Ведунья. Черные топи.

Черные Топи никогда не были тихими. Даже в самую глухую полночь здесь кто-то вздыхал, чавкал, перешептывался. Лес жил своей, непонятой обычным человеком, жизнью. Но этим утром он затаился. Прямо скажем, нехорошо затаился.

Я сидела на корточках у старого дуба-двойчатки и методично обдирала листья с волчьей ягоды.

Дело спешное: до полнолуния три дня, а у меня еще настойка не готова, припарки не собраны, да и запасы зверобоя на исходе. Слабый моросил дождик, противный, осенний, затекал за воротник, но я только отмахивалась. Не до жиру.

— Карр, — раздалось прямо над ухом.

— Занята, — буркнула я, не оборачиваясь.

Жулик — а это был именно он, мой пушистый (в смысле пернатый) фамильяр — обиженно клацнул клювом и перелетел на нижний сук. Я покосилась на него. Ворон сидел столбом, нахохлившись, и смотрел куда-то в сторону Западной тропы.

— Что там? — насторожилась я.

Жулик каркнул коротко, два раза. Это означало «чужой».

Я мысленно выругалась. Опять эти слуги из усадьбы прутся! Ну сколько можно? Я же их уже и туманом водила, и страшные голоса из болота им устраивала, и сонную одурь подсыпала. А им хоть бы хны, всё равно лезут.

Хворост им тут нужен, видите ли. Грибы.

Тьфу.

Ладно. Сейчас я им устрою такое светопреставление, что они своих внуков заклинают в Черные Топи нос совать.

Я сунула мешочек с волчьей ягодой за пазуху, подхватила заранее заготовленные причиндалы: пучок дурман-травы для дыма, веревку с погремушками для шума, пузырек с болотным светом для моргания в кустах. С этим набором я любого мужика до полусмерти довести могла. Проверено.

Бесшумно скользнула в чащу, обходя тропу стороной. Тут я каждую кочку знала, каждую корягу.

Месяцы жизни в Топях даром не прошли — я стала частью этого леса. Или он стал частью меня. Тут уж как посмотреть.

Выбрала удобное место за густым орешником, откуда тропа просматривалась идеально, и замерла в ожидании.

Слуги обычно ходили гурьбой, топали как лоси, крестились на каждое дерево. Я сначала дым пускала, они начинали кашлять и кружиться. Потом, когда они теряли направление, включала звуки: уханье, вой, треск веток. А под конец — болотные огни. Мужики в ужасе разбегались, и потом неделями боялись за порог выходить.

Красота.

Я уже приготовила дурман-траву, чиркнула кресалом…

И замерла.

По тропе шёл не слуга.

Один. Совсем один.

Я так и застыла с кресалом в одной руке и травой в другой, глупо хлопая глазами. Потому что таких мужчин я в своей жизни не видела. Даже в книжках не читала.

А книги я люблю читать, мне стыдно признаться, но прожив в лесу, в одиночестве столько времени, я не придумала ничего лучше, чем воровать книги из библиотеки, в той самой усадьбе. Но я всегда возвращаю на место!

Вернемся к незваному гостю!

Высокий. Очень высокий.

Широкоплечий, но не как медведь-перекормыш, а как воин — сухой, жилистый, опасный. Одет богато: темно-зеленый кафтан, добротное сукно, серебряная пуговица у ворота поблескивает. Сапоги мягкие, по голенище, без единого пятнышка грязи — как он по такой топи умудрился пройти, ума не приложу. Плащ темный, с высоким воротником, развевается за спиной.

Но лицо... Лицо я разглядела, только когда он подошел ближе.

И пожалела об этом.

Потому что теперь я это лицо до конца дней своих буду помнить.

Смуглый, обветренный. Брови темные, вразлет. Нос с горбинкой, решительный такой, мужской. Скулы острые, волевые. Но глаза... Глаза серые, холодные, как вода в лесном озере осенью. И смотрят они так, будто видят тебя насквозь, до самых косточек, до всех твоих страхов и тайн.

Волосы у него темные, чуть длиннее, чем у обычных мужиков, собраны в хвост на затылке. И пара седых прядей у висков. Ранняя седина. И шрам. Чуть заметный, над левой бровью. Белая тонкая полоска.

Красивый. До зубного скрежета. До дрожи в коленках. Вот так просто идешь по своим делам, собираешь травку, а тут — такое. Несправедливо.

