Ведомство: объект Кобальт

Глава 1 «Наследник»

Локация: США. Главный зал штаб-квартиры SAPCOM.

Время: 22:00. Конец правления предыдущего директора.

***

Воздух в зале был наэлектризован, но странно пуст. Изредка доносились приглушенные голоса гостей — едва они слышались, как их тут же заглушали посторонние звуки из динамиков, под аккомпанемент которых текла тяжёлая, величественная музыка Рихарда Вагнера.

Люди в зале вели светские беседы, но лишь один человек держался в стороне. Алестер Грейс — один из трёх претендентов на пост будущего директора — стоял у панорамного окна. В его руке был бокал шампанского Krug Clos d’Ambonnay 1995: пузырьки поднимались идеально ровной спиралью, но взгляд Алестера был устремлён прочь, к плывущим облакам.

«Такой долгий путь, — думал он, не глядя на своё отражение в стекле. — Тридцать лет оперативной работы. Пять — на устранение конкурентов. Два — на подготовку этого момента. Готов ли я?»

Готовность была не вопросом, она была ответом.

Грейс отвернулся от окна и окинул взглядом людей, его окружавших. Голубая кровь, сливки общества, глобальный истеблишмент. Он усмехнулся: как обычно, собрались все худшие из худших.

Алестер подошёл к большой картине «Данко», изображавшей героя, вырвавшего сердце, чтобы осветить путь людям. Рядом с полотном замер вице-президент.

— Вижу, вы нашли эту картину весьма увлекательной, — произнёс Грейс.

Тот вздрогнул от неожиданности, пробормотал что-то невнятное, но быстро взял себя в руки и поприветствовал Алестера.

— Да, картина и в самом деле прекрасна. В ней есть что-то гипнотическое.

Алестер внимательно изучал лицо собеседника.

— Вижу, вы совсем не спали.

— Иногда мне кажется, что госслужащие вообще не отдыхают, — улыбнулся вице-президент. — Хотя вы и сами знаете: ваша работа ещё хуже нашей. У меня хотя бы бывают отпуска.

— Не могу не согласиться, — подтвердил Алестер. — А где президент? Я думал, он будет присутствовать на столь значимом событии. Директоров SAPCOM выбирают не так уж часто, а лидеры этой страны меняются вдвое чаще.

На эту колкость вице-президент ничего не ответил.

— Наш глава любит скидывать на меня всю работу, — ворчливо заметил он спустя паузу. — С каждым месяцем он всё дальше отходит от важных государственных дел. Такое ощущение, что ему всё это надоело.

— Он выгорел, — констатировал Грейс. — Давал ли он вам какие-то указания или предоставил свободу действий?

— Свободу не давал. Лишь наказал: какая бы ситуация ни возникла — отдать голос за вас. Также нам удалось надавить на трёх крупных предпринимателей в США — они тоже проголосуют за вас. Остальное уже не в наших силах и не в нашей компетенции. Надеюсь, вы сможете победить.

Алестер слегка наклонил голову.

— Знаете, выборы — вещь непредсказуемая. Единственное, на кого можно понадеяться в таких делах — это удача. Однако мне кажется, что у меня всё схвачено.

Неожиданно в их безмолвный поединок взглядов ворвался третий голос.

— Господа, не возражаете, если я присоединюсь к вашему диалогу?

Валериус Локхарт появился так бесшумно, словно его тоже поглощали системы шумоподавления.

— Да, конечно, — кивнул Алестер, касаясь руки собеседника в сухом, деловом жесте.

Вице-президент, наконец отвлёкшись от картины «Данко», повернулся к новоприбывшему с нескрываемым интересом.

— Мистер Локхарт, ваше ПО по кибербезопасности — эталон. На предприятиях, где оно установлено, число успешных взломов сокращается вдвое. Не поделитесь секретом?

Глаза Локхарта сузились.

— Секреты — это валюта, вице-президент. И я обмениваюсь ею лишь с надёжными партнёрами.

— Все тайны умрут вместе со мной, — отозвался политик, делая шаг ближе.

— Уверяю, вы можете доверять мне как самому себе.

— Мы используем так называемый «гибкий софт», — пояснил Локхарт, понизив голос. — Он не просто защищает, а сначала глубоко анализирует систему на уязвимости, а потом адаптируется под них в реальном времени. Знаете, после появления полноценного ИИ программы стали менее предсказуемыми. Если раньше они действовали по строгой логике и алгоритмам, то теперь... такое ощущение, что мы ведём бой с истеричными детьми. Хаотично, эмоционально, но смертельно опасными.

Он перевёл взгляд на Алестера.

— Кстати, Алестер, что вы можете сказать о своих оппонентах? Кого стоит опасаться?

В этот момент Алестер тяжело вздохнул и опустил бокал.

— Начнём с Элии Санкт-Галлен. Ей сорок пять, она генеральный директор «Клио Индастриз». Женщина подарила миру новые стандарты пропаганды: она внедрила в массмедиа культуру специфических меметических паттернов, которые на подсознательном уровне делают человеческий разум невосприимчивым к любым аномальным объектам. Одним словом — гений. Но я до конца не понимаю, зачем она вообще участвует в этих выборах. Есть мнение, что она просто пытается удовлетворить какую-то личную потребность. Не думаю, что она победит; по моим прогнозам, она вылетит уже на первом этапе голосования.

Грейс помолчал, и его лицо стало каменным.

— А вот Александр Каррерас... это совсем другая история. С ним придётся побороться. Он без боя не сдаётся. Как только вспоминаю нашу совместную службу в Тихоокеанском отделе, настроение сразу портится.

— Каррерас? — переспросил вице-президент. — Тот самый аргентинец?

