Вечный наблюдатель

Уо не рисовал натюрморты. Его кисть создавала миры. На холстах застывали извержения металлической лавы, метановые реки под двойным солнцем и пояса астероидов, дробящие свет далеких звезд.

Сначала это было бегством от одиночества. Потом - наваждением. Перед каждым мазком Уо неделями высчитывал преломление света в чужой атмосфере. Он искал цельности. Населял планеты тварями, способными выжить в ядовитых пещерах или ледяных океанах. Иногда он намеренно вносил в пейзаж изъян - уродливый скалистый выступ или нарушение симметрии, - чтобы подчеркнуть пугающую правдивость космоса. Порой ему казалось, что краска на холсте еще не просохла, а мир внутри уже начал вращение.

Его мастерская - бывший цех с закопченным стеклянным потолком. Снаружи - городская грязь, изнутри - слой пыли и фанера вместо разбитых окон. Уо спал среди стопок книг по астрономии и засохших кистей. Быт был для него лишь досадным шумом.

Он медленно шел вдоль стен, вглядываясь в свои работы. Вот первый холст: пустыня. Разреженная атмосфера окрашивала небо в бледно-розовый, словно свет был пропущен сквозь лепестки сакуры. Там, в абсолютной тишине, над барханами восходит холодное солнце, вытягивающее длинные тени.

Следующая работа: раскаленный шар у красного карлика. Атмосферы почти нет, небо - черный бархат. На дневной стороне бушуют океаны расплавленного металла, а ветра гонят испаренную ртуть на ночную сторону. Там она оседает дождем, ненадолго образуя зеркальные озера, что испаряются с первыми лучами звезды.

Уо остановился у третьего полотна. Мир с материками и водным океаном. Его гордость - планета идеальных затмений. Луна здесь в точности закрывает светило, оставляя лишь пылающую корону - «алмазное кольцо».

Он надолго задержался у картины. В какой-то момент Уо поймал себя на мысли: кто-то же должен это видеть. Он начал представлять там жизнь. Таких же существ, как он сам, - разумных, со своими страстями, страхами и искусством.

Фантазия сработала как капкан. Мысленный взор Уо провалился внутрь холста. Он увидел, как сменяются эпохи. Мир ожил, но не так, как он мечтал. Континенты почернели от войн. Искусство превратилось в агитацию, музыка - в военные марши, а палитра их жизни сузилась до цвета запекшейся крови.

Уо отшатнулся. Сердце колотилось в горле. Он попытался отвлечься на привычный хаос мастерской, но пыль на полу теперь казалась пеплом сожженных городов. Картина звала его назад.

Он подошел ближе. Поверхность холста была неподвижна, но, прикоснувшись к застывшим мазкам, Уо почувствовал вибрацию. Сначала это был едва уловимый зуд в пальцах, затем - гул, похожий на шум толпы. Среди тысяч криков ему почудилось собственное имя.

Он отдернул руку, но звук не исчез. На него смотрели в ответ. Тысячи крошечных, искалеченных войной созданий молили его о защите, как дети тянущие руки к равнодушному родителю.

Творец задрожал. Мог ли он нарисовать их иначе? Счастливее? Он схватил кисть. На кончике дрожала капля черной краски. Он хотел вписать в небо портал, дать им выход. Но рука замерла. Капля черной краски сорвалась на пол, с тихим но отчетливым шлепком. Уо понял: любое вмешательство лишь нарушит хрупкий баланс. История написана маслом, которое давно засохло.

Он не мог ни уничтожить этот мир, ни исправить его. Ему осталось только одно - наблюдать. Вечно.