Ведьма в розовых соплях

ВЕДЬМА В РОЗОВЫХ СОПЛЯХ

Глава 1. Утро, которое пошло не по плану

Василиса проснулась от того, что её собственная левая пятка пыталась нашарить под кроватью тапок.

— Отстань, — сонно пробормотала она, заворачиваясь в одеяло. Пятка не слушалась. Она вообще жила своей жизнью по утрам, особенно если накануне Василиса забывала накормить домового сладеньким.

Вчера она как раз забыла.

— Шуршик, скотина, — беззлобно выдохнула Василиса в подушку, но с кровати всё же встала. Нога, почувствовав свободу воли, тут же успокоилась и приняла вертикальное положение как послушная конечность.

Часы на стене показывали семь тридцать две. На работу в кофейню «Уютный угол» к девяти, значит, время ещё есть. Можно даже сделать нормальный завтрак, а не проглатывать бутерброд на бегу, роняя крошки в декольте.

Василиса натянула растянутые домашние штаны с весёлыми котиками (бабушка бы удавилась, глядя на такое непотребство в гардеробе потомственной ведьмы) и побрела на кухню.

Кухня встречала утренним солнцем, лениво ползущим по линолеуму, и настороженным молчанием бытовой техники. Чайник притворялся обычным пластиковым чайником, холодильник делал вид, что не умеет размораживаться сам по собственному желанию, а старая газовая плита скромно помалкивала о том, что в прошлую пятницу сама себе зажгла конфорку, потому что Василиса долго искала спички.

— Всем доброе, — зевнула Василиса, щёлкая чайнику по носику. — Работаем.

Чайник облегчённо загудел и включился.

Василиса достала из хлебницы батон, из холодильника — масло и сыр. Положила два ломтика хлеба на разделочную доску. Потянулась за ножом.

Нож, впрочем, лежал не там, где его оставили вчера. Он переполз на подоконник и теперь грелся в лучах утреннего солнца, прикидываясь столовым серебром из приличной семьи.

— Шуршик, — позвала Василиса, не оборачиваясь. — Если ты опять резал ножом селёдку, а потом не помыл, я тебя веником отхожу. При всём уважении к потустороннему статусу.

В углу, за плетёной корзиной с луком, раздалось обиженное сопение. Сопение переросло в шуршание, шуршание — в ворчание, и наконец из-за корзины показался Шуршик собственной персоной.

Росту в нём было сантиметров сорок, не больше. Мохнатый, серо-бурый, с круглыми жёлтыми глазищами и ушами, напоминающими слегка подпаленные вареники. Одет он был в крошечную тельняшку — трофей, добытый в неравном бою с молью из платяного шкафа ещё в позапрошлом году.

— Между прочим, — проскрипел он, выбираясь на свет, — селёдка была уже почти просрочена, надо было срочно утилизировать. А нож я вылизал.

— Что ты сделал с ножом? – Василиса нахмурила брови.

— Языком вылизал, - ничуть не смутился домовой. - У меня, знаешь ли, слюна стерильная. Почти как у кошки, только я не кошка, а почтенный домашний дух с трёхсотлетним стажем.

Василиса выразительно посмотрела на нож, потом на Шуршика. Вздохнула и пошла за другим ножом. В этом доме проще иметь два комплекта всего, чем спорить с домовой логикой.

— Сладенького не дам, — отрезала она, намазывая масло на хлеб. — Ты вчера сожрал полкило мармелада, который бабушка привезла из Калининграда. У тебя совесть есть?

— А у тебя диплом психолога есть? — парировал Шуршик, взбираясь на табуретку. — Вот и лечи меня теперь. Я заедаю стресс. У меня, может, экзистенциальный кризис. Живу в коммуналке, хозяева меняются, а я всё тут. Триста лет, Василиса. Триста лет одно и то же. Никакого развития. Никаких перспектив. Даже тараканы и те эмигрировали в соседнюю квартиру, сказали, что у меня аура депрессивная.

Василиса фыркнула и сунула в тостер ломтик хлеба.

— Развитие ему подавай. Ты позавчера в ванной зеркало заговорил, чтобы оно мне комплименты делало. Я чистила зубы, а оно мне: «Василиса, вы сегодня обворожительны, особенно вот эта щетина над губой». Я чуть пастой не подавилась.

Шуршик развёл лапками с видом оскорблённой невинности.

— Зеркало настроили на честность. Я не виноват, что у тебя гормоны скачут и усы пробиваются. Это генетика. Вся в бабушку Ядвигу, между прочим.

