Ведьма модной индустрии

Как-то сразу, ещё до рождения, моя Судьба намекнула мне, что будет не просто.

— Деточка, тебе придётся нести это бремя одной, — сказала мне Судьба.

— Прорвёмся, — оптимистично ответила я, не осознавая, во что вляпалась.

— Я буду давать тебе подсказки, прислушивайся к ним, — попрощалась она.

***

— Бабушка, а ты тоже с самого детства видела будущее? — задала мне вопрос Василиса.

— Не с самого, первый раз я увидела его во сне, а потом стала как будто проваливаться в пространство, — делилась я важной информацией с внучкой.

— А расскажи, как это у тебя получалось? — спросила Василиса.

— Мне было очень сложно принять себя. Долгие годы я пыталась отрицать свою сущность, но отречься от самой себя не получилось, и мне пришлось принять то, что дала мне Судьба, — начала я своё повествование через призму прожитых лет.

— Ну, слушай, дорогая, рассказ будет длинным, так что неси кружки с чаем в гостиную и поудобнее устраивайся в кресле, — начала я.

***

Я родилась очень беспокойной и капризной малышкой. Да разве могло быть иначе, после такого…

***

Майский вечер радовал глаз своей свежестью и молодой листвой нежного салатового оттенка. Тюльпаны украшали клумбы парка. Молодой капитан Андрей Акуш пригласил свою беременную жену прогуляться. Неспешно шагая по парку, расположенному вдоль берега реки, молодая пара увлеклась выбором имени для будущего первенца.

Время было глубоко советское, когда о таком чуде, как УЗИ, наша бесплатная медицина ещё и не мечтала, поэтому по разным признакам беременности женская половина родни пыталась определить пол ребёнка:

— Девочка будет, — утверждала бабушка Лида. — Живот низко опущен.

— Нет, мальчик, видишь, пупок вывернут, — спорила тётя.

— Да какая разница, главное, чтобы был здоровый ребёнок, — настаивала мама.

Итак, прогулка, и мои родители увлечены выбором имени.

— Я бы дочку Ириной или Наташей назвала, а сына — Алёшенькой.

— Мне нравится Сергей или Виктор, как тебе? — спросил отец. — Сергей Андреевич, смотри, как солидно звучит.

— До Андреевича он может и не дорасти, не обязательно ведь в начальники выбьется, — рассуждала мать.

Тут их диалог прервал грубый голос:

— Закурить не найдётся?

Два подвыпивших аборигена, ой, прости, лица низкой социальной ответственности, пытались выпросить у отца пару сигарет.

— Не курю, — ответил он и стал обходить грубых мужиков, прикрывая собой испуганную жену.

Однако один из них сильно толкнул отца плечом — и началось. Папа был не робкого десятка, к тому же не терпел грубости, и решил разобраться с хулиганами на кулаках.

— Отойди подальше, дорогая, — отодвинул он маму.

Хук справа полетел в челюсть наглого мужика. Но второй бандит выхватил из кармана финку, и в результате этой схватки отец получил, как говорится, «перо под ребро» и оказался на больничной койке с ножевым ранением. Мама, перенервничавшая после нападения, рыдала и переживала на плече у бабушки — такая встряска впоследствии сказалась на моей тревожности.

Пока суд да дело, а суд, естественно, был — самый гуманный суд в мире, — парни получили всего по паре лет «отдыха» в местах не столь отдалённых: ведь они никого не зарезали, пациент остался жив, а мне пришло время появиться на свет божий.

***

— Ну что, герой, оклемался? — зашёл в палату хирург, который оперировал отца. После наркоза того ещё мутило, как после литра спирта. Отец посмотрел на белый, обшарпанный потолок, потом на окно, где висели занавески с рисунком «васильковое поле». Васильков было много: они то двоились в глазах, то троились.

— Оклемаешься — начинай потихонечку вставать, не залёживайся, — продолжал хирург, глядя на расфокусированный взгляд пациента.

На следующий день, найдя у кровати облезлые шлёпки, отец побрёл сначала в туалетную комнату, а потом начал упрашивать медсестру:

— Пойми, Любушка, у меня там жена рожает, а я здесь, — просил он позвонить в родильное отделение.

А тем временем в роддоме мама ходила и стонала, держась за стенки коридора.

— Что ты тут шастаешь да ноешь, иди в палату, — шуганула её акушерка, болтающая по телефону с подружкой.

— Рожаю, — ревела мама.

— Больно прыткая! С первым по двенадцать часов со схватками мучаются, а ты только приехала, — поставила на место молодую роженицу опытная повитуха.

А мне, тем временем, не терпелось увидеть всё своими глазами. И мама завыла в голос. Акушерка недовольно положила трубку и пошла выполнять свой медицинский долг. Проводя маму в смотровую, она застонала:

— Погоди, не тужься, у тебя уже ребёнок выходит, ты чего молчала?

— В смысле, я молчала? — не поняла наезда мама.

Так, не мучая маму двенадцатичасовыми схватками, я быстренько появилась на свет.

Выписавшись из больницы — отец после ранения, а мать из роддома вместе со мной, — родители снова начали перебирать имена. Но теперь задача стояла выбрать женское имя своему чаду. Отец нарёк меня Кирой, чему мама была не особо рада. Да уж, так себе имечко, думала я, взрослея. Но однажды, уже в школьные годы, наткнулась на статью «Женские современные имена» и поняла, что имя моё очень даже ничего, если выбирать из того, что могло бы мне достаться.

…Авиация, Алгебра, Варлена, Даздраперма, Индустрина, Лениниана, Олимпиада, Радиана, — читала я с придыханием в голосе. А моё, прямо какое-то антисоветское, что ли, даже в список не вошло.

Отлично, Кира — очень красивое имя, необычное для советского времени. Короче, повезло.

***

— Кира, одевайся быстрее, я из-за тебя на работу опаздываю, — торопила мама.

— Я не хочу идти в садик в зелёном платье, — ныла я. — Я что, лягушка?

— Ага, царевна. Помнишь, книжку читала тебе такую? — уговаривала мама. — Розовое платье я ещё не погладила, пойдёшь в этом.

— Не-хе-хе-е-ет, — хныкала я.

Я доставала маму по любому поводу: то цвет платья не устраивал, то цвет колготок.

— Бабушка Лида подарила мне красное платье на день рождения. Почему я не могу носить его в садик? — спорила я.

— Оно нарядное, — злилась мама.

— А почему я не могу ходить в садик красивой? — снова задавала я вопрос.

В общем, вы уже поняли: маме доставалось по полной программе. Её-то Судьба ни о чём таком не предупреждала.

— Вера Павловна, вам стоит больше времени уделять воспитанию дочери. Вы знаете, она с мальчиками дерётся, и ещё всех, кто садится на её стульчик, за шиворот скидывает на пол, — жаловалась на меня воспитательница.

— Хорошо, я поговорю с дочерью, — обещала мама и строго смотрела на меня.

Дома меня, конечно, ругали, ставили в угол, не отпускали гулять. В общем, как могли, нарушали «Конвенцию о защите прав детей». Хотя, мои родители, наверное, о ней и не знали.

***

— Знаешь, Василиса, методы воспитания советского периода сильно отличались от лояльных, современных методов двадцать первого века. Сейчас — жёсткий правовой контроль: и голос не повысь, и по жопе не шлёпни, — вспоминала я.

— Бабушка, тебя что, били? — возмутилась внучка.

— Не то чтобы, но пару раз по жопе ремнём прилетало, — созналась я.

