Ведьма из большого города

24 года назад

Сумерки уже опустились и придали небу насыщенный фиолетово-синий оттенок, как у копировальной бумаги. Фонари горели через один. Однако несмотря на недостаточное освещение и риск споткнуться о неровности на землистой тропе, Глафира не шла, а бежала.

Она бежала так, словно от этого зависела ее жизнь. Ноги поочередно отталкивались от земли, делая мелкие, но частые шажки. Пульс стучал в ушах; отрывистое дыхание, казалось, было слышно во всём селе. Льняные волосы Глафиры, собранные с утра в аккуратную косу, выбились из прически и выглядели так, будто она уснула с ней. Передние пряди падали на лицо, вынуждая Глафиру то и дело поднимать руку, чтобы откинуть их назад.

На дворе стоял конец августа. Уже ощущалось приближение осени: вечереть стало раньше, да и вечера стали заметно холоднее. Но бегущая по селу Глафира будто не чувствовала этого. Короткие шорты, такая же короткая спортивная кофточка с капюшоном и выглядывающий из нее весьма глубокий вырез светлой майки без рукавов – вот и всё, что было на ней.

На ногах же сидели кроссовки от "Адидас", чьи чрезмерно длинные шнурки были завязаны вокруг тонких девичьих лодыжек. Глафира с трудом успела ухватить объект желания во время очередной поездки в Москву. Даже то, что они были на размер больше и немного болтались при ходьбе, не заставило ее пожалеть о приобретении. Железный занавес упал, но заграничные джинсы и кроссовки по-прежнему разлетались как горячие пирожки.

Впрочем, сейчас Глафира не испытывала огромной радости от того, что могла себе позволить пробежаться вдоль сельских улочек в дефицитных адидасах. Горе заполнило не только ее сердце, но и все ее тело. Оно было готово выплеснуться подобно воде из закипевшего чайника, неаккуратно оставленного на плите нерасторопной хозяйкой. Часть этого горя уже успела выплеснуться со слезами, которые все еще стекали с лица Глафиры бурными горными ручейками. Однако облегчение все не приходило.

Вдруг девушка споткнулась и, едва ли не кувыркнувшись в воздухе, полетела на землю. Упав, Глафира ощутила, как засаднило колени и локти. Из-за этого слезы из ее глаз полились еще обильнее. Продолжая громко всхлипывать и срываясь на звучные рыдания, Глафира быстро вскочила на ноги и помчалась дальше. К своему дому.

Вернее, к месту, которое им когда-то было.

– Глафира! – окликнули девушку из глубины дома, когда она вбежала в деревянный дом, выкрашенный в кораллово-красный цвет, и громко хлопнула дверью. – Ты?

Глафира не ответила. Вместо этого она опрометью бросилась наверх, в свою комнату, и принялась спешно собирать вещи. Футболки, майки, шорты, юбки, шлепанцы – все летело в большую спортивную сумку. Слезы продолжали стекать по лицу Глафиры, но она упрямо заталкивала свои пожитки в сумку.

Она была твердо намерена уехать сегодня же. Последняя электричка уехала с полчаса назад, но можно же было и попутку поймать. Либо позвонить в службу такси, но для этого надо было спуститься в коридор – телефон был только там. В таком случае риск того, что мама все же убедит ее остаться хотя бы до утра, становился выше.

Ждать утра было слишком долго для Глафиры. Ни дня больше она не собиралась оставаться в этом доме и с этой женщиной, из-за которой погиб тот, кого она любила больше себя. Ее Володя. Первая и самая сильная любовь. Вряд ли кто-то когда-то сможет затмить его.

А уж если учесть, что они успели стать родителями одной маленькой девочки…

– Глафира, ты чего не отзываешься? – удивленно поинтересовалась мама, и Глафира зло обернулась к ней.

– Он умер, – с ложным спокойствием произнесла она, чувствуя, как слезы снова потекли по ее щекам. – Он умер там один, мама! Один! Слышишь?! Совсем один! Медсестра сказала, что Володя звал меня! А ты…

– Глафира, я тебя предупреждала, – тяжело вздохнула мама, а Глафира продолжила собирать сумку. – Этот секрет не только мой, но и твой. Ты меня не послушала, а теперь предъявляешь претензии… Что ты делаешь?

– Уезжаю, – буркнула Глафира, совладав наконец с капризной застежкой на молнии. Повесив сумку на одно плечо, она гневно посмотрела на мать, которая выглядела удивленной.

– Куда это?

– В Москву. – Глафира двинулась было на выход, но мать преградила ей дорогу. – Пропусти. Ты убийца. Я не хочу ничего общего иметь с убийцей.

Вопреки желанию Глафиры рассердить мать, спровоцировать ее на ссору и разрыв отношений, та выглядела спокойной. Немного грустной и уставшей, но в целом спокойной. При мысли об этом Глафиу затрясло.

– Это все твой дурацкий дар, – прошептала она, чувствуя, что едва сдерживается, чтобы не заорать на мать. – Почему ты не откажешься от него? Он же мешает!

Мама удивленно вскинула брови:

– Кому это он мешает?