Василиса метнула в него кухонным полотенцем, но домовой ловко увернулся и исчез под столом. Оттуда донеслось довольное хихиканье и звук, подозрительно напоминающий разворачивание фантика.

— Шуршик! Ты где конфету взял?!

— Заначка, — глухо ответили из-под стола. — На чёрный день.

— У тебя каждый день чёрный! У тебя лицо в пятнах от диатеза!

— Это пигментация! От стресса! И вообще, я домовой, а не фотомодель с Невского!

Василиса махнула рукой и вернулась к завтраку. Спорить с Шуршиком — всё равно что убеждать маршрутчика, что сдача с пятисот рублей должна быть больше, чем три рубля и мятная жвачка. Бесполезно.

Тостер щёлкнул, выплюнув поджаренный хлеб. Василиса переложила его на тарелку, сверху водрузила ломтик сыра, который немедленно начал подтаивать. Завтрак удался. Почти. Не хватало только кофе.

Она потянулась к турке, висевшей на крючке над плитой, но турка вдруг сама собой качнулась и деликатно звякнула о стенку.

— Что? — нахмурилась Василиса.

Турка звякнула ещё раз, настойчивее.

Василиса перевела взгляд на плиту. Одна из конфорок едва заметно светилась синим, хотя газ не горел.

— Опять? — устало спросила она. — Я же просила: никакой самодеятельности до девяти утра. У нас договор. Коллективный, между прочим. С печатью домового и подписью холодильника.

Плита обиженно погасла. Чайник, наоборот, закипел с удвоенной силой, словно пытаясь выслужиться и доказать, что вот он-то — сознательный член бытового коллектива.

Василиса вздохнула, сняла турку и принялась варить кофе по-человечески. То есть руками, а не магией. Бабушка всегда говорила: «Магия магией, а кофе, Васенька, должен быть сварен с душой. Иначе это не кофе, а колдовское пойло, от которого у людей вырастает шерсть на языке».

Проверять бабушкину теорию Василиса не собиралась. Хватило того случая с борщом, когда она попыталась ускорить варку заклинанием и получила суп, который сам себя перемешивал, пел романсы и обижался, если его не хвалили хотя бы трижды за трапезу.

Кофе получился отличный. Крепкий, с пенкой, пахнущий на всю кухню. Василиса уселась за стол, поджала под себя ногу и с наслаждением отхлебнула первый глоток.

Жизнь налаживалась.

Ровно на три минуты.

Потому что в дверь позвонили.

— Кого там принесло в такую рань? — пробормотала она, ставя чашку на стол.

Шуршик высунул мордочку из-под стола и принюхался, смешно шевеля ушами-варениками.

— Почтальон, — сообщил он. — С посылкой. И от него пахнет казёнными чернилами и разочарованием в жизни.

— Все почтальоны так пахнут. Это профессиональное. У них, наверное, инструкция: при приёме на работу выдавать форму, сумку и флакон экзистенциальной тоски.

Василиса поплелась в прихожую, по пути бросив взгляд в зеркало. Зеркало, к счастью, молчало. Видимо, Шуршик ещё не успел зарядить его утренней порцией комплиментов. В отражении мелькнула рыжая грива волос, торчащих во все стороны, зелёные глаза с припухшими веками и щека с отпечатком подушки. Красотка, ничего не скажешь.

В глазок действительно виднелся невысокий мужчина в синей форме с коробкой в руках. Вид у него был такой, словно он лично отвечал за всё, что происходит с Почтой России, и уже давно с этим смирился. Лет сорок, мешки под глазами размером с почтовые конверты, усы, которые тоже выглядели уставшими.

Она открыла дверь.

— Ногина Василиса? — спросил он голосом человека, который за сегодня уже произнёс эту фразу раз сто и ни разу не получил в ответ ничего интересного.

— Допустим. Но только если это не повестка в суд и не штраф за неправильную парковку. У меня даже машины нет.

— Распишитесь.

Он сунул ей электронный планшет и стилус. Василиса черкнула подпись, больше похожую на кардиограмму испуганного зайца, и приняла коробку.

— Спасибо. Хорошего дня.

— Ага, — сказал почтальон без всякого выражения и удалился в сторону лестницы, волоча за собой невидимый шлейф вселенской печали.

Василиса захлопнула дверь и уставилась на коробку. Обратный адрес: eBay International Shipping, Poland. Внутри что-то глухо стукнуло, когда она её перевернула.

