Ведьма (продолжение)

Афанасий, невыспавшийся, злой, страдал от дорожной пищи. Пельмени, припасённые в Екатеринбурге, и обычный набор съестного на станциях: варёные яйца, хлеб и молоко, стояли поперёк горла.

До Томска оставалось не более сотни вёрст. На почтовой станции, пока меняли лошадей, Афанасий попросил подать ему какую ни на есть похлёбку.

Подали шарбу. Молодой человек с подозрением наклонился к чашке, вдохнул приятный горячий пар. Разглядел кусочки белого рыбьего мяса в супе, подёрнутом золотистой плёночкой, и набросился на еду, хотя в ней и не было никаких приправ, кроме лука и моркови.

Наевшись, измученный путешественник прикорнул на лавке у стола, и увидел во сне осанистого старика в богатой бобровой шубе. Проснулся бодрый и злой.

Этот сон мучил его уже несколько недель. А началось с того, что выезжая из Петербурга, Афанасий случайно встретил того старика на городской заставе. Епанчин, генерал в отставке, как оказалось, тоже потерял деньги на золоте Горохова. Узнав, что влечёт следователя в Томск, генерал предложил ему тысячу рублей, и попросил устроить так, чтобы томские купцы заплатили по его векселям в первую очередь. Афанасий смутился:

- Обязанность судебного следователя, ваше превосходительство, изыскать, получить и сохранить все те сведения и доказательства, которые нужны суду для произнесения правильного приговора. Судить и выносить решение я не в праве.

- Вам мало тысячи? – Епанчин понимающе ухмыльнулся и снова полез в карман за бумажником.

Афанасий поморщился с досады на бесстыдство старика и сказал:

- Я не возьму ваших денег. Только суд может установить очерёдность выплаты.

- А вы мне показались знающим юристом. - Генерал заметно огорчился. – Чему вас только учат в ваших университетах. Вот раньше бы приехал в город, перепорол всех купчишек на площади, содрал с них три шкуры, вот и вся недолга.

Тут молодой следователь возмутился и разразился пламенной речью о грядущей реформе судебного строя в России. О том, что уже составлены новые судебные уставы и скоро, как в цивилизованной стране, суд будет открытый, гласный и всесословный, то есть перед законом будут все равны, невзирая на лица: и барин, и мужик.

- Суд теперь будет подчиняться лишь закону, а не начальникам, забудьте прежнее самоуправство! Для нас главное – справедливость. – Закончил Афанасий свою речь.

- Что же и взятки брать не будете? – ехидно спросил Епанчин, открывая бумажник.

- Взятки – это дикость средневековая. Современному, новому человеку должно быть совестно.

Генерал убрал бумажник в карман, запахнул бобровую шубу и с сомнением покачал головой:

- Ничего у вас не выйдет, милостивые государи, ежели брать не будете. Уважают и боятся того, кто много берёт. А кто много берёт, от того и польза бывает. А кому польза от вашей совести?

Афанасий разозлился, злость и теперь кипела в нём негасимым огнём. Он чувствовал себя орудием мщения. Покарать негодяев, истребить ложь показать силу закона – выше не было для него цели. Даже трудная дорога, длиной в четыре тысячи вёрст не смогла погасить этот огонь, а лишь разожгла сильнее.

Не доезжая до Томска, Афанасий попал в буран. Несмотря на начало апреля, погода стояла холодная, снег таял медленно. Буран налетел внезапно. В одну минуту перед глазами смешались небо и земля. Сквозь густой снегопад едва можно было различить спину ямщика в овчинном тулупе, а лошади вовсе исчезли из виду.

Молодой человек был наслышан о жестоких сибирских буранах, и ему стало не по себе. Буран такая же стихия, как шторм на море или пожар. Мало кто не боится стихии, разве уж круглый дурак. Однако вера, что на его стороне правда, на его стороне Бог, что никто и ничто не помешает свершиться правосудию, согревала душу, а значит, никакой буран не мог остановить его и сбить с пути.

Возница обернулся. Сугроб на бараньей шапке, залепленные снегом борода и усы сделали его совершенно неузнаваемым. Запросто можно было бы подумать, что вместо мужика на облучок тихомолком вскочил лешак.

