Ведьма для личного пользования

ПРОЛОГ: ПАДЕНИЕ МЕЖДУ МИРАМИ

Я помню только холод.

Он пришёл не снаружи — он родился внутри, разорвал меня на части и вывернул наизнанку. А потом была пустота. Такая плотная, что в ней не могли жить ни звуки, ни мысли…

Только одна — глупая, цепкая, последняя:

«Я не хочу умирать»

В моём мире говорят: у каждого артефакта есть голос. Надо только уметь слушать.

Семейное зеркало Торнвудов молчало три поколения. Оно висело в фамильном склепе — тяжёлая рама из чёрного дерева, потускневшее серебро, трещина от верхнего угла до самой середины. Отец говорил, что трещина появилась в день смерти моей бабки. Что зеркало плакало, когда она уходила.

Я не верила. Зеркала не плачут. Они просто отражают тех, кто в них смотрит.

Но в ночь, когда отец умер, я подошла к зеркалу близко-близко и увидела в его глубине не своё лицо — а его. Молодого, смеющегося, каким я его почти не помнила. Он подмигнул мне и исчез.

С той ночи я знала: артефакт жив. Он просто ждёт.

И вот сегодня — ждал.

Воздух в склепе дрожал от напряжения. Пальцы дрожали, когда я в последний раз проверяла расположение символов: руны древней защиты, линии силы, сплетённые в узор, который передавался в нашем роду из поколения в поколение. Осколки родового амулета лежали на алтаре — неровные, тёмные, словно поглотившие сам свет. Когда-то это был артефакт, оберегавший наш род, даривший силу и мудрость. Теперь от него остались лишь обломки, а вместе с ним угасали и чары, защищавшие Арден.

— Верина.

Голос матери упал в тишину, как камень в колодец. Я вздрогнула, но не обернулась.

— Ты снова здесь.

— Я почти поняла, — сказала я, не отрывая взгляда от алтаря. — Ещё немного.

— Ты потратила уже три луны. Отец не хотел бы...

— Отец хотел бы, чтобы я закончила то, что он начал.

Мать молчала. Я чувствовала её взгляд — тяжёлый, как мокрая шерсть. Она всегда так смотрела, когда не одобряла, но не могла запретить. После смерти отца она стала тенью себя прежней. Иногда мне казалось, что она ждёт не моего успеха, а моей ошибки — чтобы сказать: «Я же говорила».

— Артефакты не прощают ошибок, — тихо сказала она.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты слишком молода. Ты думаешь, что сила — это игра.

Я наконец обернулась. Мать стояла в дверях, прямая, как свеча, в своём вечном тёмном платье. Седые волосы стянуты в узел на затылке. Лицо — застывшая маска, за которой я давно разучилась видеть живые чувства.

— Я хочу вернуть наше имя, — сказала я. — Хочу, чтобы Торнвуды снова стали теми, кем были.

— Имя, — горько усмехнулась она. — Ты готова умереть ради имени?

— Я готова жить ради него.

Она долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула — не мне, а чему-то своему, что жило только в её глазах.

— Тогда делай. Но я не останусь смотреть.

Она ушла. Я слышала, как затихают шаги в коридоре, как скрипнула дверь. Мы снова не попрощались. Мы никогда не прощались — как будто боялись, что прощание сделает расставание настоящим.

Я осталась одна.

Артефакт ждал.

В склепе горела всего одна свеча — так надо было для ритуала. Свет падал неровно, дрожал, выхватывал из темноты то кусок алтаря, то мои руки.

Я смотрела на себя и почти не узнавала.

Двадцать четыре года. Ведьма крови из рода Торнвудов. Дочь травника и холодной женщины, которая разлюбила жизнь после смерти мужа. Я выросла в этом доме, среди запаха сушёных трав и старых книг. Я знала каждый камень в саду, каждую трещину в половицах. Я думала, что знаю всё.

Но сегодня я узнаю больше.

Я вдохнула глубже, сосредоточилась и начала читать заклинание. Слова лились из памяти, как вода из горного источника, — плавно, уверенно. Пламя свечи взметнулось вверх, затрепетало, а воздух наполнился гулом, будто где-то вдали прокатился раскат грома.

Руны засветились мягким голубым светом. Осколки на алтаре задрожали, потянулись друг к другу, словно пытаясь собраться воедино. Я почувствовала, как энергия течёт через меня — мощная, древняя, почти неукротимая.

— Я твоя кровь, — шептала я. — Я твоя сила. Откройся мне.

И вдруг всё пошло не так.