— Шуршик! — крикнула она. — Кажется, пришло!

Домовой материализовался на её плече с такой скоростью, будто за ним гналась налоговая инспекция и судебные приставы одновременно.

— То самое? — жадно спросил он, свешиваясь вниз головой и пытаясь прочитать надписи на коробке. — Трактат?

— Похоже на то. Смотри, обратный адрес — Краков. Я три месяца за ним охотилась.

Василиса понесла коробку в комнату, чувствуя, как внутри поднимается волна предвкушения. «De Cura Morborum Veneficarum» — «О лечении ведьминых хворей». Трактат 1842 года, найденный у какого-то польского букиниста, чей дед, по легенде, был личным библиотекарем какой-то графини-чародейки. Она охотилась за этой книгой три месяца. Перебивала ставки на аукционе в три часа ночи, ругалась с автоматическим переводчиком, который упорно переводил «leather bound» как «кожа связана», трижды объясняла продавцу, что Санкт-Петербург — это не Москва, и да, доставка сюда возможна, потому что это тоже Россия, просто другая её часть.

И вот он здесь.

— Открывай уже, — поторопил Шуршик, перебираясь с плеча на спинку дивана и подпрыгивая от нетерпения. — Чего ты тянешь? Книге сто восемьдесят лет, она столько не пролежит, пока ты медитируешь над картонкой!

— Не каркай. И не прыгай. Ты мне диван продавишь своей мохнатой тушкой.

Василиса сорвала скотч, распахнула картонные створки и замерла, затаив дыхание.

Внутри, завёрнутая в пупырчатую плёнку и старые польские газеты с заголовками про какой-то съезд солидарности, лежала книга.

Она была прекрасна.

Толстый кожаный переплёт тёмно-зелёного цвета, потускневшее золотое тиснение в виде каких-то алхимических символов и растительного орнамента, корешок с выцветшими буквами, которые складывались в латинское название. Страницы, казалось, дышали историей. Василиса осторожно вынула книгу из коробки и провела ладонью по обложке.

Кожа была тёплой. Не «нагрелась в коробке» тёплой, а «я живая и сейчас с тобой поздороваюсь» тёплой.

— Так, — сказала она, отдёргивая руку, — это уже подозрительно.

— Брось, — отмахнулся Шуршик, который уже спрыгнул со спинки дивана на подлокотник и тянул мордочку к книге. — Старые книги всегда немного живые. У меня в подполе справочник по налогообложению РСФСР за восемьдесят третий год лежит — так он по ночам скрипит, матерится и пытается пересчитать мои запасы крупы в трудовые единицы. Привыкай. Книжная магия — самая безобидная.

— Ты уверен?

— Я триста лет живу. Я во-он того таракана помню, который ещё при царе-батюшке за плинтусом сидел. Книги бояться не надо. Надо бояться того, что в них написано.

Василиса хмыкнула и открыла книгу.

Пыль ударила в лицо густым, почти осязаемым облаком.

Она пахла старыми чернилами, сушёными травами, временем, подвальной сыростью и чем-то ещё — чем-то неуловимым, щекочущим ноздри, напоминающим одновременно корицу и аптечный спирт. Мелкие частицы закружились в воздухе, попали в нос, в глаза, осели на языке, оставив горьковато-сладкое послевкусие.

Василиса закашлялась, пытаясь отмахнуться от пыльного облака.

Потом чихнула.

Один раз. Второй. Третий. Четвёртый.

— Будь здорова, — машинально сказал Шуршик, прикрывая мордочку лапкой. — И перестань пылить, ты мне всю шерсть запорошила.

А потом лампочка в люстре вспыхнула ярко-фиолетовым, погасла, снова вспыхнула, издала звук, похожий на чихание в миниатюре, и взорвалась дождём из розового конфетти.

Василиса замерла с открытым ртом, глядя, как разноцветные бумажные кружочки медленно оседают на пол, на диван, на книгу и на уши Шуршика.

В комнате повисла звенящая тишина.

— Шуршик, — сказала Василиса каким-то неестественно спокойным, почти замогильным голосом. — Кажется, у меня насморк.

— У ведьм не бывает насморка, — возразил домовой, стряхивая с уха конфетти. — У ведьм бывает только порча, сглаз и аллергия на глупые вопросы. Но это другое.

— Значит, это что-то другое.

Она снова чихнула. На этот раз с книжной полки сорвался томик Дарьи Донцовой в мягкой обложке, перелетел через всю комнату, сделал мёртвую петлю под потолком и аккуратно встал обратно на полку, но вверх ногами и задом наперёд.