— Он самый, — кивнул Алестер. — Сейчас ему пятьдесят два, родился он в Аргентине, но влияние имеет глобальное. Он контролирует сеть крупнейших мировых офшоров. В рамках SAPCOM ему удалось реализовать самую масштабную сеть по сдерживанию паранормальных существ — те самые гигантские тюрьмы-лаборатории, о которых ходят слухи.

Алестер сделал глоток шампанского, словно смывая горечь от воспоминаний.

— Искренне считает, что SAPCOM при нём перестанет транжирить бюджет, а начнёт наращивать арсенал — биологического и метафизического оружия. У него радикальный взгляд: он предлагает не просто контролировать энтропию, а поставить её на потоковое производство. Фанатик, что с него взять, — пожал плечами Алестер.

Тяжёлые, обитые бронзой кованые двери с глухим стуком разошлись в стороны. Зал загудел: появление действующего директора Конрада Моргенштерна всегда было особенным событием. Он появился в электрическом кресле, сопровождаемый личным офицером, но, несмотря на немощь тела, его взгляд был по-прежнему острым, как скальпель.

Алестер сделал шаг вперёд, намереваясь поприветствовать титана, но не успел и сделать полшага, как Моргенштерна мгновенно окружила волна гостей. Это было похоже на атаку стаи: люди облепили кресло, каждый пытался прикоснуться к его руке, что-то прошептать, получить благословение или просто запечатлеть себя рядом с уходящей эпохой.

Алестер замер, наблюдая за этой сценой с брезгливым превосходством.

«Чертовы паразиты, — мысленно бросил он. — Они чувствуют запах крови. Директор ещё не вышел в отставку, а они уже роятся вокруг, ища самые жирные куски».

В этот момент сбоку к нему приблизилась плотная фигура.

— Как настроение, Алестер? — Голос генерального прокурора Евросоюза был бархатным.

Алестер повернул голову, мгновенно меняя гримасу отвращения на вежливую, профессиональную улыбку.

— Отлично, монсеньор. Атмосфера... накалена.

— Власть делает с людьми ужасные вещи, — прокурор прошелся взглядом по толпе, обступившей Моргенштерна. — Пока ты ею обладаешь, вокруг — только улыбки и танцы. Но стоит оступиться..., и музыка меняется.

— Это точно, — кивнул Алестер.

Он подхватил с подноса новый бокал шампанского и поднял его.

— За светлое будущее, генерал. Каким бы оно ни было.

— За светлое будущее, — прокурор чокнулся своим кубком. Хрустальный звон утонул в гуще голосов.

Внезапно Алестер заметил движение у входа. Из проёма двери, игнорируя толпу, окружившую Моргенштерна, проследовали ещё три фигуры. Они двигались не как отдельные гости, а как единое целое — плотный, молчаливый кулак Директората.

— Простите, прокурор, — Алестер тут же поставил недопитый бокал на стойку, — мне нужно отойти.

— Ничего страшного, — кивнул тот, понимая приоритеты. — Удачных переговоров.

Алестер направился навстречу трём незнакомцам. Для постороннего наблюдателя они могли показаться обычными гостями в дорогих костюмах, но Алестер знал этих людей по их делам. Они представляли силу, которая стояла над правительствами и над законами физики.

— Господа, — произнёс он, останавливаясь перед ними. — Мне крайне приятно, что вы решили почтить нас своим присутствием в столь значимый для организации день.

Первым к нему шагнул высокий мужчина с холодными серыми глазами, которые скрывала высокая оправа очков. Он выглядел безупречно респектабельно. Это был представитель Ордена Чёрного Солнца. Он протянул руку. Пальцы его были холодными и сухими.

— Орден наблюдает за прогрессом SAPCOM с интересом, — сказал он, пожимая руку. Перчатка на его руке была из тончайшей кожи, но Алестер почувствовал физическое давление, от которого у него по коже побежали мурашки. — Старые друзья предпочитают оставаться в тени, пока не настанет время зари.

Рядом закивал настоящий инквизитор от науки из Ведомства по защите Реальности.

— Господин Грейс. «Державин наблюдает за вами уже очень долгое время», — тихо произнёс он, не делая попытки пожать руку, а лишь слегка наклонив голову. — Он выразил надежду, что именно вы одержите победу. Стабильность в нашем мире требует крепкой руки.

Алестер выдержал его пристальный взгляд, не моргнув.

— Это лестно слышать. Передайте господину Державину: если я одержу победу, я приглашу его лично отметить это событие. У меня есть кое-что, что может заинтересовать человека его... масштаба.

Представитель от Ведомства вежливо, но едва заметно улыбнулся:

— Державин не посещает банкеты. Но если приглашение будет исходить от нового Директора SAPCOM, он, возможно, пересмотрит свой график. Считайте, что он уже в курсе вашего предложения.

Третий мужчина, от которого веяло канцелярщиной и железной дисциплиной, выступил вперёд. Представитель Комитета Гармонии и Порядка.

— Победа — это лишь начало. Комитет ожидает, что вы будете жёстко придерживаться Протоколов. Никакой либеральности, никаких экспериментов с этикой. Порядок превыше всего.

— Порядок — это единственное, что отделяет нас от бездны, — спокойно ответил Алестер.

Трое переглянулись. Это была зыбкая проверка на прочность, и Алестер чувствовал, что пока она пройдена успешно.

— Тогда удачи на выборах, — сухо отрезал человек от Чёрного Солнца.

Они развернулись и растворились в толпе, оставив Алестера наедине с гулом музыкального зала. Он выдохнул — и только сейчас заметил, что его ладонь, пожимавшая руку оккультиста, слегка дрожит.

