Вечный покой

Мир устроен просто. Есть порядок и есть хаос. Жизнь - это хаотичное, шумное, нелепое брожение тел, наделённое по чьей-то злой шутке искрой самосознания. А смерть... смерть - это и есть тот самый порядок. Тишина. Спокойствие. Вечный и безупречный покой.

Я - не слуга смерти. Я - её архитектор. Я навожу финальный, идеальный порядок там, где его быть не должно. Мои инструменты - это не только рубанок и лак для дерева. Мои инструменты - это высота, напряжение в бытовой розетке, безобидная таблетка от давления, принятая с грейпфрутовым соком. Я не отнимаю жизни. Я возвращаю долг. Я завершаю предложение, которое вселенная начала так неаккуратно. Моё бюро "Вечный покой" - это не бизнес. Это храм. Место, куда приходят живые, чтобы совершить последний, самый важный ритуал перед вратами небытия. Они приходят с заплаканными лицами, с пустотой в глазах, с глупой надеждой, что душа усопшего витает где-то рядом и переживает за наследство. Они выбирают гробы из дуба или сосны, урны из керамики или стали, слушают музыку для церемонии. Они думают, что прощаются. Они не понимают, что знакомятся со мной. Со своим личным проводником в ничто. Я вижу их. Я вижу ту боль, что они носят в себе, тот хаос, что разрывает их изнутри. Шумную, истеричную вдову, которая уже через неделю после похорон мужа будет примерять чёрное нижнее бельё для нового любовника. Сына-алкоголика, считающего деньги, которые теперь наконец-то достанутся ему. Друзей, которые пришли отдать долг, потому что так положено. Они все - ошибки. Они нарушают тишину моего храма. Они оскверняют сам концепт покоя. И я исправляю эти ошибки. Я не маньяк. Маньяк убивает из-за внутреннего позыва, из-за животного инстинкта. Мои действия сугубо рациональны. Это… санитарная обработка. Я наблюдаю за клиентом, изучаю его жизнь, его привычки, его слабости. И затем я предлагаю вселенной элегантное решение. Неудачное падение в ванной. Внезапная остановка сердца во сне. Несчастный случай на охоте. Я просто слегка подталкиваю события в нужном направлении. Я помогаю хаосу превратиться в порядок. Это искусство. Искусство без зрителей. Моё удовлетворение - это чистота. Они мои картины. Мои симфонии. Каждая - шедевр. До него...

Его звали Лев Матвеевич Орлов. Он пришёл ко мне, чтобы похоронить жену. Не кричал, не рыдал. Он был тих, как вода в колодце. Его глаза не были пусты. Они были полны понимания. Он смотрел на меня не как на услужливого гробовщика, а как на равного. Как будто видел сквозь меня. Он выбрал самый простой гроб из ясеня, отказался от оркестра, от речей. Он положил ей в руки не цветы, а старую, потрёпанную книгу стихов. "Она любила тишину" - сказал он мне, и его голос был похож на скрип старого паркета. В нём не было надлома. Я наблюдал за ним на кладбище. Он стоял прямо, неподвижно, словно не провожая, а встречая что-то. И в тот момент я понял. Он был следующим. Его боль была не шумной, она была глубокой, уходящей корнями куда-то в самое нутро. Он был идеальным кандидатом. Тихая смерть для тихого человека. Инфаркт. Усталое сердце, не выдержавшее горя. Банально, но элегантно в своей простоте. Я начал наблюдение. Он жил один в старом доме на окраине, вдали от шумных соседей. Вёл уединённый образ жизни. Бывший инженер-конструктор, ныне на пенсии. Любил читать, гулять в лесу. Идеальная мишень. Никого, кто бы заподозрил неладное. План был прост. Его лекарство от аритмии. Я знал марку, знал дозировку. Дверь в его дом запиралась на старый добрый замок, который я вскрыл за