— Ой, — сказала Василиса.

— Ой-ёй, — эхом отозвался Шуршик, и его глаза стали размером с чайные блюдца.

За окном каркнула ворона — и вдруг подавилась собственным карком, издав вместо привычного «каррр» что-то похожее на оперное сопрано.

День начинался многообещающе. В том смысле, что обещал стать самым странным днём в жизни Василисы. А это, учитывая её родословную и наличие говорящего холодильника, уже о многом говорило.

Глава 2. Общественный транспорт как полигон для испытаний

До работы Василиса добиралась с приключениями.

Сначала она попыталась выяснить, что именно с ней происходит. Беглый осмотр книги показал, что пыль, поднявшаяся со страниц, была не просто пылью. На форзаце имелась полустёртая надпись чернилами на латыни, которую Василиса, напрягши остатки университетских знаний, перевела как: «Берегись дыхания спящих страниц».

— Поздно беречься, — мрачно прокомментировала она, захлопывая книгу. — Оно уже проснулось и теперь живёт у меня в носоглотке.

Шуршик предложил немедленно звонить бабушке, но Василиса глянула на часы и поняла, что если она сейчас не выйдет, то опоздает на смену, а начальница Марьванна (Марья Ивановна, женщина с характером атомного ледокола) этого очень не любит.

— Вечером, — решила она, натягивая джинсы и свитер. — После работы сразу к бабуле. Сейчас главное — никому не чихнуть в лицо.

— А если чихнёшь? — спросил Шуршик, с интересом наблюдая за сборами.

— Не знаю. Но судя по люстре и Донцовой, ничего хорошего.

Выйдя на улицу, Василиса сразу почувствовала, что с миром что-то не так. Нет, внешне всё было обычно: питерская серость, моросящий дождик, хмурые прохожие, лужи, в которых отражалось такое же серое небо. Но внутри, в груди, поселилось странное щекочущее ощущение — как будто в носу устроил гнездо крошечный ёжик, который постоянно ворочался и норовил чихнуть.

Автобус номер семь, как обычно, пришёл с опозданием в двенадцать минут и был набит битком. Василиса втиснулась между бабушкой с клетчатой сумкой на колёсиках и хмурым мужчиной в чёрном пальто, который держал в руках огромный чёрный зонт-трость. Мужчина был похож на киллера в отпуске: квадратная челюсть, маленькие глаза, шрам над левой бровью и общее выражение лица «я сейчас кого-нибудь убью, но пока не решил кого».

Автобус тронулся. Василиса попыталась дышать через рот, чтобы не тревожить нос, но это помогало слабо. Ёжик в носоглотке продолжал ворочаться, и с каждой минутой щекотка становилась всё нестерпимее.

На остановке «Улица Восстания» в автобус втиснулось ещё человек десять. Василису прижали к киллеру с зонтом так плотно, что она могла рассмотреть ворсинки на его пальто и даже сосчитать их, если бы захотела. Мужчина недовольно покосился на неё, но промолчал.

А потом случилось неизбежное.

Кто-то в глубине салона воспользовался духами. Не просто духами, а целым химическим арсеналом, от которого у нормального человека выедает глаза, а у ведьмы с магическим насморком начинается ядерная реакция в носовых пазухах.

Василиса почувствовала, как ёжик внутри носа подпрыгнул, перекувырнулся и ринулся к выходу.

Она попыталась зажать нос пальцами. Попыталась задержать дыхание. Попыталась мысленно воззвать ко всем богам, в которых не верила.

Бесполезно.

— А-А-АПЧХИ!

Звук получился оглушительным, как выстрел из пушки Петропавловской крепости в полдень. Весь автобус вздрогнул. Бабушка с сумкой перекрестилась. Водитель ударил по тормозам.

А зонт в руках хмурого мужчины с громким хлопком превратился в огромный букет цветов.

Не просто в букет. В шикарный, пышный, перевязанный розовой лентой букет из чайных роз, белых лилий, фиолетовых ирисов и чего-то мелкого, но очень ароматного, напоминающего лаванду.

Мужчина уставился на букет с выражением глубочайшего недоумения на квадратном лице. Он перевёл взгляд с цветов на Василису, потом снова на цветы, потом на свою пустую руку, в которой только что был зонт.

— Это... — начал он низким, прокуренным голосом.

— Ой, — пискнула Василиса, пятясь к выходу. — Простите, ради бога, я не хотела, это случайно, у меня аллергия, то есть не аллергия, а... Извините!