Алестер уже собирался удалиться, рассчитывая незаметно раствориться в толпе, но вдруг почувствовал тяжёлый взгляд на своей спине. Он обернулся. Конрад Моргенштерн, директор SAPCOM, сидящий в кресле, молча указал на него пальцем. Жест был властным и не терпящим возражений.

— Останьтесь, Алестер, — прозвучал скрипучий, но громкий голос. — Составите мне компанию, мой старый друг.

Алестер замер, кивнул охране и подошёл к директору. Шум в зале немного стих. Моргенштерн развернул кресло и жестом пригласил Алестера идти рядом. Они не остались в центре внимания, а медленно покатили к огромному панорамному окну, выходящему на ночной мегаполис и грозовые тучи, нависшие над небоскрёбами.

Весь зал следил за ними. В сотнях глаз читалась отравленная зависть. Для многих это выглядело как передача короны — старый лев выбирает себе наследника. Только немногие, самые опытные стервятники в этом гнезде, понимали: сейчас может решаться не просто судьба должности, а сама модель будущего.

Они остановились в тени тяжёлой бархатной шторы, скрытые от прямого взгляда большинства. Моргенштерн долго молчал, глядя на бури, бушующие за стеклом.

— Вы знаете, Алестер, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь. — Всю свою жизнь я строил стены, барьеры. Я учил мир ходить по струнке. Но всегда любил смотреть на облака.

Он бросил взгляд на серую, рваную массу, скрывающую звёзды.

— Это прекрасно. В их хаосе нет порядка, нет иерархии. Напоминает мне о том, что такое свобода. Единственная бесплатная вещь в этом мире, которую мы всё равно не можем купить.

Алестер наклонился поближе к уху старика, его лицо оставалось каменным, но в глазах плясали холодные искры.

— Надеюсь, Конрад, вы остановили меня не для того, чтобы читать лекции по метеорологии. Если вы хотите поговорить о свободе, нам лучше обсудить тюрьмы, в которые мы сами себя посадили.

Директор издал сухой, лающий кашель, перешедший в хриплый смех. Он повернул голову так, что Алестер увидел его глаза — мутные, но всё ещё пронзительные.

— Вы прямолинейны, как всегда. Это я люблю в вас. Нет, я позвал вас, потому что... я просто не знаю, что сказать.

Моргенштерн перевёл дыхание, тяжело оперев руки на подлокотники.

— Я прожил великую жизнь. Я плоть от плоти этого механизма, и этот механизм кормил меня лучшими винами и властью. Но сейчас, сидя в этом кресле, чувствую: мне немного осталось. Часы тикают громче, чем голоса советников.

Он перевёл взгляд на Алестера, и в этом взгляде читалась усталость человека, который слишком долго держал на плечах небо.

— Не верь этим улыбкам, Алестер. Они улыбаются не тебе — они улыбаются твоей должности. Как только ты оступишься, они разорвут тебя на куски быстрее, чем ты моргнёшь.

— Я в курсе, — спокойно ответил Алестер. — Я не из тех, кто падает.

Моргенштерн подался вперёд и понизил голос до шёпота.

— Видишь ли, когда наступит время — а оно наступит очень скоро — тебе может понадобиться помощь.

Он коснулся руки Алестера холодными пальцами.

— Если ты застрянешь в ловушке, которую невозможно разрушить легальными методами... обращайся ко мне. У меня остались рычаги, о которых никто не подозревает. Смерть не отменяет старые контракты, Алестер. Многие мне ещё должны.

Алестер посмотрел на старого директора.

— Хорошо, директор, — тихо ответил он. — Я принимаю ваше предложение.

— Отлично, — Моргенштерн откинулся назад, снова устремив взгляд в темноту за окном. — Теперь иди, и да... Алестер, я верю в тебя, мальчик мой.

Бой курантов прервал веселье, словно кто-то выдернул провод из розетки. Люди замолчали, и начали дисциплинированно выходить из зала. Никто не спешил, но и никто не задерживался.

Алестер шёл по коридору, не спеша. Его шаги отдавались эхом в пустом пространстве, где стены были обиты тёмным деревом, а потолок терялся в тени. Он знал дорогу — не по памяти, а по ощущению. Когда он вошёл в свою комнату, на кровати лежала ритуальная мантия. Чёрная, с серебряной вышивкой, переливавшейся в свете лампы. Он не думал. Он просто снял с себя галстук и рубашку, надел мантию поверх брюк и вышел обратно. Ткань была тяжёлой, как плащ из свинца, и немного шуршала.

В коридоре было пусто. Он прошёл несколько метров, повернул за угол — и оказался в другом крыле. Здесь воздух был тяжелее, пахло пылью и старым деревом. Дверь была из дуба, без ручки. Он просто встал рядом и замер.

Один за другим появлялись остальные. Двое. Все в таких же мантиях, но разных оттенков — один в тёмно-синем, другой в бордовом. Лица скрыты капюшонами. Никто не здоровался. Они просто встали в ряд, как солдаты перед построением.

Дверь открылась сама. За ней — тьма. Только тусклые масляные лампы, висящие на цепях, вырывали из мрака силуэты. Помещение было круглым, как колодец, и уходило вверх, будто башня. На самом верху, на трибуне, сидел человек в белой маске — без черт, лишь две узкие прорези для глаз. Верховный арбитр. Его голос был не человеческим — он звучал из самих стен, как будто здание говорило.

— Сегодня мы выбираем не просто директора, а человека, который определит наше совместное будущее.

Вокруг стояли фигуры в белых масках. Они наблюдали за арбитром.

Металлические фишки, лежавшие перед избирателями, холодно поблёскивали в полумраке зала. На экранах замерли наши портреты и сухие строки биографий. Арбитр продолжил: опустив фишку в приёмник, можно проголосовать за одного из кандидатов; тот, кто получит меньше всего голосов, выбывает; можно и воздержаться. Мы заняли свои почётные места, и началось.