Свет рун вспыхнул ослепительно ярко, а затем резко погас. В ушах зазвучал пронзительный звон, заглушивший моё заклинание. Я попыталась остановиться, но было поздно: энергия, которую я высвободила, вышла из-под контроля.

— Нет! — крикнула я, пытаясь отдёрнуть руки.

Поздно.

Артефакт не открывал проход — он падал сам.

Я почувствовала это слишком поздно. Зеркало не приглашало меня войти — оно рушилось, увлекая за собой всё, что было рядом. Меня. Стены. Пол. Саму реальность.

Холод побежал по пальцам вверх, к запястью, к локтю. Я чувствовала, как замерзает кровь в жилах, как немеет плечо, как сердце бьётся всё медленнее, будто тоже покрывается льдом.

Комната распадалась на куски. Я видела, как трескаются стены, как падает свеча, как огонь ползёт по полу к старым книгам. Слышала крик матери — далёкий, почти нереальный. Она бежала ко мне, протягивала руки, но расстояние между нами росло, становилось бесконечным.

— Мама! — закричала я.

Она не успела.

В глазах вспыхнул её образ — встревоженное лицо, протянутые ко мне руки, губы, шепчущие что-то, что я не успела разобрать. А потом — тьма. Абсолютная, всепоглощающая. Я потеряла ощущение времени, пространства, себя. Только пустота и ощущение падения, бесконечного, безнадёжного падения.

И единственным, что ещё держало меня в этом падении, была боль.

Браслет на правом запястье горел.

Он всегда был со мной — тонкое серебряное кольцо, которое отец надел мне в день совершеннолетия. «Это наша связь с домом, — сказал он тогда. — Где бы ты ни была, браслет приведёт тебя обратно». Я смеялась: «Зачем мне уходить?»

Теперь я знала зачем.

Чтобы падать.

И падать. И падать.

А потом — удар.

Я открыла глаза и долго не могла понять, вижу ли я вообще.

Вокруг было темно. Но не той живой, тёплой темнотой, к которой я привыкла в лесах Ардена, — а чужой, холодной, пахнущей гарью и гнилью. Где-то капала вода. Где-то гудело — низко, противно, как рассерженный шершень.

Я попыталась пошевелиться и зашипела от боли.

Всё тело болело. Каждая кость, каждый мускул — даже те, о существовании которых я раньше не подозревала. Я лежала на чём-то твёрдом и мокром, щекой в луже, и пахло от этой лужи так, будто в неё сливали всё, что не нужно ни людям, ни зверям.

— Света... — прошептала я.

Ничего.

Я попробовала позвать магию — ту самую, тонкую нить, которая всегда была внутри, с самого детства. Она отозвалась. Но слабо, будто через толщу воды. Я чувствовала её, но не могла дотянуться.

Браслет на руке пульсировал жаром. Я поднесла его к глазам и увидела: серебро покраснело, по нему бежали тёмные полосы — следы ожога прямо на коже. Камни, вделанные в металл, тускло светились, будто исчерпали последние крохи магии. Меня замутило.

— Где я?

Спросила вслух. И сама испугалась своего голоса — хриплого, чужого.

Ответа не было.

Я села, хватаясь за стену. Стена оказалась шершавой, холодной, покрытой чем-то скользким. Я отдернула руку и едва не упала снова. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота.

Надо встать. Надо понять.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, подкашивались, но держали. Я сделала шаг. Второй. Третий.

Тьма расступалась медленно. Я различала очертания каких-то ящиков, труб, мусора. Надо мной было небо — чёрное, беззвёздное, но подсвеченное снизу странным оранжевым светом. Я никогда не видела такого неба. В Ардене ночи были глубокими, звёздными, живыми. А это... это было мёртвое небо.

Я вышла из переулка и замерла.

Я стояла на краю мира, которого не понимала.

Вокруг горели огни. Тысячи, десятки тысяч огней — жёлтых, белых, красных — они горели в странных высоких домах, на столбах, даже в воздухе. Мимо меня с рёвом проносились огромные железные штуки, внутри которых сидели люди. Они смотрели сквозь прозрачные стены и не видели меня.

Я прижалась к стене, пытаясь унять дрожь.

Люди. Их было много. Они шли по каким-то своим дорогам, говорили на непонятном языке, смотрели в маленькие светящиеся коробочки, которые держали в руках. Никто не обращал на меня внимания.

Я посмотрела на себя и поняла почему.

Моё платье — то самое, в котором я проводила ритуал, — превратилось в лохмотья. Ткань обгорела, порвалась, местами прилипла к коже. Волосы растрепались, седая прядь у виска стала шире — я видела это даже в тусклом свете чужого мира.

Я была похожа на безумную нищенку. Или на призрак.