Она рванула к дверям, которые как раз открывались на остановке. Вылетела из автобуса, чуть не сбив с ног молодого человека в наушниках, и бегом бросилась прочь, не оборачиваясь.

Последнее, что она услышала за спиной — голос того самого мужчины, который с искренним изумлением произнёс:

— М-да... А пахнет-то как... Может, это знак? Надо жене подарить.

И автобус уехал, увозя в себе сурового киллера с букетом цветов, который он теперь, видимо, собирался преподнести супруге. Василиса искренне надеялась, что у него есть жена, а не боевая подруга по криминальному бизнесу.

До кофейни «Уютный угол» оставалось ещё три остановки пешком. Василиса шла, прикрывая нос шарфом, и молилась всем известным ей силам — от домовых до деканата психфака СПбГУ — чтобы до конца смены ничего не случилось.

Силы, разумеется, её не услышали. У них в Петербурге своих забот хватало.

Глава 3. Инспектор Пышкин и розовая катастрофа

Кофейня «Уютный угол» располагалась на первом этаже старого дома на Литейном проспекте и представляла собой заведение с претензией на европейский шик, но с постсоветской душой. Деревянные столики, клетчатые скатерти, меловая доска с меню и вечно подтекающая кофемашина, которую Василиса ласково называла «Грета» за её капризный скандинавский характер.

В это утро в кофейне было на удивление тихо. Два студента с ноутбуками в углу, пожилая дама с крошечной собачкой у окна и молодой человек, который уже полчаса гипнотизировал кружку с американо, словно ожидая, что она сама расскажет ему смысл жизни.

Василиса юркнула за стойку, на ходу натягивая фирменный фартук зелёного цвета.

— Не опоздала, — констатировала Марьванна, появляясь из подсобки. Это была женщина лет пятидесяти, высокая, статная, с причёской «бабетта» и взглядом, способным заморозить латте на расстоянии. — Уже хорошо. Что с лицом?

— А что с лицом? — испугалась Василиса, хватаясь за щёки.

— Зелёное какое-то. Болеешь?

— Нет-нет, просто не выспалась. И автобус трясло. И вообще понедельник.

Марьванна поджала губы, но развивать тему не стала. У неё сегодня было хорошее настроение — видимо, утренний капучино удался, а с поставщиком молока удалось договориться о скидке.

— Ладно, становись к машине. Студенты ещё по одному капучино попросят, я чую.

Василиса послушно встала за кофемашину и принялась за работу. Грета, как обычно, фырчала и плевалась паром, но кофе варила исправно. Студенты действительно заказали ещё по капучино. Пожилая дама попросила добавить в её латте корицы. Собачка под столом тявкнула и получила от хозяйки кусочек круассана.

Всё шло хорошо. Василиса почти расслабилась. Нос чесался, но терпимо. Она уже начала верить, что инцидент в автобусе был случайностью, разовым выбросом, и больше ничего страшного не произойдёт.

Ровно в полдень в кофейню вошёл ОН.

Инспектор пожарной безопасности Игорь Степанович Пышкин был мужчиной внушительным во всех смыслах. Рост под метр девяносто, плечи — как у былинного богатыря, живот — как у человека, который любит покушать и не стесняется этого. Лицо украшали густые чёрные усы щёточкой и такая же чёрная борода, аккуратно подстриженная, но всё равно придающая ему сходство с дореволюционным околоточным надзирателем.

В руках он держал планшет с документами и папку, в которой, судя по толщине, хранились все грехи этого заведения с момента его открытия.

Марьванна, увидев инспектора, мгновенно подобралась и нацепила на лицо выражение «мы всегда рады проверяющим органам», хотя в глазах у неё промелькнуло что-то хищное.

— Игорь Степанович! — пропела она голосом, который обычно приберегала для особо важных гостей. — Какая честь! Кофе? Чай? Может, пирожное? У нас сегодня эклеры свежайшие.

— Марья Ивановна, — прогудел инспектор басом, от которого задрожали стёкла в витрине с десертами, — вы знаете, зачем я здесь. Плановая проверка. Пожарная безопасность. У вас в прошлый раз были замечания.

— Так мы всё исправили! Огнетушители на месте, план эвакуации висит, провода заизолированы. Вот, полюбуйтесь!