Тишину круглого зала нарушал только мерный гул голосов и звонкий перезвон металла о металл, когда жетоны падали в приёмные щели. Голосование окончилось. Арбитр огласил результаты: Алестер — двадцать голосов, Каррерас — девятнадцать, Санкт-Галлен — шесть. Воздержавшихся — пятеро. Деревянная дверь с тихим скрипом отворилась, и Элия, озарённая полосой света из коридора, молча покинула помещение. Теперь в зале остались только они двое.

Каррерас медленно повернул голову к Алестеру. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но Алестер отчётливо увидел, как уголки его губ дрогнули в холодной, беззвучной улыбке. «Вот она, решающая битва», — промелькнуло у Алестера внутри, и первая мысль была уверенной, почти дерзкой: это будет формальностью. Они уже сделали свой выбор. Это — моя победа.

Второй этап был стремительным и жестоким. Оставшиеся избиратели снова взяли в руки фишки. На сей раз их движение было сосредоточенным и тягучим. Алестер следил, как цифры на табло меняются. Вначале его счётчик уверенно рванул вперёд. Смотри, Каррерас, смотри, — звучало у него внутри. Твоя игра закончена.

Но затем разрыв начал сокращаться. Медленно, но неумолимо. Сперва на один голос, потом на два. В груди у Алестера похолодело. Не может быть. Они же все свои. Все договорённости, все взгляды, все кивки... Он мысленно пробежался по лицам в зале, пытаясь угадать, чья рука сейчас опускает в урну не его фишку. Каждый нейтральный взгляд вдруг стал казаться скрывающим предательство.

Разрыв то сокращался, то увеличивался, будто его судьбу раскачивали на невидимых весах. Сердце билось так громко, что заглушало звон жетонов. Алестер больше не чувствовал себя фаворитом. Он чувствовал себя пешкой в чужой игре, ставка в которой была ему неизвестна. Кто? Кто из них решил, что будущее за тобой, Каррерас? Или... не за тобой, а просто против меня?

В последние секунды голосования его счётчик дрогнул и остановился на отметке двадцать три. Счётчик Каррераса замер на двадцать два.

Тишина повисла густая и тяжёлая. Победа. С отрывом в один голос.

Внутри не было ликования. Была ледяная пустота и едкий привкус горечи. Он выиграл сражение, но потерял нечто большее — уверенность. Вместо триумфа в душе зияла дыра от вопроса без ответа. Один голос. Всего один. И это не перевес, это — укор. Мне изменили. Прямо здесь, у меня за спиной.

Алестер встал, движения его были механическими. Он подошёл к Каррерасу, который уже поднялся со своего места. Аргентинец медленно снял капюшон, обнажив суровое лицо, и первым протянул руку. Рукопожатие было крепким, в нём чувствовалась сила и горечь поражения. Но в глазах Каррераса Алестер искал — и не нашёл — ни капли удивления. Только холодное, почти профессиональное принятие. Он знал, что будет близко. Может быть, даже знал, кто...

— Ну что ж, — тихо, так, чтобы слышал только Каррерас, сказал Алестер, и его голос звучал хрипло от внутреннего напряжения. — Хоть где-то я тебя победил.

Каррерас лишь кивнул, не произнеся ни слова. Его взгляд был пустым и далёким. Затем он разжал пальцы, развернулся и ровной, уверенной походкой направился к выходу, растворившись в проёме двери, не оглянувшись ни разу.

Когда зал окончательно опустел, остался только Алестер и Верховный Арбитр, чья высокая фигура теперь казалась монолитом в центре пустоты. Арбитр сделал шаг вперёд, и в его руках появился длинный меч в простых, но массивных ножнах. Лезвие, извлечённое с тихим шелестом, отразило тусклый свет.

— In hoc signo vinces, — глухо прозвучал голос Арбитра, и латинские слова повисли в воздухе древней клятвой.

Алестер, следуя беззвучному повелению, опустился на одно колено, склонив голову. Арбитр протянул ему небольшую, тяжёлую чашу с тёмным вином. Алестер выпил её одним глотком. Терпкая жидкость обожгла горло. Затем плоская сторона меча легла сначала на его правое плечо, потом на левое, описывая в воздухе короткий крест.

— Surgit, novus praefectus, — произнёс Арбитр, и его голос потерял ритуальную монотонность, став обыденным и деловым. — Обряд посвящения ещё не закончен. Тебя уже ждут. На крыше.

И лишь тогда Алестер услышал за толстыми стенами нарастающий, характерный гул вертолётных лопастей.

Глава 2 «Красная папка»

Алестер Грейс поднимался по ступеням. С каждым шагом гул винтов вертолёта становился громче, будто само небо звало его ввысь. Когда он открыл дверь на крыше, ночь уже окутала город — тяжёлая, беззвёздная, с плотным покровом тьмы, словно приготовленная для испытания. Крыша была освещена яркими прожекторами; под их светом стояли вооружённые люди в форме, неподвижные, как тени, прикованные к бетону.

Грейс не успел осмотреться, как к нему сразу же подошёл офицер. Тот резко вытянул руку в честь — так чётко и стремительно, будто рассекал воздух.

— Майор сил специального назначения SAPCOM! Келлер Виктор! Личный номер — «Семь-ноль-семь-девять-два»! Приставлен к вам в качестве офицера связи и персонального гаранта протокола на время инициации. Транспорт готов, маршрут утверждён, угрозы уровня «Омега» отсутствуют. Прошу проследовать к борту!

— Принято, — кратко ответил Грейс и направился к вертолёту.