- Ничего, барин. – Прокричал ямщик сквозь завывание ветра. – Скоро будет деревня Варюхина, а от неё и до Томска рукой подать. На тракте не пропадём. Лошадки дорогу чуют.

По сибирским меркам рукой подать – это вёрст этак тридцать, сорок, к этому Афанасий уже успел привыкнуть. Он приготовился к долгому блужданию в серых сумерках снежной бури, но буран стих так же внезапно, как и налетел. Проглянуло солнышко и почти перед носом возникли ворота почтовой станции.

Смотритель наотрез отказался давать возок. Парусиновый верх этого почтового транспорта был слабой защитой от непогоды, но ехать в санях под открытым небом было гораздо хуже. Афанасий вспыхнул, начал было ругаться, настаивать на своём, но усталость от бесконечного пути вдруг хлынула через край, погасила раздражение. Он махнул рукой и согласился.

Дорога нырнула в густой сосновый лес. Тут ещё лежал глубокий снег, путь был ровный, покойный. Докукин завернулся в доху и моментально заснул. Проснулся лишь у деревеньки Калтай. Следующей остановкой должен был стать Томск.

***

В раннем детстве Афанасий любил играть с отцовской картой. Наклеенная на холст «Российская империя» занимала весь обеденный стол. Он воображал себя то ямщиком на Сибирском тракте, то фельдъегерем, то купцом. Мечтал вырасти и отправиться в путешествие из Петербурга в Камчатку, ловить по дороге медведей, искать золотые россыпи и разбойничьи клады, а самое главное – найти в глухих сибирских дебрях свою маменьку. Он совсем не знал её. И хотя ему показали на кладбище могильную плиту, мальчик никак не хотел поверить в смерть той, чья ласка во сне согревала его живым теплом.

Ему исполнилось восемь лет, когда отец умер. Опекуны отдали сироту в Императорское училище правоведения. Сначала Афанасий учился в классахподготовительного отделения на улице Сергиевской, а после в доме на набережной реки Фонтанки. Через десять лет, новоиспечённый коллежский секретарь, Афанасий Афанасьевич Докукин, румяный юноша в щёгольском зелёном мундире, сияющий, как золотой империал, очутился на службе во втором департаменте Сената, где рассматривались гражданские дела.

Начало его карьеры совпало с началом нового царствования. До отмены крепостного права в России оставалось четыре года и в обществе нарастало ожидание перелома, такого преобразования, которое перевернёт обыденную жизнь с ног на голову. Не всем это нравилось и в воздухе копилось напряжение, будто приближалась гроза.

Юный Докукин причислял себя к мыслящим людям, читал журнал «Современник» и даже запрещённую «Полярную звезду», его не пугали перемены, по молодости лет он жадно стремился ко всему новому, а старое отвергал с презрением, как ветошь. Судьба благосклонно уготовила ему место под крылом обер-прокурора, Дмитрия Николаевича Замятнина, который совсем не походил на чиновников, описанных Гоголем. Этого спокойного, милого и скромного человека увлекала идея судебной реформы. Он мечтал водворить в России уважение к закону и уравнять перед судом все сословия.

Дмитрий Николаевич старался ближе знакомиться со своими подчинёнными, и, благодаря такому подходу, умел окружить себя прекрасными и честными людьми с чистыми и смелыми сердцами.

Докукин прослужил в Сенате пять лет, когда в шестьдесят втором году Замятнин, оставаясь сенатором, был назначен ещё и министром юстиции. А в шестьдесят первом, когда император Александр Николаевич утвердил программу судебной реформы, была создана комиссия для работы над новыми судебными уставами. Дмитрий Николаевич принимал в ней самое живое и деятельное участие. Особенно горячо он добивался отмены изуверских, средневековых наказаний вроде наложения клейма на лица каторжников или прогнания сквозь строй шпицрутенами. Афанасий уже знал, сколько недоброжелателей исходят желчью, видя в преобразованиях судебной системы угрозу своему прежнему самоуправству и произволу, знал также и то, с каким задором Замятнин продолжает свой труд в кругу друзей, одушевлённых общим делом.

Молодой юрист горел желанием сделать что-то важное и полезное с практической точки зрения. И это желание не осталось незамеченным.