Родители воспитывали меня, я воспитывала родителей — а как иначе? Это обоюдный процесс: в семье всем приходится притираться к совместному быту и взаимному сосуществованию. Папе повезло больше — он часто был в рейсах.

***

Время бежало неумолимо, школьные годы принесли и радости, и тревоги.

Мама заметила, что мне нравится шить одежду для кукол, поэтому часто собирала для этой цели красивые яркие лоскутки и не мешала мне творить. А вы как думали — с малого всё начинается.

Позже, на уроках труда, я научилась шить настоящую одежду, освоила несложное конструирование. Самым желанным подарком на любой праздник для меня был кусочек красивой ткани.

Сидя на диване в гостиной, я самозабвенно листала «Работницу» и «Крестьянку» в надежде наткнуться на новые интересные модели. Позже я выпросила у мамы выписать журнал «Мода», и мы на пару с ней высматривали модные новинки для себя.

— Верочка, какой бог дал вашей дочери такие таланты? — вещала соседка-еврейка в уши моей маме, удивляясь моему новому творению.

Мама здоровалась с тётей Розой, благодарила её и быстро проскакивала в квартиру:

— Какие могут быть боги, двадцатый век на дворе, Гагарин в космос слетал, сказал, никакого бога там не видел.

Но не будем забегать вперёд.

***

— Смотрю я на тебя, Василиса, на твои аккуратные серёжки-гвоздики, и свою школу вспоминаю, — я вздохнула, отпивая остывший чай. — Нас бы за такое к директору отправили. Серьги, даже самые крошечные, считались вызовом. А уж если ресницы подкрасила... Всё, считай, враг народа.

— Правда? — внучка удивлённо вскинула брови. — А нам можно, бабуль. Только неброское, классику. Чтобы без вульгарности.

— Вот именно! «Без вульгарности»... У нас под это определение подпадало всё, что хоть немного отличалось от школьной формы, — я усмехнулась. — Ой, что-то мы заболтались, чай совсем остыл. Беги, моя непоседа, поставь чайник.

Когда она вернулась и снова уютно устроилась в кресле, я продолжила, поймав её внимательный взгляд.

— И ведь не только в школе так было. Выйдешь на улицу — та же история. Ты даже не представляешь, какой однотонной была палитра города. Не цвета, а оттенки пыли: мышиный, асфальтовый, болотный... Все в одинаковых практичных пальто, в одинаковых платьях. Мы ведь носили не просто одежду, мы носили «скромность советской женщины» и «практичность труженицы».

— А что, мода так сильно зависит от политики? — в голосе Василисы прозвучало искреннее удивление.

Я улыбнулась её наивности.

— Милая моя, а разве мода бывает вне политики? Мода — это зеркало времени. И в нашем советском зеркале должно было отражаться всеобщее равенство. А какое может быть равенство в ярких красках и смелых фасонах? Это ведь уже индивидуальность, а она не приветствовалась. Нам так хотелось цвета, воздуха...

И этот воздух ворвался в нашу жизнь вместе с восьмидесятыми. Олимпиада-80 — это был не просто спорт, это был прорыв. В Москву хлынул целый мир — другой, яркий, свободный. Иностранцы в невиданных джинсах, футболках с принтами, белоснежных кроссовках... Для нас это был культурный шок.

«И не только культурный», — усмехнулась я про себя, вспомнив, какой переполох тогда начался. Наших девчонок с сомнительной репутацией предусмотрительно выслали «за сто первый километр», заявив на весь мир, что в СССР секса нет. Так что всё случилось по чистой и светлой любви! И вот эта олимпийская любовь через девять месяцев проявила себя всеми расами мира в наших роддомах. Но об этом своей шестнадцатилетней девочке я, конечно, рассказывать не стала.

— В общем, после Олимпиады лёд тронулся, — продолжила я вслух. — Молодёжь увидела, что мир может быть другим, и потянулась к западной моде. Хотя старшее поколение ещё хранило верность нашим маэстро: Славе Зайцеву, Юдашкину... Этих-то титанов ты знаешь, надеюсь?

— Ну конечно, бабуль, кто ж их не знает, — согласно кивнула она.

— Но главным символом свободы для нас стали джинсы. О, это была не одежда! Это была мечта, пропуск в другой мир. В магазинах их, разумеется, не было. Их «доставали». По великому блату, через десятые руки. Или покупали у фарцовщиков — таких подпольных бизнесменов — за сумасшедшие деньги, отдавая всю стипендию. Настоящая фирмá была на вес золота. И вот ты идёшь в этих заветных синих штанах, и кажется, что весь мир у твоих ног.

***

Лето восемьдесят третьего года навсегда впечаталось в мою память запахом плавящегося асфальта. Мне было одиннадцать, и мир ещё представлялся простым и надёжным, как таблица умножения, которую я знала назубок. Отец, как водится, растворился в работе, оставив нас с мамой вдвоём, и мы летели на юг, в Ростов, в гости к её брату.

Ростов встретил нас густым, тягучим зноем, который, казалось, можно было потрогать руками. Старенькое такси с шашечками на крыше везло нас по широким улицам, и за окном, словно в калейдоскопе, сменяли друг друга залитые солнцем площади. Когда мы проезжали мимо театра, украшенного прохладными струями фонтана, я увидела его — медленно вращающееся колесо обозрения.

Мой детский, сиюминутный восторг выплеснулся наружу: «Мам, давай погуляем, покатаемся!» Но мама лишь устало прикрыла глаза, и по её лицу пробежала едва заметная тень. Дорожная усталость взяла верх. И я, не до конца понимая, но уже чувствуя это, замолчала.

Дома нас ждал стол, уставленный советскими разносолами. Взрослые говорили, смеялись, звенели рюмками, и этот непонятный, убаюкивающий гул окутал меня, и я, сославшись на сонливость, ускользнула в тишину отведённой мне комнаты.

Сон обрушился внезапно, без полутонов и предисловий.

Я стою на ослепительно-белой палубе теплохода. Под ногами ни малейшей качки, вокруг — стеклянная гладь воды и звенящая, неестественная тишина. А на этой белой палубе, как сломанные куклы, разбросаны тела. Много тел. Рядом стоит мама. Она не смотрит на них. Её взгляд устремлён куда-то вдаль, за горизонт, в молочную пустоту, где небо сливается с водой.

Крик вырвал меня из этого кошмара. Я проснулась от собственного голоса, сев на кровати. Комната была залита вечерним солнцем. Мама уже стояла рядом.

— Кошмар приснился? Воды принести? — спросила она.

Я смотрела по сторонам. Сон был таким ярким, как будто всё это происходило на самом деле. Мы гостили у родственников неделю. Я бодро вышагивала с мамой по городу среди величественных памятников. Мама любовалась архитектурными шедеврами города. Одним из ярких моментов стал волнительный подъём на колесо обозрения, с которого открывался захватывающий вид на городские пейзажи. Тёплым солнечным днём мы расслаблялись на песчаном пляже у живописного Дона. Каждое мгновение прогулки в Ростове-на-Дону оставило в душе незабываемые впечатления.

Потом дядя предложил купить билеты на круизный теплоход: он идёт от Ростова-на-Дону до Москвы, а оттуда — поездом добраться домой. Маме эта идея очень понравилась. Мы поехали в речной порт, и я увидела его. Я увидела теплоход «Александр Суворов» и закричала:

— Я никуда на нём не поплыву!

Мама меня еле успокоила и отказалась от этой поездки. Дядя был в шоке от моего поведения. Сказал маме, что у неё неуправляемая дочь — психичка. И нам ничего другого не оставалось, как лететь обратно домой самолётом.