Келлер проверил ремни безопасности, затем сел напротив Алестера. Внутри машины было относительно тихо, несмотря на мощный гул двигателей. Грейс нарушил молчание первым:

— Скажите, моя охрана предупреждена о том, что меня перебрасывают?

— Да, сэр. Они в курсе. Дальнейшее обеспечение вашей безопасности теперь вне их компетенции.

— Куда мы направляемся? — спросил Грейс.

— В аэропорт, — без колебаний ответил Келлер. — Для дальнейшей транспортировки.

— Куда именно? — уточнил Грейс.

Офицер на мгновение замешкался, потом отвёл взгляд.

— В аэропорту вы получите исчерпывающую информацию, сэр.

После этих слов Грейс больше не стал допытываться. Он откинулся на сиденье и большую часть полёта смотрел в окно, изредка отбивая пальцами едва уловимый ритм — «Wir sind des Geyers schwarzer Haufen», будто напоминая себе о чём-то далёком, но не забытом.

Когда вертолёт приземлился на взлётной полосе, Грейса снова окружили. Келлер молча повёл его под охраной к самолёту SAPCOM. Когда он попал внутрь. Там его уже ждал человек, которого он не видел почти пятнадцать лет. Тот не узнал его с первого взгляда.

— Здравствуйте, Алестер Грейс. Меня зовут Элиас Шарль Рейн. Я буду тем, кто…

— Элис? Это ты? Привет. Ты что, меня не узнал? Это же я — Грейс. Мы пять лет работали вместе…

На лице Шарля медленно проступило узнавание. Он улыбнулся — осторожно.

— Чёрт возьми… Алестер. Сколько лет тебя не видел. Просто не верится. Я думал, ты уже давно… — он не договорил.

— Погиб? — Грейс усмехнулся. — Не собирался.

— Вообще-то я думал, что наша встреча будет более... формальной, — сказал Шарль, устраиваясь рядом. — Но если уж так вышло...

Он достал из кейса папку с документами. Сзади устроился Келлер — молчаливый, как тень. Надел наушники и уставился в окно, будто больше не принадлежал этому разговору.

Самолёт уже набирал высоту, а друзья продолжали говорить — о времени, о потерях, о том, что когда-то связывало их.

— Помню, тебя забрали в какой-то проект... лет пятнадцать назад. А потом — след простыл. Ни звонков, ни открыток.

Шарль кивнул, не отводя взгляда от окна, где вдалеке пролетели истребители, оставляя за собой светящиеся следы в ночном небе.

— Было дело. Проект был связан с местом, куда мы сейчас направляемся. Теперь я там главный.

Он открыл кейс и достал оттуда красную папку с переплетёнными страницами. Обложка была тяжёлой, кожаной, с выдавленным тиснением — «КЛАССИФИЦИРОВАНО / УРОВЕНЬ ДОСТУПА: СЕКРЕТНЫЙ».

— В этих папках собрана вся информация. Как понимаешь, данные об особо опасных объектах не хранятся на серверах SAPCOM. Доступ можно получить только после выслуги лет — и то не факт. Нужно иметь определённый пост.

Алестер открыл папку. На первой странице крупными буквами значилось: «ОБЪЕКТ “КОБАЛЬТ”».

— Забавно... Я был заместителем директора в Главном управлении несколько лет и ни разу не слышал об этом «Кобальте». Что это вообще такое?

Шарль поставил бутылку с минеральной водой на стол и аккуратно открутил крышку.

— Мы точно не знаем. Догадки расходятся. Учёные нашего проекта сомневаются, что это... вообще живое существо. По крайней мере, в привычном нам смысле.

Алестер перевернул страницу. Возраст породы вокруг объекта — 250 миллионов лет. Надписи на входе выполнены с нечеловеческой точностью. Ещё несколько страниц — диаграммы, схемы, записи на неизвестных языках. Он закрыл доклад и тяжело вздохнул.

— Какое отношение этот объект имеет к моей инициации? Я не совсем понимаю.

Шарль сделал глоток воды и поставил бутылку обратно.

— Понимаешь, Грейс... До тебя каждый генеральный директор входил в контакт с этим объектом. Получал определённую информацию... и силу.

Алестер бросил папку на стол.

— Получается, мне нужно войти в контакт с чем-то непонятным, возможно — какой-то нечистью, заключить сделку и стать вечной шавкой с промытыми мозгами? Кто вообще до этого додумался?

Шарль задумчиво посмотрел на него.

— Не думаю, что ты станешь «шавкой».

— А если я откажусь?

— Тогда ты не будешь гендиректором. SAPCOM найдёт другого. Но ты ведь не из тех, кто отступает, верно?

Алестер молчал, глядя в окно.

— Почему именно я? — спросил он наконец.

— А кто если не ты?

Алестер усмехнулся.

— Приятно знать, что вы такого высокого мнения обо мне.

— А какое место ты вообще занимаешь в этой системе? — Продолжил Алестер пристально смотря на Шарля. — Не хочешь рассказать?

Шарлю стало немного не по себе. Он отвел взгляд.

— Знаешь, Грейс, я считаю себя просто винтиком в этой машине. У меня есть чёткие инструкции и протоколы, на основе которых я действую. Поэтому искать крайних... бессмысленно.

— И никогда не хотел всё изменить? — уточнил Алестер.

Шарль вздохнул.

— Не мы это строили, и не нам это ломать. Конечно, я каждый день задаюсь вопросом: можно ли что-то исправить, сделать лучше? Но всегда приходит один ответ — любые крупные перемены потребуют колоссального времени, человеческих жертв и исправления новых ошибок. Если система работает... стоит ли её трогать?

Алестер понимающе кивнул.

— Какова именно твоя роль? — не отступал он.