Однажды его пригласили в министерский кабинет. Афанасий вошел с некоторым трепетом, чувствуя, что в эту минуту может круто измениться его судьба. Замятнин с обаятельной, добродушной улыбкой встал навстречу из-за стола, покрытого зелёным сукном, подошёл к юноше и поздоровался за руку. Потом предложил присесть и поинтересовался, как идёт служба.

Мягкий солнечный свет наполнял кабинет, нежно искрился в хрустальном письменном приборе, на золотом шитье министерского мундира и на белоснежной шевелюре Замятнина, создавая лёгкое, умиротворённое настроение.

Афанасий преодолел волнение и отвечал свободно и смело. Дмитрий Николаевич похвалил его дотошность и внимательность, умение здраво рассуждать и делать правильные выводы, а потом предложил подумать о карьере судебного следователя.

- Пока вы ещё очень молоды, друг мой. Вам ведь только двадцать три года? – Замятнин насквозь пронизал своего собеседника внимательным взглядом голубых глаз и продолжал ласковым, отеческим тоном. – Предлагаю подумать, понабраться опыта, пока вам не исполнится двадцать пять – это необходимый возраст для занятия должности.

Афанасий преисполнился восторга и благодарности – в сиротской своей жизни не часто выпадало ему чувствовать заботливое, тёплое отношение. С этой минуты все его надежды и мечты оказались связаны с новым поприщем.

В следующем году, на Пасху, Докукину был пожалован чин титулярного советника, что соответствовало чину штабс-капитана в армии. Афанасий явился к Дмитрию Николаевичу – поблагодарить и напомнить о разговоре.

- Подавайте прошение, милый друг. – Сказал Замятнин, приветливо улыбаясь и кивая светлой головой. – Я дам вам отличную рекомендацию.

***

Начало апреля не самое приятное время для путешествия. Проехать с одного конца города на другой и то настоящее испытание, а уж долгий путь по Сибирскому тракту и вовсе пытка. То солнышко пригреет, и проезжающие обозы разобьют снег и лёд под ногами в жидкое месиво, то вдруг задует северный ветер, нанесёт сугробы, упадёт мороз и колея встанет колом.

От самого Каинска дорога представляла собой сплошные ледяные торосы, словно возок ехал по Финскому заливу, а не по Барабинской степи. Пустынная, заснеженная страна, хмурое, пасмурное небо и вынужденное безделье наводили на Афанасия смертную тоску. Чем дальше отодвигался Петербург, тем сильнее давило душу мертвящее чувство утраты.

Сибирские ямщики не пели песен, не развлекали пассажира. Холод и пронзительный степной ветер не располагали к пению. Когда мужички пытались гнать лошадей, стремясь поспеть на следующую станцию к означенному сроку, бедного путешественника, лежнем лежащего на ворохе сена в почтовой кибитке, швыряло и подбрасывало, словно горошину в детской погремушке. Афанасию приходилось упираться в борта руками и ногами. В это время, чемодан, спрятанный в изголовье, беспокойно елозил, норовя боднуть то в висок, то под ребро. Ямщики, измучив себя и лошадей, в конце концов, смирялись с опозданием и начинали плестись шагом, а несчастный Докукин с головой закутывался в косматую медвежью доху, пытаясь заснуть. Но под полозья то и дело попадали кочки и ухабы. Возок заваливался то на один, то на другой бок, грозя опрокинуться, драчливый чемодан вставал на дыбы и, не признавая никаких правил, обрушивался на лежачего. Нечего было и думать, чтобы спать в таких условиях.

Затерянный в безграничном сером пространстве, словно в лимбе, истерзанный бессонницей путник порой утрачивал ощущение времени, смешивал сон и явь. Снова перед ним расстилалась старая отцовская карта, и он усмехался, глядя на себя со стороны – вот едет господин Докукин по Сибирскому тракту: не ямщик, не фельдъегерь, не купец. Судебный следователь. Ему двадцать шесть лет, он крепок и силён как бык, и в кармане шинели у него лежит отличный револьвер Ле Фоше. Едет в губернский город Томск по важному делу, по поручению Сената. В том деле имеются и золотые россыпи, и разбойничьи клады, как в детстве мечталось, разве что медведей недостаёт. И вдруг всё смывало волной – из темноты, из небытия восставал милый призрак, звал, манил его за собой. Шептал: «В Томск, Афонюшка, в Томск». Афанасий глубоко вздыхал – двадцать семь лет назад там жила его мать.