— Это тогда ты первый раз увидела будущее? — спросила Василиса.

— Да, но тогда я сама не поняла, что это было, — созналась я.

***

Каникулы заканчивались, отец вернулся из рейса и рассказал, что произошло в июне с одним из кораблей на Волге. Оказалось, что теплоход, который шёл из Ростова-на-Дону в Москву, на полном ходу врезался в железнодорожный мост. Ошибка штурмана, направившего корабль в несудоходный пролёт, обернулась катастрофой. Погибло 176 пассажиров «Александра Суворова». К тому же, когда теплоход находился под мостом, по нему шёл железнодорожный состав, который рухнул сверху на корабль.

Мама зажала рот ладонью, покосилась на меня, а потом рассказала папе, какой концерт я устроила в речном порту, когда они пытались купить билеты на этот теплоход. Родители долго молча смотрели на меня. Не понятно, что они хотели увидеть: рога с копытами или нимб.

Василиса хихикала.

Потом мама вдруг вспомнила про соседку-еврейку, которая часто поминала богов.

— Надо будет у Розы спросить, какой иконе лучше свечку поставить, — сказала она.

На что отец посоветовал ей не сходить с ума.

Информации о данном происшествии в прессе, естественно, не было. Цензура в СССР работала жёстко, это в двадцать первом веке пишут о том, что было и чего не было, лишь бы рейтинг СМИ поднять.

***

Сентябрь принёс с собой не только запах мокрой листвы, но и новый, совершенно особенный школьный предмет. Урок труда. Для меня, одиннадцатилетней пятиклассницы, это был целый мир, пахнущий машинным маслом, горячим утюгом и, если повезёт, ванилью из духовки.

Наш класс делили пополам. Девочки уходили в свой кабинет, где ровно в ряд стояли швейные машинки, похожие на чёрных лебедей со склоненными шеями. Мы постигали таинство ровных строчек, учились превращать бесформенный кусок ткани в ночную рубашку, а муку, яйца и сахар — в румяный пирог.

А мальчики... Мальчики исчезали за дверью в конце коридора, откуда доносился визг пилы и ритмичный стук молотков. Их мир пах деревом, стружкой и клеем. Они учились тому, что считалось главным мужским умением, — созидать руками. Делать вещи, которые можно потрогать: табуретки, скворечники, полки...

— В наше время всё было просто, — улыбнулась я, глядя на Василису. — Считалось, что руки мужчины должны уметь построить дом, а руки женщины — сделать этот дом уютным. А сейчас смотрю на современных мужчин... не то чтобы они разучились, просто приоритеты, кажется, совсем другие.

— Ну почему же, бабуль, — тут же откликнулась моя представительница поколения Z. — У нас тоже есть урок «Технология». И мы тоже учимся и шить, и готовить. Я на прошлой неделе шарлотку пекла!

— Знаю, милая, я помню, было очень вкусно, — кивнула я. — А мальчики? Тоже табуретки мастерят?

Василиса рассмеялась. — Ба, какие табуретки! Они у нас роботов собирают. Программируют, платы паяют... У них там 3D-принтер, электроника. Говорят, скворечники сейчас не очень актуальны.

Я замолчала, пытаясь представить это. Мальчишки, склонившиеся не над верстаком, а над гудящим системным блоком. Их руки создают не скворечник, а программу. Что ж... Наверное, она права. Просто у каждой эпохи свои скворечники.

***

Особенно меня радовали уроки шитья. Швейная машинка с её мерным стрекотом была моим личным станком, на котором я печатала свой протест серой советской действительности.

Я брала унылые выкройки из журнала «Работница» и начинала своё маленькое колдовство: меняла форму воротника, добавляла дерзкий разрез, укорачивала подол на запретные пять сантиметров. К восьмому классу мои юбки и блузки, признанные слишком смелыми для школьных будней, жили своей, выставочной жизнью, кочуя по стендам от школы к школе.

Официальная мода тогда существовала под негласным девизом: «Будь как все, не высовывайся». Эта серая река людей, вытекающая каждый вечер из заводских проходных, рождала во мне отчаянное желание цвета, формы, индивидуальности.

И в этом тихом бунте я была не одинока. Моя подруга Маринка притащила откуда-то отрез джинсовой ткани советского производства, больше похожей на брезент для палатки. И у нас родился план.

Наше священнодействие происходило на кухне. Эмалированный таз, наш алхимический котёл, булькал на плите, источая едкий запах хлорки. Мы, как две заговорщицы, туго скрутили ткань жгутом, перевязали верёвками и бросили в кипящую «Белизну». Через час мы выловили не просто кусок материи, а знамя нашей маленькой революции. По синему полю расползлись фантастические белёсые разводы, похожие на молнии или далёкие галактики.

Конечно, мы считали себя королевами района. Особенно когда в этих «варёнках» шла Маринка. Голубоглазая, светловолосая, с пухлыми кукольными губками, она была идеальной моделью для наших дерзких экспериментов. Её ангельская внешность в сочетании с бунтарской джинсой создавала такой контраст, что мальчишки-одноклассники спотыкались на ровном месте, а девчонки провожали нас долгими, изучающими взглядами, в которых смешивались зависть и немое восхищение. Мы не застали стиляг из прошлого. Мы были собой — двумя девчонками, которые просто хотели раскрасить свой мир в цвета.

— В чём пойдёшь на дискач? — спрашивала я у подруги.

— В новых варёнках, — удивилась Маринка.

— Да понятно, верх — какой будет? — поинтересовалась я.

Идти в одинаково сваренных брюках, а ещё и в одинакового цвета блузках не хотелось, униформы в СССР и без нас хватало. Мне на днях как раз преподаватель по трудам вернула блузку, прошедшую годовой этап по школьным выставкам и оставшуюся при этом целой. Блузочка была с анималистичным принтом. Так что выбор был очевиден.

— Хотела белую, — начала Маринка, — но подумала, как-то слишком официозно. Как считаешь?

— Если она с рюшечками в романтическом стиле, то ничего, — утешила я её.

Зайдя вечером в клуб на дискотеку, мы направились прямиком к Ольге, ещё одной нашей подружке, которая училась в параллельном классе. Маринку тут же пригласил на медляк Дима Беликов из параллельного, а хулиган и второгодник с нашего двора, Серёжа Мезенцев по кличке Рябой, пообещал тому вечером «вломить», когда Димка будет возвращаться домой с дискотеки. Парень пропустил угрозу мимо ушей и ещё теснее прижал к себе Марину, наряженную в белую блузочку, вызвав своими необдуманными действиями у Рябого зубной скрежет. Мы с Ольгой, подпирая стенку, болтали о насущном, когда Ваня Сергеев пригласил меня потанцевать. На что Ольга вслед мне бросила:

— Новые штаны работают как надо. Похоже, вы сегодня самые-самые.

Я только улыбнулась в ответ — конечно, мы всегда выделялись на общем фоне и выглядели эффектно. Блузка с принтом под леопарда к моим синим брюкам со спиралевидным рисунком не подошла, пришлось надеть бежевый шёлк. Шпильки на дискотеку было обувать чревато: после танцпола ноги сильно гудели. Поэтому выбор остановился на темно-коричневых лодочках и сумочке в тон — маленькой такой, на длинном ремешке.