— Мой функционал уже много лет связан с Объектом «Кобальт», — Шарль слегка развёл руками. — И меня это устраивает. Сколько ещё теорий и гипотез мне предстоит проверить — разве это не прекрасно?

— Не знаю, я же в твоей шкуре не был, — сказал Алестер. — А вот мне всегда хотелось быть выше законов, морали, выше ограничений своего тела.

Шарль погрузился в размышления, а потом произнёс:

— Быть может, ты хочешь стать мостом между примитивной обезьяной и сверхчеловеком... Может, в этом и есть твой путь.

— В таком ключе я никогда не думал, — ответил Алестер. — Что ждёт меня впереди?

Шарль посмотрел на него серьёзно.

— Сейчас мы летим к нашей секретной базе. Объект находится очень далеко от населённых пунктов — местность пустынная и сильно пересечённая. Его охраняют три периметра: КПП, каждый метр просматривается камерами — от тепловизионных до спектральных. Территория патрулируется круглосуточно.

— Подожди, — перебил Алестер. — Я не об этом. Я про ритуал. Что со мной будут делать?

— А, понял... — Шарль кивнул. — Тебя подготовят. Проведут полную санитарную обработку, наденут сенсорную сеть, подключат к мониторам и системе жизнеобеспечения. Введут седативные и нейростабилизаторы. Рядом будут два оператора в защитных костюмах — не просто скафандрах, а.… своеобразных доспехах, покрытых резонансными контурами.

Он сделал паузу, чтобы слова обрели вес.

— Но всё это — лишь преддверие. Главное произойдёт в камере — там, где Объект «Кобальт» генерирует своё поле. Тебе нужно будет войти с ним в контакт без прямого физического взаимодействия.

Глава 3 «Чертоги»

Охрана периметра усилилась задолго до прибытия — все понимали, что сегодняшний день станет поворотным. SAPCOM не мог допустить срыва ритуала Возвышения, тем более, когда его участником был избранный директор. Когда самолёт коснулся взлётной полосы, вокруг уже царила идеальная подготовка: бесшовная координация, усиленные коммуникационные каналы и режим полной секретности.

Шарль сошёл с трапа первым. За ним — Келлер, сдержанный и непроницаемый, как всегда.

— Ну что, Алестер, — сказал Шарль, обернувшись. — Пора прощаться. Дальше ты идёшь один.

— А ты куда? — спросил Грейс.

— Мне нужно занять пост на мостике наблюдения. Сегодня твои жизненные показатели будут у меня перед глазами.

— Постарайся не уснуть за мониторами, — усмехнулся Алестер.

Они обменялись коротким, но крепким рукопожатием — в нём был весь их невысказанный диалог. В этот момент к ним подошёл Келлер.

— Сэр, моя задача — проводить вас до процедурного блока.

— Тогда веди, — кивнул Алестер и двинулся следом.

На улице царило утреннее тепло, мягкое и обманчивое — словно природа сама затаила дыхание перед началом. Территория казалась почти обыденной: ряды двухэтажных строений, аккуратные дорожки, стриженые газоны. Но взгляд опытного человека сразу отметил бы аномальную стерильность — ни машин, ни случайных прохожих, ни птиц в небе. Только функциональность, растворённая в тишине.

Они остановились у трёхэтажного здания с монолитными, лишёнными стенами. Келлер открыл тяжёлую дверь и жестом пригласил Алестера войти первым.

Внутри его уже ждал персонал в стерильной униформе. В центре комнаты стояли вертикальные носилки — холодная, отполированная конструкция, больше похожая на посмертное ложе.

— Просим раздеться, сэр. «Подготовка начинается немедленно», —произнёс один из ассистентов.

Алестер без колебаний сбросил одежду. Его проводили в душевую, где тело тщательно, почти ритуально очистили, а кожу покрыли слоем проводящего геля, холодного и скользкого. Затем на него натянули нейросетку — она облегла каждую мышцу, каждый сустав, словно вторая кожа.

Когда всё было готово, его доставили в главную камеру — круглое помещение с матовыми стенами, в центре которого и ждали те самые носилки.

— Приём, Алестер. Ты меня слышишь? Дай знак в камеру, — раздался в динамиках голос Шарля, слегка искажённый электроникой.

Алестер, уже зафиксированный на наклонной пластине, слегка кивнул и поднял руку с жестом «окей».

— Хорошо, — отозвался Шарль. — Слушай внимательно. Сейчас тебя полностью обездвижат. Затем подключат сетку к системе мониторинга — она будет считывать всё: дыхание, пульс, давление, нейронную активность, кожно-гальваническую реакцию. Потом наденут светонепроницаемую повязку и введут каппу, чтобы ты не повредил язык или губы.

Он сделал паузу, и его голос стал плотнее, весомее:

— А теперь самое важное. В левую ладонь тебе положат тревожную кнопку. Нажмёшь — мы поймём, что всё пошло не так, и начнём экстренное извлечение. Жми только если будет невмоготу. В правой — дозатор анальгетика. Всё понял?

Алестер снова кивнул и повторил жест.

— Отлично. Начинаем фиксацию.

В камере раздался сухой, металлический щелчок — первый магнитный замок сковал лодыжки Грейса. Его тело постепенно заключалось в холодные объятия стали, но дыхание оставалось ровным и глубоким. Он будто бы с самого начала знал, что это — лишь прелюдия.

***

Когда Алестера подтащили к массивной двери, механизм сработал — стальные створки медленно распахнулись, и из недр пещеры повеяло холодом, настолько острым, что он казался почти осязаемым. Один из сопровождающих шагнул вперёд и начал толкать вертикальные носилки, а второй начал раскручивать оптоволоконный кабель, протягивая его за собой по полу.