пятнадцать секунд. Тихая ночь. Он глубоко спит. Я вхожу в спальню. Он лежит на спине. Луна освещает его лицо - спокойное, морщинистое. Я надеваю перчатки. Беру пузырёк с таблетками на тумбочке. Высыпаю их в ладонь. Заменяю на другие, внешне идентичные, но с мощным, быстродействующим эффектом. Одной таблетки хватит, чтобы его больное сердце остановилось к утру. Я ставлю стакан с водой ближе, чтобы ему было удобнее. Я заботлив. Я аккуратно кладу таблетки обратно. Поворачиваюсь к кровати. И вижу его открытые глаза. Они не выражали ни страха, ни удивления. Они просто смотрели на меня. В них было то самое леденящее понимание. "Я знал, что вы придёте, Дмитрий Владимирович" - сказал он тихо. Его голос был совершенно спокоен. Ледяная игла вошла мне в основание черепа. Впервые за долгие годы что-то внутри дрогнуло. Хаос постучался в мою собственную душу. "Вы… говорите во сне, Лев Матвеевич"- выдавил я. Моя собственная речь показалась мне неестественной, фальшивой. Он медленно сел на кровати. Не отводя от меня взгляда. "Нет. Я не сплю. И вы не сон. Вы пришли завершить работу. Как с Лидой?" Имя его жены прозвучало как выстрел в тишине комнаты. Я отступил на шаг. Мой разум, обычно ясный и холодный, как лезвие, лихорадочно искал выход. Ударить? Задушить? Сделать это сейчас? Но это уже не было бы искусством. Это был бы банальное бытовое убийство. Грязь. Хаос. "Я не знаю, о чём Вы" - сказал я, и моя рука сама потянулась к карману, где лежал шприц с инсулином - мой экстренный инструмент. "Знаете" - он покачал головой. - "Вы думаете, вы бог. Или демон. Вы думаете, что наводите порядок. Но вы просто больной человек, Дмитрий Владимирович. И я это понял, когда вы хоронили Лиду. Вы смотрели на всех нас, как мясник на скот" Он видел. Этот старик, этот немощный вдовец, он видел меня. Он смотрел в самую суть и называл её не божественным промыслом, а болезнью. "Вы глубоко ошибаетесь" - прошептал я. Впервые за многие годы я защищался. "Нет, мой дорогой. Ошибаетесь вы. Вы убили мою жену. Вы сделали так, что её машина завелась в гараже с неисправной вытяжкой. Вы думали, это выглядело как несчастный случай? Для вас - да. Для меня - нет. Лида панически боялась угарного газа. Она никогда не стала бы работать в гараже с закрытой дверью. Никогда". Я онемел. Деталь. Маленькая, ничтожная деталь, которую я упустил. Я изучал её распорядок дня, её маршруты, её медицинскую карту. Но я не изучил её фобии. Её иррациональный, человеческий страх. Хаос взял верх над моим порядком. "У вас нет доказательств" - сказал я. Это была правда. Никаких доказательств не было. Только уверенность в его глазах. "Пока что нет" - согласился он. - "Но теперь они будут. Теперь я буду искать. И я найду. Или вы убьёте меня здесь и сейчас. Но это будет уже не ваше чистое, идеальное убийство. Это будет отчаянная попытка мясника скрыть концы. Вы запачкаетесь, Дмитрий Владимирович. Ваш идеальный порядок будет разрушен кровавой лужей на этом полу". Он был чертовски прав. Абсолютно, безупречно прав. Убийство здесь и сейчас было бы поражением. Признанием его правоты. Осквернением моего искусства. Мы смотрели друг на друга в лунном свете: архитектор порядка и живое воплощение хаоса, который вдруг обрёл голос и разум. Я медленно вынул руку из кармана. "Вы больны, Лев Матвеевич. Горе свело вас с ума. Вам нужна помощь". Я повернулся и вышел из спальни. Я чувствовал его взгляд у себя на спине. Я шёл по коридору, спустился по лестнице, вышел на улицу. Воздух показался мне невероятно грязным и шумным.