Моя соседка, на год меня старше, завистливо смотрела нам вслед и зло что-то бубнила, стреляя глазками, а точнее, метая из них молнии направо и налево. После танца мы зашли с девчонками в туалет — место, в которое поодиночке никто из нас ходить не решался. В наше время это было место для девичьих разборок. Когда девочки сделали свои туалетные дела, к нам подскочила моя соседка по подъезду и прошипела мне в лицо:

— Сергеев мой, отстань от него.

— Я и не приставала, — в тон ей ответила я и уже почти вышла из злачного места, как мне в начёс вцепились острые коготки злюки.

— Чёрт, ещё туалетных разборок мне не хватало, — выругалась я.

Вывернувшись из цепких девичьих рук, двинула под дых ревнивой дуре и сбежала. Вечер перестал быть томным, настроение испортилось, и мы решили выйти погулять. Сергеев с Беликовым увязались за нами. После часовой прогулки по набережной — это было излюбленное место для парочек в нашем городе — парни проводили нас домой.

— Дим, а как ты домой пойдёшь, тебя, наверное, там Рябой караулит? — переживала я. — Сергеев, проводи его.

— Он что, девка, провожать его? — возмутился Ваня, но, поразмыслив, решил помочь из-за мужской солидарности.

С чувством выполненного долга мы отправились по домам. Дверь открыла мама, сделав комплимент моему начесу:

— Я упала с сеновала…

Пошла отдыхать. Хоть соседка и пыталась разобрать мою причёску по волоскам, но стойкий начёс с литром вылитого на него лака «Прелесть» спас положение: копну я подправила лёгким движением руки и так и гуляла с устойчивой башней на голове. Но сейчас была невыполнимая задача — расчесать это творение рук человеческих и при этом не остаться лысой. Кое-как справившись с причёской, решила заняться творчеством и засела за альбом с моими рисунками. Штаны сегодня заценили все. Я была рада такой реакции. Собственно, этого и ждала.

Неделя пролетела незаметно, снова начались выходные. В гости забежала Маринка:

— Куда сегодня пойдём? Может, в кино?

— А что там сейчас идёт?

— «Курьер», комедия, — просветила подруга.

— Кир, Ольга пришла, — крикнула мама, открывая подруге дверь.

В комнату зашла Ольга в розово-персиковом безумии. Хотя, розовый — её цвет. Она была сама как солнышко: неброские веснушки, золотой цвет волос. Вот реально, не рыжий, а именно золотой. Просто девушка-лето.

— Какие планы? — поинтересовалась она.

— Мы в кино собрались, — поставила перед фактом Марина.

— Пошли, — согласилась Ольга.

В общем, выбора мне никто не оставил.

Вечером шли и обсуждали фильм.

— Главная героиня его бросила, потому что он бедный, — смотрела Марина со своей позиции. Подруга жила с мамой и бабушкой и была, как говорится, из необеспеченной семьи.

— Катя бросила Ивана, потому что они разные: разные интересы, разные мечты, — спорила я.

— За твоими мечтами вообще сложно угнаться, бедный Сергеев, — перешли подруги на личности.

— Вы серьёзно? — возмутилась я.

В результате чуть не разругались. Я шла молча весь остаток пути до дома.

***

Школьное время заканчивалось, как последняя страница в тетради. В воздухе уже витал тот горьковато-сладкий запах скорого прощания и больших надежд, который бывает только перед выпускным. А я застряла. На столе передо мной лежали эскизы моего бального платья — пять версий моей будущей взрослой жизни, и ни одна не казалась настоящей.

Для платья мечты нужна была ткань мечты. А в нашем городе достать что-то выходящее за рамки обыденности можно было только через чудо или через людей, связанных с другим, заграничным миром. Таким человеком был муж маминой подруги, дядя Витя, серб по национальности. Он водил белый теплоход по Дунаю — реке, которая для нас, советских подростков, была почти мифической. Он видел болгарский Русе, сербские горы и огни Белграда, привозил в подарок диковинный шоколад и духи с незнакомыми названиями.

И в этом он был похож на моего отца.

Только папин мир был другим — не заграничным, а родным и необъятным. Его рекой была Волга. Они с дядей Витей даже учились вместе в «Макаровке». Два будущих капитана, две судьбы, две великие реки.

Именно на Волге, посреди её бесконечных просторов, и началась наша семья. Я люблю представлять, как это было. Он — молодой, бравый капитан в белоснежной форме. Она — зеленоглазая, русская красавица, с четкой и твёрдой линией губ, отправившаяся в круиз отдохнуть от городской суеты.

Мама рассказывала эту историю с доброй усмешкой, словно перелистывая старый фотоальбом. Она сидела на верхней палубе, подставив лицо ветру, когда с неба вдруг начали падать редкие, тяжёлые капли летнего дождя. И тут появился он.

— Девушка, вы рискуете промокнуть. Может, пройдёте внутрь?

Он, наверное, ожидал смущения, кокетства, чего угодно... Но не её спокойного, чуть насмешливого ответа: — Не сахарная, не растаю.

Папа говорит, что в тот самый момент и понял: вот она. Та, которая не растает. Ни под дождём, ни в жизни. Крепость пала не сразу, но капитан был настойчив. Так он и обрёл свой самый надёжный тыл, свою тихую гавань. А я — возможность появиться на свет и сейчас, восемнадцать лет спустя, мечтать о своём выпускном платье.

***

Василиса слушала, открыв рот, — такие подробности о своей прабабушке она ещё не знала.

А я продолжала:

Благодаря дружбе двух капитанов мама умудрилась заказать у соседа красивую импортную ткань. Она уже поняла, что покупать мне платье в магазине — не вариант, и мы просто ждали, когда дядя Витя прибудет из рейса.

Получив долгожданную тонкую, струящуюся сквозь пальцы ткань, сотканную из нитей шелкопряда, я приступила к волшебству. По-другому это действие назвать сложно. Продекатировав и отутюжив её, я нанесла линии по заранее приготовленным лекалам — мама не сводила с меня глаз. Через пару дней и пару примерок платье было готово. Маринка, заскочив ко мне накануне бала, не могла оторвать от него глаз.

— Это божественно, — восхитилась подруга.

— А то, — просияла довольная я.

Платье кремового оттенка струилось по фигуре и вспархивало от малейшего дуновения ветерка.

Вдвоём с подругой мы отправились на выпускной, у моего подъезда нас ждали парни. У Сергеева отвисла челюсть, я пальчиком зацепила его подбородок и притянула вверх.

Всю дорогу он восхищённо молчал. Видимо, соображал, за что ему такое счастье досталось. У входа уже маячила Ольга, все вместе мы ринулись отмечать окончание школы. Отплясывали и вальсировали, каблучки цокали по паркету в актовом зале в такт музыке. Но силы, даже в юности, не безграничны. Устав, я попросила Ваню проводить меня домой. Попрощалась с подружками, и мы вышли из школы.

— Кира, если я не поступлю в институт с военной кафедрой, мне придётся идти в армию, — начал он. — Ты будешь меня ждать?

— Это будет зависеть от того, совпадут ли наши пути. Пойми, у меня грандиозные планы на будущее, я не останусь в родном городе, — уверенно проговорила я. Как будто точно знала, что перееду отсюда.

***

— Ну, ты даёшь, бабуля, — восхитилась внучка.

— Никто в моей семье и не сомневался, что я выберу моду и посвящу ей всю жизнь.

— Мама говорит, что я в тебя пошла, тоже очень люблю моделировать одежду. У меня даже Optitex на компе установлен, — похвасталась Василиса.