Шарль, наблюдавший за происходящим через камеру, видел, как лицо Грейса напрягается. Изображение с каждой секундой ухудшалось — сигнал ослабевал по мере погружения вглубь. По мере спуска Алестер почувствовал, как в груди начинает разгораться жар. Сначала он подумал, что температура в туннеле растёт, но вскоре понял — источник тепла внутри него самого. Чёрт, — промелькнуло у него в голове, — если боль начнёт нарастать, будет невыносимо.

Шарль, следящий за биометрией, заметил скачок пульса и учащение дыхания.

— Пульс Алестера — 118 ударов. Дыхание прерывистое, — доложил оператор.

— Продолжайте наблюдение, — спокойно ответил Шарль. — Пока показатели в пределах нормы.

Шаги сопровождающих отдавались эхом в узком коридоре. В какой-то момент Алестеру показалось, что он слышит едва уловимый высокий писк, будто кто-то водит металлическим предметом по краю стеклянной чаши. Звук нарастал, вибрируя в висках.

Неожиданно группа остановилась у следующей двери. Сопровождающие обменялись взглядом и синхронно надавили на рычаг. Дверь открылась с глухим гулом.

Тут же по телу Алестера прошла волна боли — кости будто сжало в тисках. Он почувствовал, как под повязкой на глазах начинают пульсировать странные символы, написанные на неизвестном языке. Они словно горели внутри его сознания, шепча что-то непостижимое.

Температура тела начала медленно, но неумолимо расти. Через несколько минут Алестер обильно покрылся потом, и возникло ощущение, будто сама жизнь медленно, капля за каплей, испаряется из него.

Когда эхо последних шагов стихло, стало ясно — главная камера уже рядом. Боль в теле Алестера достигла предела: каждая клетка будто распиралась изнутри чуждой силой. Вены на руках вздулись, пульсируя в такт незримому ритму, а давящее присутствие объекта воздействовало уже не только на плоть, но и на саму ткань сознания. Из глубин памяти всплыли самые тщательно скрываемые воспоминания — не просто страшные, а разъедающие, будто ждавшие этого момента, чтобы проявиться с новой, невыносимой яркостью.

Страдание перешло все мыслимые границы, и Грейс судорожно нажал на кнопку экстренной медикаментозной помощи. В вену автоматически ввели коктейль из мощных анальгетиков и нейростабилизаторов. Но облегчения не последовало — боль лишь трансформировалась, стала острее и осмысленнее, будто лекарства послужили катализатором, позволившим ей проникнуть в более глубокие слои восприятия.

Когда группа вошла в огромный зал, шаги стали тягучими, как в сгустившемся мёде. Воздух был плотным, насыщенным озоном и чем-то металлическим. В центре помещения, под скудным светом, виднелся бассейн с неподвижной чёрной водой, откуда доносилось тихое журчание — будто сама пустота под землёй делала вдох и выдох. Алестер ощущал, как его буквально втягивает к эпицентру. Его рёбра сжала невидимая рука, череп готов был расколоться от внутреннего давления. Болевой порог остался далеко позади; теперь это было нечто иное.

Он инстинктивно рванулся, но ремни и магнитные захваты держали мёртвой хваткой. В уцелевшем осколке мысли вспыхнуло: «Это не боль это что-то невыносимое». Его глаза, даже под повязкой, обжигала вспышка света, исходящего из самого объекта. Языки холодного пламени лизали сознание изнутри. Мышцы жили собственной судорожной жизнью, кости гудели, как натянутые струны, а реальность затуманивалась, уступая место нарастающему гулу.

И в этот момент раздался Голос. Он не звучал в ушах — он возникал между мыслями, тут же занимая всё ментальное пространство. Величественный, древний, лишённый тембра, но полный невообразимой гравитации:

— ЧЕГО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ?

Наверху, в тёмном своде пещеры, загорелись точки света — не просто огни, а самоподдерживающиеся сгустки энергии. Они медленно скользили по стенам, выжигая в камне причудливые, неевклидовы узоры — знаки, от вида которых мозг Алестера, даже затуманенный, метался в страхе. Вся конструкция носилок, повязка, капа — всё это стало ничтожным, смехотворным ограничением по сравнению с тем абсолютным давлением, что исходило от вопроса.

В операционном пункте Шарль получил тревожный доклад:

— Сэр, показатели Грейса обнуляются! ЭЭГ показывает пиковые всплески, за которыми следует полное затухание! Сердечный ритм фрагментарен!

Шарль взглянул на таймер. До завершения ритуала оставались считанные минуты. Он понимал, что Алестер сейчас находится за гранью агонии — в месте, где страдание перестаёт быть физиологическим процессом и становится чистым данным, вбиваемым в душу.

— Держите канал открытым. Игнорируйте протоколы о прекращении, — тихо приказал он, не отрывая глаз от экрана, где кривые жизненных показателей беспорядочно метались, а затем начали сливаться в одну прямую линию.

— ЧЕГО ТЫ ЖЕЛАЕШЬ? — повторил Голос.

На этот раз он звучал не извне и не внутри. Он звучал сквозь Алестера. Каждой клеткой, каждым синапсом, каждой сломанной границей его «я».

И в тот миг, когда мониторы Шарля зафиксировали клиническую смерть, сознание Алестера Грейса, наконец, отпустило. Оно не отключилось. Оно — распахнулось.

И из глубин, откуда уже не было возврата, пришёл ответ. Не словами. Вспышкой чистого, нефильтрованного намерения. Жаждой. Волей. Признанием.

В распахнутом сознании не было ни времени, ни формы — лишь чистая потенция, ожидавшая запроса. И из этой бездны, сквозь невыразимую боль и парадоксальную ясность, родилась мысль Алестера. Не просьба. Не мольба. Приказ, выкованный из последних остатков его воли:

— ПОКАЖИ МНЕ БУДУЩЕЕ.