Пышкин хмыкнул и начал обход. Он двигался по кофейне, как ледокол по Финскому заливу — медленно, неотвратимо и сметая всё на своём пути. Студенты притихли. Собачка под столом спряталась за ноги хозяйки. Даже Грета-кофемашина перестала фырчать и притворилась обычным бытовым прибором.

Василиса стояла за стойкой, вжав голову в плечи, и изо всех сил старалась не дышать носом. Ёжик внутри требовал свободы, но она держалась.

Инспектор тем временем добрался до подсобки. Марьванна семенила следом, заламывая руки и причитая о том, что всё в полном порядке, вот только коробки немного мешают проходу, но их сегодня же уберут.

— А это что? — донёсся из подсобки грозный бас.

— Где? А, это... Это коробка с салфетками.

— Почему она стоит на пожарном выходе?

— Она не стоит, она... лежит. Временно.

— Марья Ивановна, вы же знаете, что загромождение путей эвакуации — это грубое нарушение. Я вынужден...

Василиса поняла, что сейчас случится непоправимое. Марьванна убьёт её, если из-за какой-то коробки им выпишут штраф или, не дай бог, закроют кофейню на проверку до конца недели. Она так разнервничалась, что на секунду забыла о ёжике в носу.

И он вырвался на свободу.

— А-А-АПЧХИ! АПЧХИ!

Два чиха подряд. Оглушительных, как салют на День Победы.

На секунду в кофейне повисла мёртвая тишина. Даже кофемашина, кажется, затаила дыхание.

Инспектор Пышкин медленно вышел из подсобки. Вид у него был... изменившийся.

Его густые чёрные волосы на голове стали ярко-розовыми. Не бледно-розовыми, не с оттенком, а именно ярко-розовыми, как сахарная вата на детском празднике. А усы и борода — мало того что розовые, так ещё и с блёстками. Мелкие серебристые блёстки переливались в свете ламп, создавая эффект новогодней ёлки в неурочное время года.

Марьванна, вышедшая следом, открыла рот и забыла его закрыть. Студенты синхронно достали телефоны и начали снимать. Пожилая дама поправила очки, не веря своим глазам. Собачка тихонько тявкнула и спряталась поглубже.

Пышкин ничего не замечал. Он продолжал что-то писать в планшете, хмуря розовые брови.

— Значит так, Марья Ивановна, — прогудел он, поднимая глаза от планшета. — Я выписываю предупреждение. Коробку убрать сегодня же. Завтра приду с повторной проверкой. Если не уберёте — штраф.

Он захлопнул планшет и направился к выходу. Проходя мимо зеркальной витрины с пирожными, он мельком глянул на своё отражение.

И замер.

Долго-долго смотрел на розовую шевелюру и усы в блёстках.

Потом медленно повернулся к Василисе. В его глазах читалась сложная гамма чувств: шок, недоумение, подозрение и что-то ещё, неуловимое.

— Это... — начал он.

— Простите! — пискнула Василиса. — У меня аллергия! На коробки! То есть на пыль! Я не специально!

Пышкин снова посмотрел в зеркало. Потрогал усы. Блёстки посыпались на пол.

— А знаете, — задумчиво произнёс он, и в его голосе прорезались совершенно неожиданные нотки, — мне идёт.

— Что? — хором спросили Марьванна, студенты и пожилая дама.

— Розовый. Мне всегда говорили, что чёрный меня старит. А розовый... освежает. Жена, правда, удивится.

Он провёл ладонью по волосам, поправил бороду, отчего блёсток стало ещё больше, и направился к двери. На пороге обернулся и добавил:

— Коробку всё равно уберите. И... кофе сделайте навынос. Латте, двойной, с карамельным сиропом. У вас, — он бросил взгляд на Василису, — отличная кофемашина. И бариста... с характером.

Дверь за ним захлопнулась. В кофейне повисла пауза.

— Он что, — подала голос Марьванна, — даже не спросил, почему у него волосы розовые?

— Может, подумал, что это освещение? — предположил один из студентов.

— Или у него просто нет зеркала дома? — добавил второй.

— Или он дальтоник, — заключила пожилая дама.

Собачка ничего не сказала, но посмотрела на Василису с глубоким уважением.

Сама Василиса медленно сползла по стене за стойкой и села на корточки, закрыв лицо руками.

— Я уволюсь, — глухо сказала она. — Уеду в деревню. Буду доить коз. Козы не превращаются в розовых при чихании.

— Козы, может, и нет, — задумчиво отозвалась Марьванна, подходя к стойке. — А вот если ты мне сейчас не объяснишь, что происходит, я превращу в розовое кое-что другое. Например, твою трудовую книжку.