— Да, у меня сейчас тоже есть программа для проектирования одежды, обуви и аксессуаров, которая позволяет создавать виртуальные коллекции и визуализировать их. Это очень упрощает работу, не то что раньше — мы всё рисовали вручную, — согласилась я.

— Я видела твои альбомы, — созналась Василиса.

***

Когда я ступила на порог альма-матер модной индустрии, шёл конец восьмидесятых. Запах суверенитета уже прошёлся по республикам Прибалтики, а стране Советов грозили в обозримом будущем лихие девяностые. В Союзе уже дали о себе знать Ральф Лорен, Джорджио Армани и Кельвин Кляйн. Тенденции, которые создали эти дизайнеры, изменили не только мир российской моды — они взбудоражили наши с девочками сердца. Поэтому мои подружки, Ольга и Маринка, решили поступать вместе со мной в самый престижный техникум страны.

Засмотревшись, мы наслаждались красотой учебного заведения. С нами случился настоящий когнитивный диссонанс: преподаватели были одеты, как модели из модных журналов — с красивыми и стильными стрижками, на шпильках, в платьях из лёгких струящихся тканей. Создавалось ощущение, будто мы попали в другой мир, доселе нам не ведомый.

Конкурс в модный техникум был выше, чем в институты города. Ещё бы — у нас в то время учились иностранцы из дружественных стран и республик, попробуй-ка поступи! И вот, мы — студентки. А впереди маячило картофельное поле. А как же без этого: добровольно-принудительное привлечение студентов к народному хозяйству было в те времена повсеместным и обязательным.

На картошку попасть мне не удалось, так как со мной случилось несчастье, перевернувшее мою жизнь с ног на голову.

Судьба вспомнила обо мне снова, вот ей неймётся. Я получила травму глаз и на некоторое время потеряла зрение. Мир ярких красок померк для меня, чёрное время суток навсегда поселилось в моей душе. После операции врач пообещал, что зрение вернётся, но в это сложно было поверить, когда перед тобой круглые сутки стоит темнота.

Но, как ни странно, это несчастье дало толчок другим органам чувств: я стала резко улавливать звуки, даже негромкие, на которые в обычном состоянии не обращаешь внимания. Моё обоняние обострилось до такой степени, что, сидя у себя в комнате, я чувствовала не только герань на моём окне, но и запахи, доносящиеся из подъезда. Вот сосед прошёл с сигаретой — на меня навеяло табаком. А вот баба Рая, спускаясь по лестнице, стучит об пол своей тросточкой. Даже как муха пролетела — слышала. Всё вокруг меня как будто ожило. Мама со шлейфом духов Жорж Пьер Санд зашла ко мне в комнату. Точнее, я уловила запах её духов ещё до того, как она успела зайти, и когда я с ней поздоровалась, она решила, что я снова вижу. А я сидела дома в кресле и раздумывала над своим будущим: что будет, если зрение ко мне не вернётся?

А потом я вдруг как будто провалилась сквозь пространство и оказалась на мосту. Мост каменный, старинный, с резными перилами, запах тины от реки ударил в нос. Я стояла на мосту и разглядывала окрестности. Я что, снова вижу? — пронеслась мысль в голове. Рядом стоит седовласый мужчина, навалившись локтями на парапет, и задумчиво смотрит на воду. И только потом я заметила, что стою не в домашнем халатике и тапочках на босу ногу, а в платье, туфельках, и сверху на плечи накинут плащ. По течению реки, как кораблики, плывут опавшие с деревьев листья. Прислушалась к своим ощущениям — мне не страшно. Я удивилась сама себе: как я сюда попала? А мужчина, как ни в чём не бывало, продолжает со мной разговаривать.

— Так вот, я считаю, что тебе надо поступать к нам в университет в Ленинграде, — утверждает он.

— Ты станешь перспективным модельером, тебе нужно развиваться.

— И ещё, позже перед тобой встанет выбор: Москва или Италия, как раз придёт время идти дальше. И от этого выбора будет зависеть твоё будущее. Не стой на месте, Липецк в плане модной индустрии бесперспективен, но ты и сама об этом узнаешь.

Голос стал глуше, по водной глади пробежала рябь, и я вынырнула в темноту. Я снова ничего не вижу.

— Какой Липецк, какая Италия? — крутилось в голове, о чём он.

***

Василиса сидела притихшая и не сводила с меня глаз, и только урчание в животе вернуло её в реальность.

— Пошли обедать, а то что-то я тебя баснями кормлю, — позвала я её на кухню. И мы стали собирать на стол.

— Бабушка, а ты совсем не испугалась? — удивилась Василиса.

— Нет, было необычно, удивительно, но не страшно, — сказала я.

— А когда я первый раз провалилась в пространство, то думала, что перемещаюсь во времени и испугалась, что не вернусь обратно, — созналась внучка.

— Это потому, что вы выросли на сказках о магии и волшебстве и уже приравниваете мир книг к миру реальному, — назидательно ответила я.

— А что было дальше? — спросила внучка.

— Вот пообедаем, и расскажу, — настояла я.

***

Домашним рассказывать про такой финт ушами я не стала — а то ещё в «дур-хаус» сошлют. Решила, что, возможно, это последствия операции или травмы, кто знает, что это за выкрутасы психики. В общем, надумала пока подождать, повторится подобное или нет. Через неделю после описанных выше событий я стала видеть свет, разливающийся от включённой электрической лампочки, а ещё через неделю я прозрела. Как же я радовалась своему выздоровлению и наслаждалась увиденным миром! Мир заиграл красками. А краски я любила. Читать мне пока не разрешали, но вы ведь понимаете, что запретный плод сладок, хотя я убеждала себя, что вовсе не читаю, а рисую. Но хрен редьки не слаще, поэтому мама старательно отбирала у меня альбом, карандаши, фломастеры, ручки, краски — в общем, всё, чем можно рисовать. Некоторое время мне пришлось ходить в затемнённых очках, и, хотя солнце спряталось за облаками, назначение врача я выполняла.

Мои однокурсницы, полные энергии, уже вернулись с картофельных полей, а во двор, словно театральная декорация, ворвался ноябрь — дерзкий, пронизывающий, с лёгкой россыпью первых снежинок. Солнцезащитные очки, ставшие уже частью моего образа, я так и не сняла, позволяя им скрывать лёгкую меланхолию в глазах. Седьмого числа нас всех ждала демонстрация, и меня, конечно, эта участь тоже не обошла. После недавней операции о тяжёлых транспарантах и речи быть не могло, так что я, словно невесомая массовка, фланировала с воздушными шариками в руке, вдыхая каждый новый, светлый миг. Мне хватило мрака, поверьте.

***

После демонстрации решили шикануть и зашли с девочками в блинную, порадовали себя блинами со сгущёнкой и стаканом горячего чая. Настроение поднялось, идти домой не хотелось, но и гулять по городу тоже желания не было — нагулялись во время праздничного шествия. И тут мне пришла в голову блестящая идея: кино! Как раз вышел нашумевший фильм «Игла» с Виктором Цоем, и мы, полные энтузиазма, двинулись за билетами. У кассы уже выстроилась внушительная очередь — видимо, мы были не единственными, кто мечтал согреться в уютном зале после бодрящего променада перед трибунами городской администрации. Вокруг кипел настоящий улей: разговоры, смех, оживлённые обсуждения демонстрации.

— Девочки, вы видели, в чём наша куратор была? Это, кажется, пуховик? — с придыханием спросила Марина.

— О да! Стёганый, такой пышный, белоснежный… Я просто глаз отвести не могла! — вторя ей, воскликнула я.

