Ведьма из Кериново

Дальманн крепко сжимает нож, которым вряд ли сумеет воспользоваться, и выходит в долину

«Юг» Х.Л. Борхес

«Нет, автобус там не останавливается», – твердили ей на станции в Урусово. Женщина (назвать её бабой даже у бригадира язык не повернулся) грустно покачала головой и всё равно села. На вид, особенно, когда я смотрел на неё сзади через пару рядов сидений, ей нельзя было дать и сорока. Лицо, как мне показалось, совсем без морщин, только глаза какие-то погасшие.

Женщина, конечно, не представилась, но было понятно, что она не из местных. Мне почему–то подумалось, что из самой столицы. Черный, не по погоде лёгкий, сарафан, плащ от дождя, заколотый причудливой зеленой брошкой, да небольшая тканая сумка – вот и все её вещи. И это сейчас, когда наши бабы все уже обрядились в цветастую балонь и тащат из города огромные тюки продуктов и вещей, что не купишь у Ткаченки!

В шуме поездки женщина ехала молча. Обсуждали пенсии. Прибавка не прибавила радости. Что уж говорить о Михал Олегыче, его эта новость и даже разговоры о ней доводили до неестественного пунцового цвета. Уже через пять минут он, как всегда после смены подвыпивший, грозил кулаком невидимому правительству и на весь автобус клялся разнести райуправу.

За окном лило. Мимо неслись километры полей и лесов, почерневших в холодных сумерках. Деревни и усталые домики, косые, с чёрными окнами, таяли позади, не требуя остановки.

Автобус идёт до Масловки даже не притормаживая. Там сходит Серёга. Он с родителями, да его соседка Женька с матерью – вот и всё что осталось, если не считать совсем стариков.

Карасёво и Голодуново пролетели без остановок. Я прислонился к окну. Подумалось, что лес и дома – лишь темные силуэты, призраки себя настоящих. В подмышку неудобно упиралась бутылка водки и завернутый в мешок нож для грибов. «Потерплю до выхода» – решил я. Делиться спиртным с соседом не хотелось. Струи дождя ручейками стекали по стеклу. Мне вспомнилась юность, мои однокурсники, жизнь в другой стране, где такие дожди и в декабре были делом обычным.

Как я вновь здесь оказался? «Ведь из города, из интеллигентной семьи», – шептались поначалу. Да как, как! Бросил всё со злости. Думал, уйду в творческий отпуск. А пожив здесь с полгода запил. Разорвал, всё, что было когда-то написано, да вышел «кем попало» на ближайший завод.

Из воспоминаний вырвал глухой тяжелый стук. Кто–то вскрикнул. Автобус резко остановился, и все кинулись к центру салона. Михал Олегыч был на полу. Он упал вбок в той же позе, что и сидел. Кто–то перевернул его. Из пунцово–красного бригадир стал бледным, глаза его были открыты, но смотрели прямо перед собой, не двигаясь и не мигая. Зарыдала какая–то тетка. Рядом тут же начали причитать. Маргарита Андревна раздавала указания: «Глицирин! Аспирин! Срочно!».

Я плеснул водкой ему на лицо, все резко притихли, но Михал Олегыч не очнулся. В голове молнией мелькнули уроки первой помощи. Глаза его, помню, на выкате как от испуга и смотрят куда–то сквозь нас. Стали бить по щекам. Безрезультатно. «Пульса не слышно!» – прокричал кто–то снизу. Бригадир не дышал.

Тогда я заметил движение слева. Женщина в чёрном, сидевшая все это время на своём месте у окна, легко раздвинула столпившуюся бригаду и присела рядом с Михал Олегычем. Плавно и в то же время быстро она расстегнула куртку и запрокинула его голову назад. Она прошептала ему что-то на ухо (я тогда не смог разобрать), а потом резко ударила бригадира в область груди. С хрипом от быстрого вдоха Михал Олегыч очнулся. Глаза его вытаращились еще сильнее, а рот жадно заглатывал воздух. Тело подалось вперёд и наверх.

– Тише, тише, – прошептала женщина, прижимая бригадира к полу.

Она положила руки ему на грудь и начала что-то шептать. Теперь длиннее, слов пятнадцать наверное. Говорили потом, что на татарском (много чего говорили, и сам Михал Олегыч – например, что руки эти обжигали как раскалённый металл). Мне же тогда её шепот показался мелодичным как песня.