Следующие дни были адом. Адом осознания. Я, всегда бывший охотником, стал дичью. Я вёл себя как обычно: принимал клиентов, выписывал счета, выбирал ткани для гробов. Но внутри всё кричало. Он был там, снаружи. Я чувствовал его. Я видел его машину, припаркованную вдалеке от бюро. Я замечал его тень в супермаркете, в парке. Он не подходил. Не угрожал. Он просто наблюдал. Как я когда-то наблюдал за своими жертвами. Он изучал меня. Мои привычки. Мои слабости. Мой порядок рушился. Я не мог работать. Я не мог творить. Мысль о новом заказе вызывала тошноту. Ведь он будет наблюдать. Он будет ждать, когда я сделаю шаг, чтобы поймать меня. Он звонил мне. "Дмитрий Владимирович" - говорил его спокойный голос. - "У вас сегодня похороны Петровых. Как дела? Всё идёт по плану?" И клал трубку. Он послал мне букет белых лилий. Без карточки. Но я понял. Лилии - цветы смерти. Он напоминал мне о себе. Он вторгался в мой храм. Я пытался вернуть себе контроль. Я начал следить за ним. Но он был призраком. Он предугадывал мои действия. Он менял маршруты, исчезал в толпе, оставлял мне лишь намёки на своё присутствие. Он был мастером. Я столкнулся с равным. С тем, чей разум работал так же холодно и расчётливо, как мой, но был движим не идеей порядка, а идеей мести. Хаос, обретший структуру. Самое страшное оружие. Однажды вечером я не выдержал. Я сел в машину и поехал к его дому. Я должен был положить конец этому. Любой ценой. Даже ценой моего искусства. Хаос должен быть уничтожен. Я подъехал к его дому. В окнах горел свет. Я вышел из машины, сжимая в кармане монтировку. Грязь. Но это будет конец. Я подошёл к двери. Она была приоткрыта. Лёгкий холодок пробежал по моей спине. Это была ловушка. Я это знал. Но я вошёл. Он сидел в кресле в гостиной. Перед ним на столе стояли два стакана и бутылка коньяка. "Я ждал вас, Дмитрий Владимирович" - сказал он. - "Присаживайтесь. Давайте поговорим, как цивилизованные люди". Я остался стоять в дверях. Рука сжимала рукоять монтировки. "Чего вы хотите?" - прорычал я. Мой голос звучал чужим. "Справедливости. Признания. Я хочу, чтобы вы перестали. Чтобы вас остановили". "Вы ничего не докажете" - сопротивлялся я. "Я уже кое-что нашёл" - он потянулся к стопке бумаг на столике. - "Статистика - интересная штука. Смертность среди ваших клиентов аномально высока. Несчастные случаи, внезапные болезни. Слишком много совпадений, Дмитрий Владимирович. Слишком идеальных совпадений" Он листал бумаги. Вырезки из газет. Распечатки. "Татьяна Петровна. Упала с балкона. Иван Кротов. Задремал за рулём. Тимофей Крабов. Аллергическая реакция на укус пчелы. Все ваши клиенты. Все они приходили к вам, а потом уходили в ваш "вечный покой". У меня перехватило дыхание. Он не просто наблюдал. Он работал. Он собирал мозаику. "Случайности" - выдохнул я. "Нет. Закономерность. Ваша закономерность. Я уже поговорил с некоторыми родственниками. Они по-другому взглянули на смерть своих близких. Вопросы уже заданы". - Он поднял на меня свои стальные глаза. - "Рано или поздно, кто-то другой увидит ту же закономерность. Следователь. Журналист. Ваш замок уже дал трещину, Дмитрий Владимирович. Он рухнет". Я сделал шаг вперёд. Ярость, холодная и всепоглощающая, затуманила моё сознание. Он уничтожал всё, что я построил. Всё моё искусство, всю мою философию он называл статистикой и закономерностью! "Вы умрёте прямо сейчас" - сказал я, сжимая монтировку. Он не испугался. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, полной понимания. - "И что это докажет? Что старик Орлов погиб от руки грабителя? Это будет самым неудачным вашим произведением. Грязным, беспорядочным, банальным. Вы совершите самоубийство как художник. Ваш порядок умрёт вместе со мной. Выбор за вами". Я замер с занесённым над головой железным ломом. Он снова был прав. Убив его вот так, я убью саму суть себя. Я стану тем, кого всегда презирал - шумным, хаотичным, примитивным убийцей. Моя рука дрогнула. Железо стало невыносимо тяжелым. "Вот видите" - тихо сказал он. - "Вы в ловушке. В ловушке собственного перфекционизма. Вы не можете убить меня плохо. А хорошо теперь уже не можете вовсе. Я всегда буду на шаг впереди. Игра окончена. Вы проиграли". Он был прав. Я проиграл. Не потому, что он сильнее или умнее. А потому, что он понял главное: моя сила - это же и моя слабость. Моя религия не допускает ереси. А он был живым воплощением ереси. Я отпустил монтировку. Она с грохотом упала на пол. "Что же вы теперь будете делать?" - спросил он, наливая коньяк в два стакана. - "Жить с этим? Зная, что я знаю? Зная, что рано или поздно вас поймают? Или..." Он не договорил. Он пододвинул один стакан ко мне через стол. Я посмотрел на стакан. На золотистую жидкость. На его спокойное лицо. И я понял. Понял, какой единственный идеальный, безупречный ход остался в этой партии. Единственное произведение искусства, которое я ещё могу создать. Я повернулся и вышел из его дома. Я сел в машину и уехал. Я видел в зеркале заднего вида его силуэт в освещённом окне. Я вернулся в бюро. В свой храм. Включил свет. Всё было чисто, выверено, совершенно. Порядок. Я прошёл в свою мастерскую в задних покоях. Пахло древесиной, лаком и тишиной. Я сел за верстак. Мои руки не дрожали. Мой разум был кристально чист. Он думал, что победил. Он думал, что загнал меня в угол. Но он не понимал самой сути порядка. Порядок - это не только контроль над смертью других. Высшая форма порядка - это абсолютный контроль над собственной смертью. Он предоставил мне последний, самый совершенный проект. Себя. Он будет ждать. Ждать, что я сломлюсь, что я совершу ошибку, что приду за ним снова. Он будет собирать свои улики, разговаривать с родственниками. Он будет жить в ожидании развязки. Но развязки не будет. Потому что завтра утром меня найдут здесь, в мастерской. Рядом будет пустой пузырёк со снотворным. И аккуратно написанное письмо. Признание. Во всём. В смерти его жены. В смерти всех остальных. Вся моя статистика, вся моя закономерность будет аккуратно изложена на бумаге. Без эмоций. Без оправданий. Просто констатация фактов. Искупление через самоуничтожение. Он получит своё признание. Справедливость восторжествует. Но он не получит удовлетворения. Он не поймает меня. Он не увидит моего падения, моего страха, моего раскаяния. Он получит лишь тишину. Гробовую тишину. Я лишу его самой цели. Я лишу его охоты. Я превращу его победу в пустоту. Его месть упрётся в идеальную, непробиваемую стену моего последнего жеста. Он будет жить с этим. С осознанием, что последнее слово осталось за мной. Что финальную точку в нашем противостоянии поставил я. Самоубийство - это не поражение. Это последнее проявление воли. Абсолютный порядок. Я достаю лист бумаги и перо. Я начинаю писать. Каждое слово выверено, как расчёт инженера. Это будет мой главный шедевр. Не смерть, а повесть о смерти. Моя смерть. Где-то там, снаружи, он ждёт. Он думает, что игра продолжается. Он не знает, что игра уже закончена. И победил в ней, как это ни парадоксально, я. Ведь я обрету тот самый вечный покой, который обещал всем своим клиентам. А он останется в шумном, хаотичном, бессмысленном мире живых. С идеальным, оглушительным молчанием моего отсутствия.