— Интересно, она сама его сшила или старшекурсникам в мастерской заказала? — Ольга повернулась к стильной брюнетке с ярким макияжем, стоявшей за нами в очереди.

Эта девушка была из другой группы, но мои подруги уже успели познакомиться со многими во время той самой "картофельной эпопеи" и теперь непринуждённо обменивались приветствиями и последними новостями.

— Старшекурсницы шили, — небрежно бросила модница, и мы ещё раз восхищённо переглянулись.

После просмотра картины зрители притихли, каждый думал о своём. Фильм оказался тяжёлым для восприятия, и мы, молча, без настроения поплелись домой. Думать о том, что кто-то вот так с одного укола может стать наркоманом, не хотелось. Пришла домой и стала готовиться к учёбе.

— Что печальная такая, праздник на дворе, — спросила мама.

Я рассказала ей про фильм.

— Хорошо, что предупредила, а то мы с отцом тоже хотели сходить, но сейчас вот тебя послушала и уже не хочется. Подождём какую-нибудь комедию.

— Да, это тебе не «Танцор диско», — со знанием дела заявила я. Который крутили в кинотеатрах страны с 1982 года.

— Там ещё идёт индийский фильм «Приговорённый», но он тоже вроде как печальный.

— Но, может, он не такой печальный, как с Цоем? — уточнила мама.

Пока обсуждали с мамой фильмы, на которые стоит сходить, ко мне забежала Ольга, и мы ушли в мою комнату.

— Кира, ты в чём завтра пойдёшь? — спросила подруга.

— Ещё не решила, но, скорее всего, в чёрном шерстяном платье, а что? — озадачилась я.

Классическое платье с юбкой годе в стиле «Готика» очень хорошо смотрелось на моей точёной фигурке. Я была высокая, с иссиня-чёрной копной длинных волос. Внешность мне явно досталась от отца.

— А дай мне на завтра своё зелёное платье в тонкую полоску, а то у меня розовое с зелёными туфельками не смотрится, а у розовых — набойка отпала.

— Бери, можешь носить, пока туфли не отремонтируешь к своему розовому безумию, — не пожадничала я.

Ольга, довольная, с моим платьем под мышкой, убежала домой.

***

Началась учебная страда. А как же — страдали, кто как мог. Требования к нашему внешнему виду были высокие: мы должны были всегда ходить по коридорам и кабинетам техникума только в туфельках на каблуке, с причёсками, с аккуратным макияжем и не вульгарно одетыми. Вкус нам прививали с первых дней учёбы. Это после того, как в школе на всё это был строгий запрет. Система противоречила сама себе.

Мы с Маринкой, две начинающие художницы-модельеры, спешили на лекцию по конструированию — сакральному искусству создания лекал. В нашей преимущественно женской группе был один персонаж, который нарушал все каноны этого рафинированного мира, — Лев Березкин. Взрослый, очевидно послеармейский парень, он был единственным мужчиной на курсе и выглядел как герой альтернативного кино: тельняшка, джинсы, кроссовки и облако осветленных химической завивкой волос. Этот голубоглазый блондин притягивал взгляды, вызывая у одних девчонок игривый интерес, а у нас — добродушную улыбку. Наши сердца, впрочем, были уже заняты: Дима Беликов штурмовал машиностроение в Политехе, а Ваня осваивал механику в Сельхозакадемии. Видимо, решив не испытывать судьбу армейской разлукой, наши кавалеры выбрали путь высшего образования.

Именно на конструировании Лев в очередной раз подтвердил свою неординарность. Он представил авангардный эскиз платья со сложнейшим архитектурным кроем и попросил преподавателя помочь с построением лекал. Мы замерли в предвкушении: как воплотить в ткани этот полет фантазии?

«Какое воображение, — шептала я Маринке, — это же гениально!»

Однако наш преподаватель, мэтр старой школы, быстро остудил наш пыл. Он объяснил, что истинная элегантность кроется в простоте, приведя в пример каноническое маленькое черное платье от Шанель.

«Такой замысловатый выворот на лифе, — начал он, обводя эскиз карандашом, — может позволить себе лишь обладательница очень скромного бюста. Если же у модели пышные формы, подобный крой создаст ненужный, гротескный объем. Прежде чем фантазировать, помните: одежда должна украшать женщину, а не превращать ее в шифоньер с оборками. Ваша задача как модельеров — видеть анатомию, работать с ней. Мы скрываем недостатки и виртуозно подчеркиваем достоинства».

В аудитории воцарилась тишина. Мы впитывали каждое слово, словно откровение.

«Вот, к примеру, моя жена, — „толстопятой пензячкой“, мастерски научилась работать со своими формами с помощью А-силуэта. Искусство модельера — это не про фантазии, а про решение конкретных задач», - продолжил мэтр.

Мы вышли с лекции другими людьми, немедленно начав анализировать фигуры друг друга уже с профессиональной точки зрения.

Последующие дисциплины лишь углубляли наше понимание профессии.

Моделирование
Здесь, на бумаге, я давала волю самым смелым идеям, зная, что лист стерпит любое буйство фантазии, которое позже придется усмирять законами кроя.

Цветотипы
Мы погрузились в изучение колористики. «Цветотип — совокупность признаков внешности...» — сухо сообщал учебник. На практике это вылилось в бесконечные дебаты, кому подходит «мокрый асфальт», а кому — «мышиный серый». Пятьдесят оттенков серого, блин.
«Это вы тогда вручную подбирали цвета, — вставила свои пять копеек продвинутая Василиса, — а у меня все цветовые сочетания давно компьютер определяет».

Академический Рисунок
Этот предмет вернул нас с небес на землю. Мы начали с азов: геометрические фигуры, игра света и тени. Затем перешли к анатомии — частям тела, и, наконец, к изучению обнаженной натуры. Будучи скромницами, мы нашли компромисс с преподавателем: нашим нарисованным натурщицам мы стыдливо пририсовывали трусики, создавая серию работ в стиле «топлес».

Конечно, в расписании были и более прозаичные, но не менее важные предметы: электротехника, теоретическая механика, материаловедение. Даже английский язык был с профессиональным уклоном — мы переводили статьи из иностранных модных журналов, чувствуя себя частью глобальной индустрии. Так, шаг за шагом, наша юношеская мечта о красоте обретала строгие черты настоящей профессии.

Учиться нам нравилось. Ольга не смогла во время вступительных сдать на пять рисунок, но прошла конкурс на технолога. Поэтому мы учились в разных группах, и пары у нас не совпадали. Однако мы с любопытством бегали к ней в аудиторию, ведь у них в группе училась негритянка. Раифа была дочерью своего народа: статная, фигуристая, все сразу определили у неё «песочные часы». Я думаю, девочки поймут, о чём я.

— У тебя сейчас тоже песочные часы, только пополневшие, — выдала вердикт моей фигуре внучка.

— Спасибо, — улыбнулась я ей.

***

Первый курс пронесся, оставив шлейф из эскизов, конспектов и предвкушения свободы. На летние каникулы мы с родителями отправились в Украину, к родственникам. Это был последний год, когда эта республика ещё входила в состав Советов. Но настроения жителей жёлто-синей были уже сепаратистскими.

Пока наши парни, верные духу времени, отправились в стройотряд за «длинным рублем», мы, девчонки, разъехались по курортам. Маринка с семьей нежилась на пляжах Анапы, а Ольга, как дочь военного, отдыхала в ведомственном санатории Кисловодска. Моей же точкой притяжения стал небольшой украинский городок, где меня ждала кузина Ленка.