По дороге обратно на станцию бригадир не вставал. Скорая увёзла его почти насильно, наотрез отказавшись верить в «уже полегчало» и «водка, наверное, палёная была». От Фельдшера прозвучало что-то про возможный инфаркт. Поблагодарили почему–то вездесущую Маргариту Андревну.

На этот раз из Урусово все ехали молча. Высыпав на улицу передать Олегыча скорой, возвращались неохотно. Показалось, кто–то шепнул слово «ведьма». Женщина в черном так и сидела на своём месте у окна, теперь соседнее кресло осталось пустым, а на сплошном заднем ряду стало теснее. Чувствовалось напряжение, но обсудить, но никто не решался. У самого из головы не шли эти длинные тонкие пальцы «властно вцепившиеся» (как потом кто–то скажет) в грудь бригадира. И шёпот. Чарующий, мягкий.

Я достал бутылку. Делиться не пришлось, благо соседа рядом не оказалось. Пил много, но практически молча, лишь изредка желая бригадиру здоровья и всё так же ругая правительство, что «любого хорошего человека в могилу загонит». Дорога пролетела как один миг. Стоило только прислониться к стеклу, как меня разбудил водитель. «Твои все уже вышли».

«Толкнули бы, чтоль», – безразлично пронеслось в голове. Хотя что там. Я всегда один доезжаю до конечной. «Мои» сходят в начале деревни. Их остановка так и называется Латфорино, моя же – у самого леса, на развороте автобуса.

Пошатываясь, я вышел на холод, едва не выронив нож для грибов. Закурил с наслаждением. Ночь окончательно села. Беззвездная и без луны, темней не бывает. Накрапывал дождь. Приехал бы я в одну из таких сырых ноябрьских ночей, может и не остался бы. Огоньки домов внизу под холмом, а рядом только разбитая дорога и лес – черная громада, нависшая над деревней.

– Пожалуйста, угостите сигаретой, – сказал кто–то сзади. Конечно, это была она.

Точно! Ей же надо было куда–то дальше по трассе. Темнота и внезапный оклик даже не успели разбудить во мне страха. Усталость и водка – лучшее успокоительное.

– Держите, – ответил я и протянул сигарету. Она кивнула и неуклюже сжала ее губами. В свете зажигалки, здесь на окраине леса, она казалась красавицей. Длинные тёмные волосы, собранные под капюшоном, плавные черты лица, ресницы.

Девушка (в эту секунду я назову её именно так) прикурила и подняла взгляд. Два серых шарика, точно стеклянных, смотрели насквозь, словно меня и не было рядом. Стало не по себе. Вспомнился шепот и пальцы, сомкнувшиеся на груди бригадира. Я погасил зажигалку.

– Скажите, Кериново в той стороне? – спросила она, показывая рукою на лес.

– Да, пара километров.

***

Позже объяснял это водкой, но в ту минуту не казались странными дальний путь через лес, и она, прибывшая к ночи. Деревни Кериново нет уже очень давно. Не раз собирая грибы за холмами, я натыкался на почерневшие от времени остовы. Дед говорил, все разъехались. Трасса прошла в стороне и там стало трудно.

– Значит Вы выросли в этих местах? – спросила она, когда мы уже с полчаса шли через густой осинник.

– Да, родные жили в Латфорино, – ответил я.

Мне неосознанно вспомнились лица. Дедовы красные щёки с белой щетиной, очки с замотанной дужкой и добрые, никак не могущие наглядеться бабушкины глаза.

– Как и мои, – через пару мгновений протянула она.

Казалось, с произнесённым словом из её памяти тоже вырвались воспоминания.

Послышался вздох. Наверное, показалось. Темнота леса и сыплющий по веткам дождь могут исказить любой звук. Мы замолчали надолго.

Каждый в собственных мыслях. Шли как слепые, будто ведомые за руку сквозь непролазный осиновый валеж. Вспоминал уже после, что не раз застревал в тех местах даже днём, а в ту ночь, кажется, не включил и фонарик. Ноги шли сами.

