Ведьма

Пролог

Декабрь 1923 год

Прибрежный замер. Город, привыкший к дыханию моря и крикам чаек, на этот раз стих под натиском настоящего шторма. Это была не осенняя непогода — это была кара, обрушившаяся с небес в декабре 1923 года. Ветер выл в печных трубах старых особняков, как загнанный зверь, хлестал волнами по каменной набережной и рвал с фонарей редкие клочья электрического света. Улицы опустели. Даже самые отчаянные матросы и портовые грузчики попрятались по кабакам и казармам. Только самые чуткие, прижавшись к холодным стеклам, слышали в этой какофонии стихии что-то ещё: пронзительный, леденящий душу скрежет, будто кто-то гигантский и невидимый точил когти о шиферные крыши и черепицу.

В одной из таких крыш, под самой крутой складкой мансарды на окраине Соляного переулка, слабо теплился огонёк. Здесь, в тесной комнатке, уставленной сушёными травами, глиняными горшками и пыльными фолиантами, жила та, кого в узких кругах шепотом называли Лилией-травницей, а за глаза — просто Лилией. В городе ходили слухи: одни говорили, что она лечит такие хвори, от которых городские врачи только разводят руками; другие — что она может найти пропавшую вещь и даже указать на вора; третьи, самые осторожные, качали головами, вспоминая, как после визитов к ней у людей порой странно менялись судьбы. Но в такую ночь все эти разговоры казались детской болтовнёй на фоне разбушевавшейся стихии.

Сама Лилия не была похожа на грозную колдунью из страшных сказок. Это была худая, бледная женщина лет двадцати пяти, с тёмными, убранными в строгий узел волосами и огромными, казалось, всепонимающими глазами цвета морской волны. Но сейчас в этих глазах не было ни спокойствия, ни мудрости — только животный, неконтролируемый ужас. Она металась по комнате, хватая с полок стопки исписанных листов, тетради в кожаных переплётах, свёрнутые в трубочки пергаменты. Всё это она без разбора, содрогаясь от каждого раската грома, швыряла в жадное пламя камина. Огонь пожирал годы кропотливых исследований, рецепты снадобий, зарисовки растений, записи о снах и видениях, магические формулы, на которые ушли месяцы труда. Бумага вспыхивала с коротким вздохом, превращаясь в пепел, уносимый тягой в чёрную трубу.

— Нет, нет, нет… — причитала она, и её шёпот сливался с завыванием ветра за окном. Она не просто уничтожала знания — она пыталась стереть следы. Следы своего пути. Следы своего любопытства, заведшего её слишком далеко. Она слышала этот скрежет на крыше. Это была не буря. Это ОНО. То, что она по глупости и жажде знания вызвала из глубин иного и что теперь не могла удержать.

В её руках осталась последняя тетрадь. Она была толще других, переплетена в чёрную кожу. Это был её основной дневник, летопись самой сути её изысканий. Здесь были ключи. Здесь была её душа, вплетённая в чернильные строки. Она поднесла тетрадь к огню, чувствуя, как жар опаляет её пальцы. Но не смогла. Руки не повиновались. Внутри всё кричало, что уничтожить это значит уничтожить последнюю часть себя, отречься от всего, что делало её Лилей, а не просто бледной тенью в мансарде.

Она отшатнулась от камина, прижимая дневник к груди. Глаза её заметались по комнате, выискивая укрытие, тайник. Но она знала: для такого существа нет тайников. Оно найдёт по следу, по вибрации, по самому воспоминанию об этих записях.

Скрежет на крыше стих, сменившись зловещей, давящей тишиной. Тишиной перед прыжком. Оно было прямо над ней.

Отчаянная решимость, холодная и ясная, на миг вытеснила панику. Лилия рухнула за стол, на котором ещё лежали незаконченные письма, пузырьки с чернилами и гусиное перо. Она распахнула дневник на самой последней, чистой странице. Страница была идеально белой, девственной, и этот белизны было почти страшно. Дрожащей, неуправляемой рукой она схватила перо, макнула его в чернильницу, переполненную густыми чернилами собственного приготовления из дубовых галлов, железа и чего-то ещё, о чём не знал никто в городе.

Она не стала писать. Не было времени на слова, на заклинания, на просьбы. Всё, что она могла сделать, это поставить печать. Кляксу. Точку отсчёта и, возможно, точку невозврата. Она с силой ткнула пером в центр страницы. Чернила расплылись мгновенно, жирным, тёмным, почти зловещим пятном. Но оно не было бесформенным. Под её взглядом, полным ужаса и отчаяния, клякса начала расползаться, будто живая, принимая чёткие, извилистые очертания. Это был цветок. Или паук. Или цветок, превращающийся в паука. Стебель-лапка, изогнутые лепестки-хелицеры, сердцевина, похожая на множество смотрящих глаз. Искажённая, уродливая лилия. Её эмблема. Её проклятие.

Лилия оторвала взгляд от рождающегося на бумаге кошмара и посмотрела на окно. На запотевшем стекле, за которым бушевала тьма, медленно проступил контур. Огромный, лишённый чётких форм, но неумолимо реальный. Оно нашло её.

Она не закричала. Выдохнула последние слова, обращаясь не к миру, не к богу, а к тому, кто, быть может, когда-нибудь найдёт этот дневник, вложит в эти строки частичку своей души и услышит в них отзвук её собственной:

— Пусть следующий… будет мудрее.

Порыв ветра сорвал ставню. Оконное стекло треснуло ледяной паутиной. Пламя в камине взметнулось к потолку в смертельной агонии и погасло, словно его захлестнула сама тьма.

Когда на следующее утро, подвывая последними шквалами, шторм отступил, соседи, обеспокоенные тишиной из мансарды, нашли дверь незапертой. В комнате царил хаос: разбросанные книги, опрокинутые банки с травами, холодный пепел в камине. Никаких следов борьбы. Ни капли крови. Лилии-травницы не было. На столе, прямо под треснувшим окном, лежал раскрытый кожаный дневник. Последняя страница была испорчена огромной, идеально чёрной кляксой в форме странного, пугающего цветка. На неё уже садилась первая, пробившаяся сквозь тучи пылинка утреннего света.

Так родилась легенда о Тёмной Лилии. Говорили, что её дух не обрёл покоя, что тень с мансарды в Соляном переулке иногда видят на окраинах города перед большими переменами в чьих-то судьбах. Говорили, что её дневник пропал. Говорили, что он ждёт. Ждёт нового читателя. Новую историю. И, быть может, новую ошибку или новое спасение. А чернильное пятно на последней странице, как утверждали самые впечатлительные, в полнолуние будто бы шевелится, медленно поворачиваясь к свету, как подсолнух к солнцу.