Сестрица, которая была на год старше, казалась мне воплощением стиля. В условиях тотального дефицита портовый город был настоящим оазисом, окном в мир западной моды, и гардероб моей кузины был тому ярким подтверждением. Она слыла не просто местной модницей, а стихийным трендсеттером, виртуозно миксуя дефицитный импорт с лучшими образцами местной легкой промышленности.

Ее пляжные ансамбли сменялись чередой продуманных образов: сегодня — яркое бикини и соломенная шляпа-канотье, завтра — слитный купальник с морским принтом и широкополая шляпа. Одну из них, кокетливую и изящную, она презентовала мне. Мы часами пропадали в теплых волнах, и моя бледная кожа, чуть тронутая солнцем, приводила маму в отчаяние.

— Кира, выходи из воды! Ты же совершенно не загорела! — взывала она с берега.

— Мам, мне скучно просто лежать и жариться, — жаловалась я, поглядывая в сторону отца, выходя из воды лишь для того, чтобы тут же убежать с Ленкой играть в пляжный волейбол.

Именно там, на волейбольной площадке, я познакомилась с бывшими одноклассниками кузины. Южные, загорелые, расслабленные и словоохотливые, они разительно отличались от наших немногословных и суровых парней. Вечером мы договорились погулять по набережной, и Ленка, будущий синоптик из Гидрометеорологического техникума, выступила гарантом нашей безопасности перед моими родителями.

— Кира, а ты что всё время с собой альбом с карандашами таскаешь? Художница, что ли? — спросил Стас, весёлый загорелый парень с вьющимися, выгоревшими на солнце волосами.

— Я будущий модельер, — гордо ответила я. — Вот, вдохновляюсь, придумываю новые образы.

— То есть ты шить умеешь? — снова уточнил Стас.

— Вообще, умею, но я учусь не шить, а придумывать для людей идеальную одежду, — пыталась я объяснить парню суть своей профессии.

— А чё её придумывать, она и так уже придумана, все рубахи одинаковые, — показал руками на себя и на друзей Стас.

— Вообще, они все разные: разная длина рукава, разная форма воротника, разная форма карманов — у тебя с клапанами, у остальных без, разная ткань, разный рисунок, разный цвет ткани, — перечисляла я все разности.

— Кира, ты смотрела фильм “Девчата”? — спросил меня Юрко.

— Да, — не поняла я аналогии.

— Там главная героиня, Тося, тоже перечисляла разные блюда из картошки, но, понимаешь, в чём суть — картошка, она и есть картошка, — сделал вывод Юрко.

— Главное, ты такое не ляпни шеф-повару ресторана, — предупредила его я.

— А мы по ресторанам не ходим, — заверил меня Юрко.

Я промолчала. Парни ухаживали за нами, как умели, презентовали нам кулёчки с шелковицей. Иногда ходили в кино, а иногда на танцы. В городских парках того времени были организованы открытые площадки. Под навесом на подиуме играл духовой оркестр. В общем, отдохнувшие, загорелые, набившие полные карманы красивых морских ракушек и набравшиеся положительных эмоций, мы вернулись домой. Через неделю вернулась и Маринка из Анапы.

— Маринка, ты похожа на негатив, — смеялась я. Светловолосая, загорелая, она смотрелась как на ленте негатива. Но это её нисколько не портило, а придавало некоторую загадочность облику, некую нереальность.

В конце августа вернулась и Ольга. Отпуск у военных в два раза длиннее, и они всей семьёй на два месяца укатили в Кисловодск: отдыхали, поправляли здоровье, поднимались в горы, ходили к источникам.

Ольга взахлёб делилась впечатлениями, оставленными завораживающими видами гор.

— А Курортный парк какой красивый, девочки, какие там цветы, а ещё такие большие красные камни. Говорят, в горной части парка водится дикая кошка. Мы поднимались с папой в горы, но кошку так и не видели. Зато мы видели редкие растения, которые занесены в Красную книгу.

— Это какие? — поинтересовалась любопытная Марина.

— Точно помню колокольчик доломитовый, — смутившись, призналась Оля. — Такое хрупкое чудо лавандового оттенка на фоне суровых скал. Остальные названия, к сожалению, вылетели из головы. Фотки проявим в фотоателье, сами увидите, какая там красота.

Она махнула рукой, словно отгоняя досаду от своей забывчивости.

***

Хлопнула входная дверь.

— Дедушка приехал? — глянула Василиса и сникла. — Нет, папа.

— Василиса, собирайся, — бросил Роман дочери, а мне кивнул.

— Мне ещё бабушка не всё рассказала, — взбунтовалась внучка.

— Кира Андреевна, мы с Марией поедем в Норвегию, на конференцию архитекторов. Можно, Василиса у вас ещё неделю поживёт? — спросил зять.

— Можно, — улыбнулась я.

— Ура! — взвизгнула Василиса.

— Поехали, я тебя завтра с вещами к бабушке с дедушкой привезу.

***

Внучка уехала домой, а мои воспоминания так и всплывали волной прошлого в моей памяти. Да и не всё я смогу рассказать своей любимице.

Наступил тёплый, радующий своими яркими красками сентябрь. В этом году мне не удалось откосить от картофельного поля, и, слава Богу, лучше уж картошку собирать, чем быть незрячей. На поле мы были не одни — с нами соревновались парни из Политехнического университета, того самого, в котором учился Дима Беликов. Мы шли, что называется, ноздря в ноздрю, а кто бы захотел проигрывать? Назвался груздем — полезай в кузов. Наше соцсоревнование подходило к концу, рабочий день заканчивался, сорок два студента были тому свидетелями. Погода не радовала, накрапывал мелкий дождик, но наше руководство решило, что выполнению плана сбора урожая он — мелкая помеха. А зря.

Меня снова переклинило, и я провалилась в параллельное пространство: всё то же самое, и те же лица, дождь разошёлся сильнее. Мы уже набрали полную машину картофеля, даже с горкой. И тут парни из Политеха забрались на эту мокрую, измазанную в глине картошку верхом и поехали домой. И я вижу, как один из них соскальзывает с этой импровизированной горки прямо под колёса кузова. Действие происходит как при замедленной съёмке. Смотрю, как колесо медленно прокатывается по его лицу, и он утопает в вязкой глиняной дороге. Ужас. Я вздрагиваю от прикосновения.

Маринка стоит и трясёт меня за плечо:

— Кира, ты что замерла, как статуя? Тебе плохо?

— Вот тот парень сегодня попадёт в аварию, — показываю я пальцем на только что увиденного в моих видениях студента.

— У тебя что, опять начались видения? — не унималась любопытная подруга.

Через час мы заканчиваем сбор урожая, а дождь уже льёт в полную силу. Я наблюдаю, как парни забираются на гору картошки, а мы, девочки, идём следом за ними по рыхлому, перепаханному глиняному полю по колено в грязи.

Значительно отстав от едущей впереди машины, мы добрались до деревни, в которой квартировались, отскребли комья грязи от резиновых сапог, по очереди помылись в тазике за занавеской, отгораживающей зону ванной, развесили сушиться вдоль печки намокшую под дождём одежду и сели ужинать. Ужин готовила дежурная, она уже и прибралась в комнате, натопила печь и нагрела к нашему приходу пару вёдер воды.

Вздрогнув от настойчиво тарабанившего в дверь кулака, мы переглянулись и спросили, кто бы это мог быть.

— Девочки, откройте, — раздался голос куратора нашего курса.