Василиса подняла на неё несчастные зелёные глаза.

— Это долгая история, Марь Иванна. Очень долгая. И очень... заразная.

Глава 4. Бабушка, наука и горькое лекарство

После смены, которая прошла в атмосфере всеобщей паранойи (Василиса при каждом позыве к чиханию выбегала на улицу и чихала в сторону мусорных баков, отчего один из баков начал мурлыкать, а второй — рассказывать анекдоты голосом Левитана), она набрала номер бабушки.

— Алло, — раздался в трубке сухой, строгий голос. — Ядвига Константиновна Ногина. Слушаю.

— Ба, привет. Это я.

— Василиса. — В голосе бабушки появились тёплые нотки, но тут же исчезли. — Что случилось? Ты звонишь в четвёртом часу дня, а не ночью, значит, что-то серьёзное. Опять холодильник взбесился? Или Шуршик устроил забастовку?

— Хуже. Я, кажется, подхватила магическую простуду.

В трубке повисла пауза. Такая длинная, что Василиса успела услышать, как на заднем плане кто-то (видимо, аспирант) робко спросил: «Ядвига Константиновна, а что делать с находкой из третьего кургана?» и получил короткое: «Положить и не дышать».

— Жди, — отрезала бабушка. — Через час буду.

Ровно через час — Ядвига Константиновна была пунктуальна, как швейцарские часы, изготовленные в Советском Союзе — в дверь позвонили.

Василиса открыла и впустила в квартиру стихийное бедствие в образе элегантной пожилой женщины.

Ядвига Константиновна Ногина, профессор исторических наук СПбГУ, доктор наук, автор семи монографий и признанный эксперт по древнеславянским погребальным обрядам, выглядела так, словно только что сошла с обложки журнала «Наука и жизнь» за 1975 год. Строгий твидовый костюм, блузка с жабо, очки в тонкой золотой оправе на цепочке, седые волосы уложены в безупречную причёску «ракушка». В руках — кожаный портфель, в котором, как подозревала Василиса, могло поместиться всё: от древнего манускрипта до бутерброда с докторской колбасой.

— Та-ак, — протянула бабушка, окидывая внучку цепким взглядом. — Бледная. Глаза красные. Под носом — следы от салфетки. Дышишь ртом. Показывай.

Василиса покорно открыла рот, потом дала посмотреть горло, потом позволила пощупать лоб и даже замерить пульс. Бабушка действовала как опытный диагност, у которого пациенты не умирают просто потому, что боятся её огорчить.

— Книгу показывай, — скомандовала Ядвига Константиновна, закончив осмотр.

Василиса принесла трактат. Бабушка взяла его с осторожностью сапёра, работающего с неразорвавшейся бомбой. Открыла. Понюхала. Чихнула (обычным, человеческим чихом) и удовлетворённо кивнула.

— Ну-с, голубушка. Поздравляю. Ты умудрилась подхватить «Неконтролируемый Трансмутационный Насморк». Очень редкое заболевание. В последний раз было зафиксировано в 1897 году у одной ведьмы из-под Вологды, которая решила почитать гримуар, найденный на чердаке, не проветрив его предварительно. Она чихнула — и вся деревня три дня ходила с коровьими ушами.

Шуршик, который всё это время сидел на холодильнике и делал вид, что он просто пушистое украшение, не выдержал:

— Ядвига Константиновна, золотко вы наше, спасайте хозяйку! Она мне сегодня вместо сахарной косточки наколдовала букет из петуний! Петунии, вы понимаете?! Я домовой, а не ландшафтный дизайнер!

— Помолчи, меховой, — отмахнулась бабушка, не глядя. — И слезь с холодильника, ты ему компрессор перегреваешь своей шерстью.

Шуршик обиженно засопел, но с холодильника сполз.

— Значит так, Васенька, — Ядвига Константиновна водрузила очки на нос и достала из портфеля блокнот и ручку. — Лечение простое, но малоприятное. Во-первых, полный речевой покой на сутки. Молчишь, как рыба об лёд. Потому что каждое слово, сказанное с чувством, может вызвать чих.

— А как же работа? — жалобно спросила Василиса.

— Завтра выходной. Я договорюсь с твоей Марьванной. У неё сын у меня на истфаке учится, троечник, между прочим. Так что договорюсь.

Василиса вздохнула, но спорить не стала.