Сущность, казалось, на миг замерла. Поток данных, мучивших его разум, сменился стремительным, всепоглощающим видением.

Сначала — разрывы неба огненными штрихами ракет. Города, не рушащиеся, а испаряющиеся в молчаливых вспышках света. Континенты, покрытые ядовитыми туманами. Он увидел поля сражений, где солдаты в броне, неотличимой от его собственной, убивали таких же солдат. Он услышал не крики, а статичный, всепроникающий гул отчаяния, который шёл от самой планеты.

И он увидел последнего солдата. Одинокую фигуру на пепельном поле под кровавым небом. Солдат, чьё лицо было скрыто шлемом, шатаясь, сделал последний шаг. И пал. Не с героическим стоном, а с тихим, влажным звуком разбитого механизма. И в момент его падения… всё замерло.

Голос Сущности прозвучал внутри видения, холодный и безоценочный, как падение звезды в пустоту:

— Вижу… войну. Крах. Разрушение. Конец всего сущего.

В реальном мире, в ледяном зале, тело Алестера вдруг выгнулось в неестественной, мучительной дуге. Костяшки его пальцев, сжимавших кнопки, побелели. Затем раздался сухой, кошмарный хруст — рёбра под нейросеткой начали сжиматься с нечеловеческой силой, будто гигантская рука сдавила грудную клетку. Из-под повязки на глазах проступила тонкая струйка крови, смешавшаяся с потом. Мониторы в операционном пункте взвыли сплошной тревогой.

На мостике Шарль вскочил с кресла. На экране жизненные показатели Алестера не просто падали — они обваливались.

— Немедленное извлечение! — его голос, обычно сдержанный, прорвался командным рёвом. — Все группы! Вытащите его сейчас же!

В зале двое сопровождающих в золотых скафандрах бросились к содрогающемуся телу Алестера. Но в трех шагах от носилок они замерли, как подкошенные. Волна невыносимой, белой горячки обрушилась на их защищённое сознание. Один из них закричал — глухо, через шлем, упав на колени и схватившись за голову. В их системах мониторинга замигали те же тревожные индикаторы.

Но они были солдатами SAPCOM. Лучшими из лучших. Сквозь огонь в висках и видения собственного распада, сквозь животный ужас, один из них поднял голову. Его глаза за стеклом шлема были полы кровью, но в них горела ярость дисциплины. Он с силой ударил себя кулаком по бедру, где находился аварийный стимулятор. Резкий выброс адреналина и ноотропов на секунду прочистил сознание.

— ВЗЯТЬ! — прохрипел он напарнику, и его голос, искажённый болью и усилителем, прозвучал как рык.

Они двинулись сквозь невидимую стену агонии. Каждый шаг давался как подъем на гору. Их руки, в перчатках, дрожали, когда они отщёлкивали магнитные замки. Тело Алестера было холодным и мокрым, как утопленника, мышцы скрючены в судороге. Вместе, спотыкаясь, они оттащили его с носилок и поползли к выходу, волоча за собой по полу. Кабель связи натянулся, затем лопнул с искрой.

На мостике Шарль видел, как показатели Алестера, уже почти прямые, вдруг дернулись. Один-единственный, слабый всплеск мозговой активности. И два сигнала тревоги от скафандров сопровождения — "Физическое воздействие. Целевой объект извлечён. Отход".

Дверь в зал с грохотом захлопнулась, отсекая пространство камеры с пульсирующим в центре Объектом. В тишине операционного центра было слышно только тяжёлое дыхание Шарля и монотонный сигнал: "Потеря связи с зоной инициации".

Он медленно опустился в кресло, не отводя взгляда от экрана, где теперь был лишь шум. Алестер Грейс был вытащен. Но что именно они вытащили из той комнаты — человека, труп или нечто третье — Шарль не знал.

***

Алестер очнулся в стерильной тишине. Белый потолок, белые стены, монотонный звук аппарата ИВЛ. Он открыл глаза и резко сел, грудная клетка пронзительно жалобно хрустнула. В глазах, на сетчатке, будто выжжено, стояло послевидение — тот самый тёмный силуэт, обжигающий изнутри. Молча, без тени колебания, он вырвал катетеры из вен и интубационную трубку из горла. Предупреждающая тревога замигала над койкой.

Его движения были медленными, болезненными, но неуклонными. Каждый шаг отдавался глухой болью в сжатых рёбрах. Он подошёл к огромному, почти панорамному окну. За ним лежала ночь — безлюдная, искусственно поддерживаемая территория комплекса, залитая холодным светом полной луны. Он облокотился о прохладное стекло, оставив на нём кровавый отпечаток от порванной капельницы.

Дверь распахнулась, ворвалась медсестра с широкими от ужаса глазами.

— Сэр! Вы не можете!..

— Выйди, — его голос был хриплым, как скрип ржавых петель, но в нём звучала непоколебимая сталь. — Уйди. Я хочу по быть один.

Она замерла, затем, подавленная его волей, беззвучно ретировалась.

Алестер не знал, что делать. Он просто смотрел в ночь и думал. Мысли были обугленными, тяжёлыми, но ясными. Он видел конец. Теперь этот конец жил в нём, как неизлечимая болезнь в стадии ремиссии.

Примерно через полчаса в дверном проёме возник Шарль. Он выглядел измотанным, его безупречная форма была слегка помята.

— Алестер? — голос его был тихим, без привычной дистанции. — Ты… в порядке?

Алестер не обернулся. Его отражение в тёмном стекле — бледное, с тенями под глазами, с каплями запёкшейся крови у виска — кивнуло.

— Да.