— Помогите, — сказала я человеку, который проходил мимо.

Он даже не повернулся.

— Пожалуйста, — громче.

Никто.

Кто-то из прохожих всё же заметил меня — мужчина в тёмной куртке замедлил шаг, нахмурился, но тут же отвернулся и зашагал дальше. Его равнодушие ударило сильнее, чем холод.

Я стояла посреди этого безумного, грохочущего, слепящего мира и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Я не плакала с детства. Я считала слёзы слабостью. Но сейчас мне было всё равно.

— Кто-нибудь, — шепнула я в пустоту. — Пожалуйста...

Меня толкнули. Какой-то мужчина в тёмной куртке прошёл сквозь меня, будто я была пустым местом. Я отшатнулась, ударилась спиной о стену и сползла по ней вниз.

Браслет на руке дымился.

Я смотрела на него сквозь пелену слёз и не понимала, почему он горит. Почему я здесь. Почему магия молчит. Почему отец умер и не может мне помочь. Почему мать даже не попрощалась.

Вокруг гудел чужой мир.

Силы покидали меня. Мир перед глазами поплыл, звуки стали глухими, далёкими. Последнее, что я запомнила, — это чей-то взгляд. Женщина на мгновение остановилась, посмотрела на меня с тревогой, а потом...

Темнота.

— Эй. Эй, ты живая?

Голос пробивался сквозь туман. Чужой, незнакомый, но в нём было что-то, чего я не слышала раньше в этом мире.

Беспокойство.

— Ох ты ж... — голос стал ближе. — Девушка, вы слышите меня? Не надо тут умирать, я не знаю, кому звонить в таких случаях.

Я с трудом разлепила веки.

Надо мной склонился человек. Молодой, лохматый, с огромными испуганными глазами. В руках он держал какой-то пакет и смотрел на меня так, будто я была привидением.

— Вы... — выдохнул он. — Вы как?

Я попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип.

— Блин, — сказал он. — Блин-блин-блин. Ладно. Сидите. Я сейчас.

Он куда-то убежал. Я попыталась подняться, но тело не слушалось. Браслет всё ещё пульсировал жаром, но уже слабее — будто тоже уставал.

Человек вернулся через минуту. Принёс воду в пластиковой бутылке — я никогда не видела таких — и сунул мне в руки.

— Пейте. Медленно только.

Вода была холодной и странной на вкус. Но я пила жадно, обжигая горло, и чувствовала, как возвращается жизнь.

— Спасибо, — прошептала я.

Он улыбнулся — растерянно, но искренне.

— Да не за что. Вы только не умирайте тут, ладно? А то у меня совесть потом замучает.

Я смотрела на него и не понимала половины слов. Но видела главное: этот человек меня заметил. В этом безумном мире, где все проходили мимо, он остановился.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Я открыла рот... и поняла, что не знаю, поймёт ли он.

— Верина, — сказала я медленно, стараясь, чтобы имя звучало понятно.

— Верина, — повторил он. — Красиво. А я Егор. Слушай, Верина, тебе в больницу надо. Или в полицию. Или куда там обращаются?

Я покачала головой.

— Нет. Не надо.

— Но ты вся... — он замялся. — Ты как будто с неба упала.

Я горько усмехнулась.

— Почти.

Он смотрел на меня долго, изучающе. А потом вдруг сказал:

— Ладно. Полиция так полиция. Но просто так я тебя не оставлю. Ты где живёшь-то?

Я огляделась — на грязный переулок, на чужое небо, на равнодушную толпу вдалеке. И ответила честно:

— Нигде.

Егор вздохнул. Почесал затылок. И принял решение, которое изменит всё.

— Ну, пошли. У меня смена заканчивается. Покормлю тебя хотя бы.

Он протянул мне руку.

Я посмотрела на неё — обычную человеческую руку, с обкусанными ногтями и царапинами. И вдруг поняла, что это первая рука, протянутая мне в этом мире.

Я взялась за неё.

— Спасибо, Егор.

— Да не за что, — смутился он. — Пошли. Тут недалеко есть круглосуточная...

Он говорил ещё что-то, но я уже не слушала. Я смотрела вперёд — на этот чужой, страшный, грохочущий мир и пыталась поверить, что смогу в нём выжить.

Где-то в тени переулка мелькнула чья-то фигура. На мгновение мне показалось, что за мной наблюдают. Но когда я повернула голову, там никого не было.

Браслет на руке почти не жёг.

Только тихо пульсировал в такт сердцу.

Напоминал: ты жива. Ты ещё вернёшься.

Обязательно вернёшься.

...Правда?