Я вжалась в мокрый ствол ольхи, приказывая себе: дыши, дура, дыши! Чего застыла? Беги, пока не увидел!

Поздно.

Взгляд скользнул по кустам и уперся прямо в меня. На одно страшное мгновение мне показалось, что он меня видит. Но нет. Отвернулся. Пошел дальше.

Я выдохнула.

Так, Мара, соберись. Это не слуга. Это кто-то поважнее. Может, сам хозяин усадьбы? До меня доходили слухи, что там какой-то затворник живет, бывший военный. Людей не любит, из поместья не выходит. А тут — на тебе, собственной персоной в Топи пожаловал.

И что ему надо?

Ладно. Какая разница? Моя задача прежняя: запугать и выгнать. Чтобы неповадно было. Чтобы запомнил на всю жизнь: в Черные Топи ходу нет.

Я дождалась, пока он поравняется с моим укрытием, и начала представление.

Первым делом — дым. Подожгла дурман-траву, пустила облачко прямо на тропу. Дымок завился белесой змейкой, пополз к ногам незваного гостя.

Он остановился. Посмотрел под ноги. Потом — прямо в ту сторону, где я сидела. И ничего. Даже не кашлянул. Просто перешагнул через дым и пошел дальше.

Я нахмурилась. Так, ладно. Способ второй — шум.

Дернула за веревку, которую заранее протянула между деревьями. На ней болтались сухие кости, погремушки, берестяные свистульки. Лес наполнился жутким треском, стуком, завыванием. Звук разнесся эхом, заметался между стволами.

Мужчина снова остановился. Прислушался. И вдруг — я готова была поклясться, что мне не показалось — коротко хмыкнул. Усмехнулся, понимаете? Ему было смешно!

Злость взяла. Ах так? Ну держись, барин дорогой.

Я достала пузырек с болотным светом. Самая страшная моя штука. Светлячков на болоте ловила, неделю собирала, настаивала на лунном свете. Когда пузырек открываешь, огоньки начинают летать и мерцать в темноте. Мужики думают, что это души умерших, и падают в обморок. Проверено.

Я откупорила пузырек, выпустила огоньки. Они заплясали вокруг него, замигали, закружились в диком хороводе. Красиво и жутко одновременно.

Мужчина поднял руку. Совершенно спокойно. Один из огоньков сел ему на ладонь. Он поднес его к лицу, разглядывая. Потом дунул — и огонек погас.

Погас! Просто взял и погасил своим дыханием! А я их месяц собирала!

— Да что ж ты такое... — прошипела я сквозь зубы.

Но сдаваться не собиралась. У меня еще кое-что оставалось. Самое страшное.

Я достала из-за пазухи маленький рожок. Обычный охотничий манок, только я на нем научилась выть по-волчьи так, что у людей кровь стыла. Поднесла к губам, вдохнула поглубже…

И тут он заговорил.

— Хватит, — сказал громко, внятно, обращаясь прямо к кустам, где я пряталась. — Выходи.

Я замерла с рожком у рта. Сердце ухнуло в пятки.

Не может быть. Не может он меня видеть. Я же в полной темноте, за орешником, в сером плаще! Меня даже леший не всегда замечает!

— Я знаю, что ты там, — продолжил он. Голос низкий, спокойный, без тени страха. — И знаю, что это ты моих людей пугаешь полгода. Дым, шум, огоньки... Неплохо придумано. Для девчонки.

Для девчонки?! Это он про меня — «для девчонки»? Да я…

Я осеклась. Потому что он вдруг резко повернулся и сделал шаг прямо в мою сторону. Прямо сквозь кусты.

Я отшатнулась, вскочила, рванула бежать — но поздно. Сильная рука схватила меня за запястье и выдернула из орешника, как морковку с грядки.

— А ну пусти! — заорала я, пытаясь вырваться. — Пусти, кому говорю! Я нечисть! Я тебя прокляну! Я... я тебе такой кикимору нашлю, что…

Я замолчала, потому что он развернул меня к себе и я снова утонула в этих серых глазах. Близко. Слишком близко.

Я чувствовала его дыхание, видела каждую морщинку у глаз, каждый седой волос у виска. От него пахло кожей, дымом и чем-то еще... Дорогим. Мужским. Таким, от чего у нормальных девушек подкашиваются ноги, а у меня — тем более, хоть я и не нормальная, а лесная отшельница.

Он смотрел на меня сверху вниз. Разглядывал. Мое перепачканное лицо, выбившиеся из косы волосы, рваный подол, перепачканные тиной руки. И молчал.

