинком угрожает». Улыбка никуда уходить не хотела, наоборот расплылась ещё шире. ‒ Да как ты смеешь!!

‒ Не повторяйся. Или тебе слов не хватает? ‒ со смехом сказал Джонуэл.

‒ Я тебя сейчас приструню!

С этими словами одна из щупалец вонзилась в горло, Миджл захрипел и забулькал, голова упала вперёд, на другие клики, рассёкшие лицо. Потом Муравей освободил от клинков изуродованное тело с множеством кровоподтёков. Перкин чувствовал, что в горле зияет дыра, хотя, на самом деле там был почти незаметный горизонтальный порез. Отдалённый голос раздавал приказы, но Миджл почти ничего не слышал. Когда голос затих, прислужники, о которых он уже забыл, отпустили свои мёртвые хватки. Бездыханное тело повалилось набок, последнее, что он увидел - это три удаляющиеся фигуры. «Идиоты…»