Однажды под вечер возок следователя нагнал большую партию кандальников. Вереницы измождённых арестантов, связанные длинными верёвками, пропущенными сквозь звенья цепей, жались к обочинам, пропуская почту. Ямщик осторожно пробирался между ними. По обеим сторонам дороги лежал глубокий снег, покрытый толстой корой наста, опасного и для лошадиных, и для человеческих ног.

Чтобы не встречаться взглядом с несчастными, Афанасий зажмурился и притворился спящим. Он чувствовал себя разбитым, в ушах не смолкая звенели далёкие колокольчики, вид чужих страданий причинял физическую боль.

Бубенцы загремели громче, впереди раздались истошные крики, и не успел он открыть глаза, как последовал сильный удар – возок вздрогнул, остановился и накренился набок.

Докукин мигом скинул доху и едва успел выпрыгнуть наружу, как лёгкая повозка рухнула.

Оказалось – на узкой дороге они столкнулись со встречной тройкой. Вернее тройка наскочила на почту. Лошади запутались в упряжи, храпели и рвались. Кучер, молодой парень, угрожая кнутом, злобно ругался и кричал на ямщика, однако, увидев чиновничью шинель Афанасия, осёкся и замолчал. Тут же из своего возка высунулся пассажир тройки, коренастый, ещё довольно молодой мужчина в круглых очках и енотовой шубе. Недовольное холёное лицо его вмиг прояснилось и расплылось в любезной улыбке при виде Докукина и конвойного офицера, который протискивался мимо, восстанавливая нарушенный порядок в партии.

Господин в шубе с трудом выбрался из своей повозки, отпихнул кучера, который поздно спохватился помочь, и, осторожно ступая короткими ножками в меховых унтах, приблизился к Афанасию.

- Простите великодушно, надеюсь, вас не зашибли? – С любопытством спросил он. – Я, знаете ли, спешу.

Докукин не ответил, оскорблённый бестактностью.

Юркие чёрные глазки за круглыми стёклами очков ощупали взглядом фигуру молодого человека, шинель и фуражку министерства юстиции. Судебный следователь – редкая птица и в российских губерниях, а уж в Сибири тем более, тут правительство пока считало преждевременной реформу судебного ведомства. Поэтому господин явно затруднился, соображая, что за столичный гусь перед ним. Досадливо озираясь на лошадей и каторжников, он снова обратился к Докукину.

- Прошу прощенья, вынужден сам представиться вашей милости. Леонид Петрович Цветков, поверенный, или как теперь говорят, адвокат. – Новый знакомый держался нагло. – С кем имею честь?

Афанасий назвался.

Адвокат вынул из кармана портмоне и небрежно подал свою визитную карточку с причудливой виньеткой, смахивающей на княжеский герб. Такой пошлой карточки никак не могло быть у воспитанника училища правоведения. Афанасий мельком взглянул на неё и не взял. Он уже встречался с подобными типами и знал им цену – три копейки ассигнациями. Внешний лоск не в силах прикрыть гнилую душонку. Так и сквозит во все прорехи.

Цветков ловким движением пальцев спрятал визитку в кулак, прищурился. Наверное, думал – что можно ожидать от этого малого? Держится с гонором, вид самый разбойничий – рожа обветренная, бородатая, прикрыта башлыком.

- Позвольте полюбопытствовать, куда направляетесь?

- В Томск.

- Можете от моего имени обратиться в городе к Фаддею Мосеевичу Федякину. Это мой клиент, один из богатейших людей в губернии, он вам ни в чём не откажет. – И адвокат с чувством превосходства снова протянул карточку Докукину.

Упомянутый Федякин, купец первой гильдии, имел отношение к тому важному делу, ради которого он и ехал из Петербурга. Молодой следователь взял карточку и поблагодарил.

Цветков, разумеется, понял по-своему и снисходительно улыбнулся. Улыбочка получилась ядовито-сладенькой.

- По какому делу в наши палестины? – Он попытался ухватить Афанасия под локоток, но тот пресёк панибратство надменным взглядом.

- По делу томского общественного банка.