Перед глазами мелькали Ванька, Стас, Миха. Лет по тринадцать нам что ли. Через забор за клубникой к дачникам. Руки в кровь ободрал, думал в ягоде рубашку перепачкал, а Стаса поймали. Таких ягод дали, что сидеть неделю не мог. Потом как со штрафного положил Урусовцам. Бам! В девятку, шведкой! Потом костёр, гитара, портвейн. Потом как Деда нашёл в сарайчике. Что бабушке то сказать? Сердце ведь. Как бежала она минут двадцать, молилась, только бы успеть. Потом как в армию провожали. Потом…

– Я сам недавно вернулся, – вырвалось вдруг.

Снова лес, темнота. Зажег огонёк, закурил.

– Думал, что в отпуск, но теперь уже никуда не уеду.

В свете зажигалки было видно, что она встрепенулась, будто проснувшись. Женщина подняла взгляд. На этот раз её глаза, встретившись с моими, немного нахмурились. Они уже не глядели насквозь.

– А я не собиралась возвращаться, – твердо сказала она, – Но всё же знала, что так будет, с самого начала.

Она, наконец, назвала свое имя.

***

Я уже представлял, не пройдёт и дня как по деревне поползут слухи. Источником как всегда будут Маргарита Андревна и Светка из магазина, хоть та даже не ехала с нами в автобусе. Данные будут противоречивые. Материалистическая версия бабы Риты поведает всем о какой–то городской сумасшедшей, поколотившей Михал Олегыча, который «и без того пришел бы в себя после пары таблеток глицирина». Ведущая роль в спасении бригадира в рассказе Андревны, конечно, достанется ей самой.

Светка же, получающая наверное в эту минуту разведданные от мужа, сидевшего рядом с Олегычем, не станет скупиться на фантастику. У нее шепот на иностранном языке превратится в заклинание, а сама героиня наверняка будет не то желтоглазой, не то вообще с глазами кошки. Чтение эзотерических журналов всегда дарит её новостям немало сочных деталей. А уж если прознают, что женщина в черном посреди ночи направилась в лес, окончательно уверуют в ведьминский образ.

Победит, конечно, Светкина версия, но, почитая седины, по–соломоновски решат, что Олегыч «и без заклятий пришел бы в себя после пары таблеток глицирина».

***

У выхода на поляну её рассказ подошёл к концу. Совсем недалеко темным силуэтом виднелась деревня и старый курган. «Всё–таки удивительно как время исказило название» – подумалось мне. Там мы расстались в ту ночь, и я кое-как добрался до дома. Где ночевала она, для меня так и осталось загадкой, но не в новинку ей были тот лес и дождь, не прекращавшийся до самого рассвета.

***

Как потом оказалось, деревенские слухи прошлись и по мне. Правда подробностей разузнать и не удалось. Коситься начали. Стоило мне поздороваться, все тут же замолкали или сразу спешили куда–то. В ту пору из моих друзей уже никого не осталось, а остальным я и без этого всегда казался белой вороной.

Надо сказать, сам подливал масла в огонь. Поначалу как только выпадал выходной. Потом окончательно наплевал на косые взгляды. Уволился. Я искал встречи с ней и мы виделись часто. Говорил, что хожу за опятами. Брал нож, мешок и как на работу шел в лес. Глупое, конечно, оправдание, даже для такого теплого декабря как этот, но ружья для охоты у меня никогда не было. Да и не терпела она ни ружей, ни убийств в своём лесу. Помню, как расстроилась, а потом разозлилась, когда, однажды, мы наткнулись на соляную приманку для лося. «Они же зимою голодные, приходят полакомиться. А их…».

Конечно, ей не нужно было в Кериново. Деревня лишь была ориентиром, памятником месту куда более древнему.

Мы теперь подолгу гуляли по замершему черному лесу. Лил дождь. Мне кажется, с ее приездом он переставал идти разве что на пару часов. И тогда по вечерам в воздухе мелькали запоздалые снежные хлопья. Но снег никак не ложился, вновь сменяясь моросящими каплями.

Я рассказывал ей о своих. Не навязывался. Она просила сама и вроде как с интересом. Её, конечно, можно было слушать бесконечно. О дворцах и лесах, о битвах, героях и о бродячем рыцаре, что завоевал её сердце. В разговорах о нем её глаза вспыхивали серыми огоньками, но неизбежно снова тускнели, стоило истории быть рассказанной, а рассказчице вернуться из мира легенд в мир реальный.