— Пусти, — сказала я уже тише. — Руку сломаешь.

Он разжал пальцы. Я отскочила на шаг, потирая запястье.

— Ты кто такая? — спросил он. Не зло, скорее устало.

— Ведунья я, — буркнула, глядя в сторону. — Хранительница этих мест. Нечего тут ходить.

— Ведунья, — повторил он. Усмехнулся опять. Краешком губ. И от этой усмешки у меня внутри что-то перевернулось. — Ведунья, которая от дыма чихает, шумом пугает и светлячков собирает.

— А ты много понимаешь! — вспыхнула я. — У нас тут свои порядки! И вообще, ты кто такой, чтобы мне указывать?

— Я — хозяин этих земель, — сказал он спокойно. — Радомир. И это мой лес. Моя усадьба на опушке. Мои люди, которых ты полгода до заикания доводишь.

Я сглотнула. Хозяин. Тот самый затворник. Доходили слухи, что он страшный человек. Что на войне людей убивал, что после войны из дома не выходит, что слуги его боятся пуще лесных чудищ. А он... стоит передо мной, красивый как грех, и смотрит так, будто я провинившаяся кошка.

— И что? — вздернула я подбородок. — Твои люди по лесу шастают, покой нарушают. Я их пугаю для их же пользы! Тут такие места, что и не выберутся без меня. А они ломятся, как медведи, все тропы мне истоптали, всю тишину распугали!

— Для их же пользы, значит, — повторил он задумчиво.

— Да!

Он помолчал. Потом шагнул ближе. Я попятилась, уперлась спиной в дерево.

— Слушай меня, ведунья, — сказал он тихо. Так тихо, что у меня мурашки побежали по спине. — Ты здесь не хозяйка. Ты здесь никто. Дикая девка, которая забралась в чужой лес и пугает честных людей. И если ты не прекратишь, я лично прикажу тебя поймать и посадить в темницу. В моем поместье. На хлеб и воду. Надолго.

Я смотрела на него во все глаза. Он не шутил. Это я поняла сразу. В его взгляде было что-то такое... стальное. Нерушимое.

— Поняла? — спросил он.

Я кивнула.

Потом мотнула головой. Потом снова кивнула. Язык присох к небу.

Он выдохнул. Отступил на шаг.

— Вот и хорошо. А теперь проваливай.

И тут во мне что-то щелкнуло. То самое, за что меня мамка в детстве по щекам била: упрямство пополам с дурью.

— А вот прямо сейчас и провалю, — сказала я и рванула в кусты.

Не ожидал. Совсем не ожидал.

Я это по глазам увидела — на одно мгновение в них мелькнуло удивление. А потом я уже летела сквозь чащу, прыгая через коряги, огибая болотца, ныряя под ветки.

— Стой! — крикнул он сзади.

Но куда там! Я в своем лесу, я здесь каждая кочка знакома, каждый кустик родной. Я бежала и смеялась, потому что адреналин кипел в крови, потому что я сбежала от самого хозяина этих земель, потому что — надо же — он почти поймал меня, а я вывернулась!

Забралась на высокий холм, поросший папоротником, и залегла там, тяжело дыша. Сквозь листву было видно тропу.

Он вышел из кустов через минуту. Огляделся. Понял, что бесполезно. И вдруг — я готова была поклясться — снова усмехнулся. Покачал головой. Поправил плащ и пошел прочь. К опушке. К своей усадьбе.

Я смотрела ему вслед, пока темный силуэт не скрылся за деревьями.

Смотрела и думала: Радомир. Красивое имя. Для такого красивого гада.

Жулик спикировал с неба, уселся на ветку рядом.

— Ну чего уставился? — прошептала я, все еще глядя туда, где скрылся мужчина. — Лети, проследи, куда пошел.

Жулик каркнул и улетел.

А я откинулась на спину, глядя в серое небо сквозь ветки. Сердце колотилось где-то в горле. В руке все еще был зажат пустой пузырек из-под болотного света. Месяц работы — коту под хвост.

— Радомир, — повторила я вслух. Попробовала имя на вкус. — Ну погоди, Радомир. Я тебе еще покажу, кто тут ведунья и хозяйка этих земель.

Но внутри было почему-то тепло.

И страшно. И хотелось, чтобы он обернулся.

Он не обернулся. Ушел. А я осталась лежать в папоротнике, слушая, как затихают шаги, и пытаясь унять дурацкую дрожь в коленках.