- Ах, вот как. – Физиономия Леонида Петровича стала непроницаемой. – Ну, мне, слава богу, до наших банковцев дела нет.

По дороге, звеня кандалами, медленно тащились арестанты. Несколько человек, связанных одной верёвкой, приостановились, поставили на полозья опрокинутый почтовый возок. Докукин выгреб из карманов мелочь и рассовал монетки по протянутым ладоням. Адвокат скривил губы:

- Ещё раз прошу извинить. Сколько беспокойства мой Васька вам доставил. Поверьте, он без злого умысла, по глупости. Феноменально глуп, дубина, уверяю вас.

Докукин бросил взгляд на парня, который распутывал лошадей. Васька быстро отвернулся, скрывая наглую ухмылку. Нет, не по глупости наехал он на почту, а из озорства. Парень явно привык безнаказанно творить подобные штуки. Это открытие не добавило расположения к Леониду Петровичу.

Как всё это отдавало стариной, боярским самодурством. Афанасию почему-то представлялось, что в Томске чиновники до сих пор ходят в старинных кафтанах с рукавами до пола, в горлатных боярских шапках. А их жёны в парчовых сарафанах и душегреях, закрывают лица пёстрыми шёлковыми фатами. Как это не похоже на Петербург, на департамент в министерстве юстиции, где он служит, где царит торжественная деловая атмосфера, где каждого чиновника, словно на крыльях, поднимает чувство занятости нужным, осмысленным делом. Судебная реформа – магические слова, которые должны изменить и преобразить всё вокруг. Уже готовы проекты уставов, уже подписаны императором. Тянет, веет свежим ветерком. Скоро, скоро мы будем жить по-другому. Афанасий довольно улыбался – в этом была и его малая лепта.

В Томск он ехал по делу о потерях в Сибирском общественном банке. На балансе в там оказалось слишком много безнадёжных векселей, оставшихся после банкротства купца-золотопромышленника Горохова, которое приключилось ещё четырнадцать лет назад. Дело было сложное и запутанное и пахло мошенничеством, его уже разбирали две губернаторские комиссии. Кроме самого купца и его компаньонов там фигурировали директор и правление банка, два конкурсных управляющих и томский магистрат.

- Чем же наши банковцы проштрафились? – неожиданно спросил Цветков.

Явная насмешка и вызов прозвучали в вопросе, и это взбесило Афанасия. Он резко обернулся. Леонид Петрович подбоченясь стоял посреди дороги с гордым видом победителя.

- Хотите сказать – они святы и мошенников среди них никогда не бывало? – съязвил Докукин.

Адвокат будто в изумлении открыл рот, и вдруг согнулся пополам, хлопнул себя по коленям.

- Бог мой! Да неужто опять вспомнили про господина Горохова? – Цветков с новой силой вцепился в локоть следователя. – Послушайте, молодой человек! Это дело яйца выеденного не стоит. Во-первых, прошло уже четырнадцать лет, как разорилась та компания, а во-вторых, две губернаторские комиссии разбирались и не нашли в банкротстве никакого злого умысла. Просто несчастное стечение обстоятельств и ничего более. Согласитесь, безнадёжные векселя и потери в каждом банке бывают. Так что зря вы сюда приехали, мой друг. Тем более не один Философ Александрович остался в должниках, были и другие люди, и все они уже умерли – взыскивать не с кого!

- Прекратите паясничать! Если бы господин Горохов ещё шесть лет назад не задавал в Москве пышные балы, если бы конкурсные управляющие исправно платили кредиторам, не было бы жалоб в Сенат!

- Да кто жалуется?

- Вам перечислить все двести пятьдесят персон?

В этот момент лошадей, наконец, растащили. Цветков кивнул головой на прощанье, влез в свой возок и уехал. Партия кандальников скрылась в дали. Афанасий остался ждать, пока ямщик починит сломанную оглоблю.

***

Ясной, звёздной ночью, сани, запряженные парой лохматых сибирских лошадок, переехали по опасному апрельскому льду через реку Томь, поднялись на крутой берег и потащились по хрустящей наледи, по грязным проталинам, с горки на горку, пока не въехали в город. Афанасий глядел на бесконечные заборы, на низенькие дома, едва проступающие из темноты, слушал разноголосый собачий лай, и сердце его сжимала тоска.