– Тебе мешает! – рыкнула Глафира, крепче стискивая ремень сумки. – Если бы не он, может, папа был бы жив…

– Глафира, – мама строго взглянула на нее, – прекрати. Я не могу отказаться от дара. Если он был послан свыше именно мне…

– Я хочу отказаться от него, – заявила Глафира, продолжая воинственно глядеть на мать. – Я хочу любить и быть любимой, мама. И если дар мне в этом мешает, он мне не нужен.

Мама снова смерила ее обеспокоенным взглядом и покачала головой.

– Глупенькая, – выдохнула она, – ты совсем не понимаешь, от чего хочешь отказаться…

– Напротив. – В голосе Глафиры резко зазвучала сталь. – Глупо поступаешь именно ты. Ради какой-то магии отказалась от возможности построить счастливую личную жизнь. Я не хочу повторять твоих ошибок, поэтому сейчас же скажи мне, как я могу избавиться от него.

Мать продолжала смотреть на нее ничего не выражающим взглядом. Глафире на ум пришла только одна мысль: никто просто так ее не отпустит. Никто не позволит ей отказаться от магического дара исцеления, о котором она не просила.

Глафира всегда хотела только одного – быть нормальным человеком. Обычной девчонкой, которая бегает на свидания, принимает от мальчишек цветы и комплименты, а также может спокойно хоть по сто раз на дню говорить "я люблю тебя" тому, кто испытывает то же самое по отношению к ней.

Однако с самого детства мальчишки шарахались от нее, словно она была Квазимодо, а не симпатичной стройной блондинкой с серо-голубыми глазами. В отчаянных попытках быть как все и нравиться Глафира упорно носила мини-юбки, длинные волосы и крупные серьги. Пользовалась она и косметикой, чтобы утром в школе завуч снова тяжко вздохнула и повела ее смывать это, как она говорила, художество.

В восемнадцать Глафира сделала себе пирсинг в носу, как у моделей в заграничных журналах, которые в класс приносила ее подружка Олька Губина. Работа ее родителей позволяла им выезжать за границу, и они частенько привозили Оле что-то интересное и красивое. И это тут же становилось предметом зависти многих девчонок в классе.

Глафире до сих пор было немного стыдно за то, как во втором классе она украла красивую немецкую Олину куклу, а на вопросы расстроенной подруги отвечала, что понятия не имела, кому могла понадобиться диковинная игрушка. Оля долго оплакивала потерю, в то время как та преспокойно пылилась на чердаке у Глафиры, которая была уверена: совсем скоро у Оли появится замена этой кукле. Возможно, еще более красивая. И подруга быстро забудет об утрате.

Но Оля больше не приносила заграничных кукол в школу. Она даже перестала приглашать в гости подруг. В том числе и Глафиру. Та расстроилась, но все же старательно делала вид, что ее это не задевало. Сама при этом регулярно звала Ольку к себе в надежде, что той станет стыдно за свое негостеприимное поведение и она тут же исправится.

Несколько лет назад Олька Губина вместе с родителями переехала в Берлин. Она оставила Глафире адрес ее нового дома и сказала, что обязательно будет писать письма.

– И ты тоже пиши! – крикнула Олька на прощание.

Глафира написала и отправила. Но ответа от Ольки не пришло ни через несколько недель, ни через несколько месяцев. Прошло уже несколько лет, а Глафира до сих пор ждала весточки от школьной подруги, которая тоже уже наверняка вышла замуж и родила минимум одного ребенка.

Отряхнувшись от не слишком приятных воспоминаний, Глафира продолжала сверлить мать яростным взглядом. Губы ее поджались, а пальцы крепче перехватили ручку сумки.

Это все из-за матери. Из-за ее ведьминских штучек. Если бы не они, папа был бы рядом. Внес бы свой вклад в ее воспитание. Показал бы, что ее можно любить просто так. Потому что это она – Глафира, и второй такой нет и не будет. Да и дедушкой ее папа стал бы первоклассным. Глафира была уверена в этом.

А Володя не скончался бы, будучи абсолютно здоровым и крепким молодым мужчиной. Он бы имел возможность наблюдать за тем, как растет и крепнет его дочка – первая и теперь уже единственная. А также наверняка проводил бы немало времени в гараже с тестем, который полюбил бы его как родного.

Вновь окинув Глафиру взглядом, мама сдалась:

– Если я дам тебе рецепт ритуала для отказа от дара, останешься до утра? А на первой электричке и поедешь в Москву…

Глафира вздохнула и кивнула. Заметив, что лицо матери просияло, она на доли мгновения ощутила угрызения совести.

Ведь оставаться до утра она все-таки не планировала.

Получив инструкцию по избавлению от дара, который препятствовал любой попытке построить личную жизнь, Глафира отправилась в свою комнату и сделала вид, что легла спать. На самом же деле она принялась ждать, когда мать уснет. Едва дом затих, Глафира подхватила сумку с вещами, аккуратно выбралась на улицу и что было мочи побежала.

Вот только не знала Глафира, что ее мать все-таки не спала в ту ночь. Она смотрела в окно своей комнаты и с ноющим сердцем наблюдала за тем, как единственная и горячо любимая дочка – молодая и неопытная, сама с год назад ставшая матерью – убегает в темную сельскую ночь.