Оказалось, к нам стучался перепуганный преподаватель информатики, за что-то сосланный вместе с нами в это картофельное помешательство.

Я оглядела девушек — все уже успели переодеться в домашние спортивные костюмы и халатики — и отдёрнула щеколду.

— Все живы? — оглядывая нас, спросил обеспокоенный куратор.

— А что с нами должно было случиться? — удивилась Марина.

— Один студент упал с машины и попал под колесо кузова, в котором везли собранный сегодня урожай, — сознался преподаватель.

— Так мы с ними не ездили, пешком шли, — заверила словоохотливая Марина.

— Молодцы, — успокоился куратор.

— Вадим Алексеевич, а кто пострадал? — спросила я.

— Кира, я не знаю, как его зовут, но это студент Политеха, — ответил преподаватель, уже собираясь уходить.

Куратор вышел, а мы с Маринкой собрались после ужина сходить навестить болящего, а заодно проверить, тот ли это пострадавший, которого я видела.

— А что мы ему скажем, зачем пришли? — не нашлась я.

— Кира, пошли, по дороге придумаем, спросим о его здоровье и узнаем, чем можем помочь, — заверила меня подруга.

Парень действительно оказался тем, кого я видела в своём видении, студента звали Сергеем Михеевым, и он, как оказалось, не так уж и сильно пострадал. По крайней мере, конечности его были целы — спасло парня пресловутое русское бездорожье и затяжной дождь, который размягчил укатанную глиняную колею до состояния масла. Его просто вдавило в грязь, а ещё парень успел увернуться, и колесо прошло рядом, скользнув по боку и щеке.

Возвращались домой мы молча: я обдумывала, чем мне эти видения могут в дальнейшем навредить, а Маринка, как впоследствии выяснилось, думала, что у неё есть подружка-ясновидящая, и теперь все сложные жизненные ситуации можно будет видеть наперёд. Но мне пришлось её разочаровать, так как проваливаться в подсознательное пространство по своей воле я не умела, а что именно запускает механизм моих видений, я ещё не выяснила.

Месяц сбора урожая больше ничем выдающимся нас не порадовал, и мы бодрые и радостные вернулись домой. Ура, можно подальше закинуть ватники и резиновые сапоги и одеться в соответствии со своим статусом студенток модной индустрии.

Учебный год начался с той пьянящей энергии, которая бывает только в юности. Первая неделя пролетела как один день, увенчавшись традиционным осенним балом — главным светским событием нашего техникума. Именно там, в вихре вальса и под ритмы первых дискотечных хитов, Ольга познакомилась с обаятельным курсантом. Юноши из расположенного неподалеку военного училища были частыми и желанными гостями на наших вечерах, добавляя им нотку романтизма. Нас же по-прежнему сопровождали наши верные рыцари — Сергеев и Беликов.

***

Я была безмерно рада вернуться к учебе. За лето в моей голове скопился целый архив идей, эскизов и образов, которые требовали немедленного воплощения на бумаге, а в перспективе — и в ткани. Мне не терпелось реализовать свои замыслы и получить оценку преподавателей-профессионалов.

Приближался к концу 1990 год — время тектонических сдвигов не только в политике, но и в уличной моде. Деним перестал быть просто одеждой, он стал символом свободы. И в этот момент на модную арену вышел неожиданный игрок. Легендарный поезд Москва—Пекин превратился в главный торговый караван эпохи, и хлынувший оттуда поток китайских товаров составил сокрушительную конкуренцию агонизирующей советской легкой промышленности.

В коридорах нашей альма-матер замелькали яркие футболки с восточными принтами и ажурные топы — дешевые, доступные и, что самое главное, отвечающие острому запросу на новизну. Это был наглядный урок экономики и маркетинга, который мы получали в реальном времени: наша будущая индустрия проигрывала битву за потребителя прямо у нас на глазах.

***

Мы пересеклись с Ольгой в коридоре у кабинета технологии швейного производства. Она выходила с пары, и ее поникший вид разительно контрастировал с деловитым гулом выходящей толпы.

— Что случилось, подруга? — мы с Маринкой тут же бросились к ней.

Выяснилось, что ее роман с курсантом из авиационного училища, продлившийся всего месяц, бесславно завершился. Инициатором разрыва стал он.

— Оль, да брось его сама, первой! — выпалила я, руководствуясь юношеским максимализмом.

— Не могу… он первый успел, — на ее глаза навернулись слезы.

— Ну и забудь о нем! — я попыталась переключить ее внимание. — Хватит смотреть на военных, посмотри на гражданских. Давай мы тебе в Политехе кого-нибудь найдем! Маринка, — повернулась я к подруге, — попроси Беликова, чтобы он Ольгу со своими друзьями познакомил. Мы же все равно в выходные к ним на дискотеку едем.

Маринка посмотрела на Ольгу с сочувствием и скепсисом.

— У нее папа военный. Она привыкла к этой среде, к выправке, к форме. Ей с другими будет сложно.

— Да, диагноз, — с досадой вздохнула я. Привычка к определенному типажу, впитанная с детства, оказалась сильнее логики и дружеских советов.

После технологии пошли на моделирование, и, поскольку настроение было не очень, то и коллекция у меня вышла грустная. Я отрисовала восемь траурно-черных платьев разной степени длины и силуэтов: от строгих прямых силуэтов с юбкой-карандаш, юбкой-годе, с юбкой-воланом до А-силуэта, и каждый раз представляла в этих платьях Ольгу, которая стоит на могиле неизвестного курсанта, застрелившегося от неразделённой любви. А в руках она держит кроваво-красные гвоздики.

— Марина, поделитесь с соседкой по парте карандашами, а то, похоже, она сегодня на урок только чёрный карандаш взяла, — язвила преподаватель.

— Кира, почему у тебя вся коллекция чёрная? — задала вопрос Маргарита Андреевна. — Ты считаешь это стильно?

— Почему вся, цветочки красные, — не поняла я вопроса.

— Какие цветочки? — удивилась преподаватель.

— Ой, то есть, я хотела сказать, туфли красные будут, и клатч, — выкрутилась я, выходя из ступора.

— Так и рисуй красные туфли и клатч, — не успокаивалась преподаватель.

Маргарита Андреевна отошла. А Маринка уставилась на меня. Я поделилась идеей возникновения данной коллекции. Подруга кровожадно улыбнулась и одобрила посыл. Настроение поднялось. А вы как хотели? Дизайнеры — они такие.

Второй курс пролетел почти так же быстро, как и первый, и нам осталось отучиться полгода на третьем, а это госы, диплом, производственная и преддипломная практики. Мы с Маринкой шли, что говорится, ноздря в ноздрю, распределение на предприятия проходило по баллам. Первыми выбор делали те студенты, у которых было больше баллов, и так, пока не останется то, что останется. В общем, троечникам мы не завидовали.

В Липецке год назад открылся Дом моды, и две наши студентки, отработав там год, выскочили замуж за военных и умотали из города по распределению мужей. Поэтому там было сразу две вакансии художников-модельеров. Мы с Маринкой решили рискнуть, и, хотя по баллам мы могли выбрать и другие города и предприятия, возможность жить и работать вместе нас вполне устраивала. Парням нашим ещё оставалось учиться два с половиной года, и они в расстроенных чувствах провожали нас в чужой город.

Ольгиного отца перевели в Ленинград, но пока, суть да дело, город переименовали в Санкт-Петербург, а случилось это в 1991 году. И подсуетившись, он помог дочери получить перераспределение в Питер. Взрослая жизнь наступала на пятки, пришлось становиться самостоятельными.