В полной темноте сани остановились у высокого крыльца дома с античными колоннами. Неподалёку чернели в ночи зловещие развалины церкви.

- Приехали. – Сказал ямщик. – Вот господский дом, присутствие.

Афанасия клонило ко сну. Сейчас полцарства отдал бы за постель с чистым бельём.

- А гостиницы тут нет? – спросил, не надеясь на положительный ответ. Последний раз ночевал в гостинице в Екатеринбурге.

Мужик выбрался из саней, стряхнул с себя сено, потом степенно поднялся по ступеням и требовательно постучал кнутовищем в дверь. Через несколько минут вышел сторож с фонарём.

Афанасий барахтался на сене, пытаясь встать. Голова кружилась, как от вина, руки и ноги не слушались.

Сторож и ямщик суетливо сбежали вниз, помогли приезжему подняться. Сторож поклонился.

- Доброго здоровьичка, ваше благородие. – бормотал он. – Прошу покорно пройтить на второй етаж. Там дежурный, господин Зефиров. Позвольте чемоданчик?

Афанасий вошел вслед за ним в тёплые сени. Сбросил медвежью шубу на руки сторожу. Стряхнул с ног пимы. Снял башлык, фуражку и шинель. Глянул на носки сапог – чистые ли. Оправил мундир. На широкой лестнице горела одна свеча, создавая уютную полутьму. Пошатываясь, он пошёл наверх. Тихие шаги звучали как лёгкий шёпот.

Внезапно на втором этаже открылась дверь, высунулась черноволосая голова, предостерегающим жестом приложила палец к бледным губам. Афанасий вздрогнул – уж не приснилось ли?

Оказалось – не приснилось. Дежурный, молодой человек, лет двадцати, в зелёном мундире, умоляюще складывал ладони, строил страдальческие гримасы, всячески хлопотал, чтобы гость воздержался от любого шума.

- коллежский секретарь Мишель Зефиров. – шёпотом отрекомендовался он. – Прошу вас – тише. Не дай бог, разбудим самого.

Докукин с немым вопросом уставился на него.

- Прокурор нынче ночует у себя в камере. – Торопливо ответил Мишель. – Неприятность у него вышла с губернатором. Вот он и маленько – того.

Молодой человек выразительно щёлкнул себя по горлу.

Афанасий огляделся. В комнате, освещённой приглушенным светом лампы, на письменном столе красовался многоэтажный карточный дом – видно дежурный отчаянно боролся со сном.

Мишель не успел объяснить, в чём заключалась неприятность прокурора – за дверью вдруг послышались тяжёлые, шаркающие шаги и на пороге появился невысокий, полноватый господин в расстёгнутом мундире. В открытый ворот рубашки была видна волосатая грудь. Коротко стриженные, сивые волосы прилипли ко лбу. Он тяжело дышал, видимо сохранение вертикального положения стоило ему немалых усилий. Ухватился за косяк и впился тяжёлым, мутным взглядом в Докукина.

- Кто таков? – спросил прокурор хриплым голосом.

- судебный следователь, Афанасий Афанасьевич Докукин.

- из Петербурга, Василий Константинович. – торопливо вставил слово Мишель.

- А! Инкогнито из Петербурга. – протянул прокурор. И вдруг рявкнул – Над кем смеётесь? Над собой смеётесь! Думаете, не знаю вашего Гоголя? Я всё знаю! Я в Казанском университете курс кончил. Чем я хуже? А он меня в приёмной два часа на ногах продержал и не принял! Я в Степи воевал, два ранения имею, орден Станислава, а ему зазорно руку мне подать! Рылом, дескать, не вышел! Он, батенька мой, берёт пример с графа Муравьёва-Амурского, тот тоже в Иркутске руки не подавал чиновникам. Но там хоть было за что. Я сам руки не подам таким как Цветков или Федякин, на них клейма ставить негде, а я – честный человек, я мзду не беру!

Гусев сжал кулаки, будто собрался драться, стукнул себя в грудь. Покачнулся. Судорожно схватился за угол стола. Поймал равновесие, тяжело вздохнул и сказал:

- Миша, ты проводи гостя, устрой где-нибудь, а я пойду, прилягу.