Особенно мне запомнилась одна из наших последних бесед. Я нашел её на кургане, нарочно явившись туда с ножом «за опятами». Обычно, завидев меня, она спускалась, но теперь, напротив, позвала, разрешая подняться. Женщина сидела на поваленном дубе и выкладывала из маленьких веток мозаику – деревце с корнями и кроной. Удивительно было, но её плащ, когда–то в автобусе казавшийся черным, был теперь бурым на фоне пожухшей листвы.

– На этом холме мы обручились, – не отрываясь от картинки, сказала она, – Сидя здесь, я каждый раз вспоминаю что-нибудь новое, о чем и не думала раньше. Складки его плаща, морщинки у глаз, улыбку. Мгновения, тянутся предо мною часами. И каждое будто отдельно.

Она поднялась и подошла к краю кургана.

– Иногда кажется, стоит мне только сильнее зажмурить глаза, а когда открою, мы вновь будем рядом.

Дождь перестал. В воздухе было морозно. На горизонте над елями узкой оранжевой полоской проглядывало уходящее солнце. Мы постояли так молча с минуту, повернувшись к заре. Она достала из сумки лепешку и, разломив, дала мне половину. Поблагодарив, я убрал нож и надкусил. Хлебец, светло–коричневый снаружи и кремовый внутри, был необычайно вкусным.

– Вы говорили, что ждёте друзей в конце декабря, – не отрываясь от заката, сказала она.

– Ваня был проездом, – сухо ответил я, – Даже на день не остался. Его удивило, что за два года я так и не сумел продать землю. Он говорит, я только оправдываюсь, что покупателей нет подходящих.

Сказал и скривился.

Она внимательно на меня посмотрела.

– А, в самом деле, почему вы остались?

Я помедлил с ответом.

– Не вынес опустевшего дома, наверное. Надеялся, меня одного будет достаточно, чтобы всё стало как прежде.

Она улыбнулась.

– Знаете, один мой друг говорил, что можно вернуться домой, и может даже показаться, что там все по–старому. Но это не так. Все по–другому. Потому что другой уже ты сам. Так вот раньше я всегда боялась, что стану этой «другой», и дом для меня будет потерян. Но «другой» я не стала. Не стали, похоже, и Вы. А дом всё равно потерян. Видно просто пришло время ему потеряться.

***

До середины зимы её будут видеть в чаще и на холме у Кериново. Порой, когда ветер подует с запада, до домов долетит печальное пение, мелодия и слова так непохожие на наши. Иной заплутавший охотник, наткнувшись на одинокую фигуру в легком плаще, будет бежать сломя голову прочь и, крестясь, обронит ружьё. «В этот день не погибнет ни один лось» – подумаю я, надеясь, что это её хоть на секунду утешит.

До сих пор, даже после её ухода, народ с опаской говорит о призраке из Кериново. Кто-то даже иногда видит его здесь, когда зима выпадает теплее обычного.

С нашей первой встречи в деревенском автобусе мысли о ней не выходили из головы. Этой зимой я не думал о своих личных проблемах, депрессии и неудавшемся творчестве. Времени почти не осталось, а я не мог её отпустить.

Мы встретились под шелест листопада меллорнов. Я как всегда пришел к ней с ножом и мешком для опят. Она стояла, не поднимая взгляда, потухшая и холодная, слившаяся с молчаливым лесом. Такой я увидел Арвен в последний раз. В сознании вертелись тысячи слов, которыми мне хотелось утешить её. Но всё было не то и не к месту!

Снова лил дождь, а в волосах ревел ветер. Он путал черные пряди и поднимал с земли почерневшее золото леса, кружил и вскидывал вверх, будто стремясь вернуть мертвые листья обратно к опустевшим кронам.

Воздух сгущала скорбь, мрак отчаянья в сердце. И тогда, словно подсказанные кем-то, ко мне пришли чужие слова – слова того единственного человека, что был для неё значим сейчас.

– В печали вы разлучились, но не в отчаянии. Быть может, мы не прикованы навечно к кругам этого мира, а за ними – больше, чем память.

Узнав Элессара, она обернулась.

– Вы еще встретитесь с ним. Наверное где–нибудь далеко от сюда... а может быть здесь же, когда ты вновь будешь гостить у родных, а эланор и нифредиль опять расцветут у вас под ногами.

Мы встретились взглядами. Она легонько кивнула в знак одобрения, и я, сжав рукоять ножа посильнее, наконец нанёс удар.