— Во-вторых, — продолжила бабушка, — настойка зверобоя, полыни и корня валерианы. Пропорции: три к одному к половине. Пить каждые три часа по столовой ложке. Вкус — как у несбывшихся надежд, зато помогает. Рецепт проверен веками.

— А в-третьих?

— В-третьих, и это самое главное — не чихать. Совсем. Потому что каждый чих ослабляет магический иммунитет и усиливает трансмутационный эффект. Если ты чихнёшь в ближайшие двадцать четыре часа больше трёх раз... — бабушка сделала драматическую паузу.

— Что? — прошептала Василиса.

— Не знаю. В трактате эта страница вырвана. Но судя по контексту, ничего хорошего. Возможно, превратишься во что-нибудь овощное. Или в мебель. У одной ведьмы в семнадцатом веке, говорят, вырос хвост. Но это не точно, источники расходятся.

Шуршик издал сдавленный писк и спрятался за корзину с луком.

— Поэтому, — подытожила бабушка, захлопывая блокнот, — сидишь дома. Молчишь. Пьёшь настойку. Дышишь через рот. При малейших признаках чиха — зажимаешь нос и думаешь о чём-нибудь скучном. Например, о моей монографии «Погребальные обряды кривичей: типология и семантика». Глава четвёртая, подраздел «Керамика в захоронениях». Это остановит любой чих.

Она поднялась, одёрнула пиджак и направилась к двери.

— Ба, — позвала Василиса. — А ты уверена, что поможет?

Ядвига Константиновна обернулась. В её глазах, обычно строгих и чуть насмешливых, мелькнуло что-то мягкое.

— Васенька, — сказала она, — я вырастила твою мать, которая в двадцать лет умудрилась приворожить троллейбус. Я вырастила тебя, которая в пятнадцать лет заставила цвести кактус в декабре. И я до сих пор жива, здорова и заведую кафедрой. Так что да. Поможет. Пей настойку и не чихай.

Дверь за ней закрылась. В квартире повисла тишина.

Потом из-за корзины с луком донёсся голос Шуршика:

— Слушай, а можно я тоже настойки попью? Для профилактики. А то вдруг у домовых тоже бывает этот... насморк. Трансформаторный.

— Трансмутационный, — поправила Василиса.

— Вот-вот. У меня шерсть и так серая, не хочется стать розовой. Или овощной. Или мебелью. Я домовой, а не табуретка.

Василиса вздохнула и пошла на кухню искать зверобой, полынь и корень валерианы. Впереди были самые долгие двадцать четыре часа в её жизни.

Глава 5. Молчание ягнят и чихающих ведьм

Настойка оказалась именно такой, как обещала бабушка — на вкус как несбывшиеся надежды. Горькая, терпкая, с послевкусием разочарования и лёгким оттенком «зачем я вообще родилась». Василиса выпила первую ложку, зажмурилась, с трудом подавила рвотный позыв и запила водой.

Шуршик, который тоже попробовал (чисто из любопытства, как он утверждал), полчаса сидел под столом и икал, издавая звуки, похожие на скрип несмазанной двери.

— Ну как? — спросила Василиса, когда он наконец вылез.

— Как будто я лизнул батарею в старом фонде, — пожаловался домовой. — Но в носу свербеть перестало. Может, работает.

Василиса и сама чувствовала, что ёжик внутри носоглотки немного успокоился. Он всё ещё был там, но уже не метался в панике, а сидел тихо, как мышь под веником. Это вселяло надежду.

Она провела вечер в полном молчании, общаясь с Шуршиком записками и жестами. Домовой быстро освоился в роли переводчика с ведьминого на человеческий и даже начал получать удовольствие, комментируя каждое её движение.

— Хозяйка показывает на чайник. Это значит «вскипяти воду, мохнатый бездельник». Хозяйка показывает на холодильник. Это значит «достань колбасу, пока я не передумала тебя кормить». Хозяйка показывает на диван и закрывает глаза. Это значит «я иду спать, и если ты ночью будешь греметь кастрюлями, я тебя прокляну на вечную уборку».

Василиса показала ему кулак, но беззлобно. Шуршик был невыносим, но он жил в этой квартире задолго до её рождения, и за двадцать один год к такому соседству привыкаешь. Как к питерской погоде — ворчишь, но живёшь.

Ночь прошла спокойно. Утром Василиса проснулась с ощущением, что нос почти не чешется. Она выпила очередную ложку настойки (вкус стал ещё хуже, если это вообще возможно), позавтракала в тишине и решила, что, возможно, худшее позади.

Разумеется, она ошибалась.

В полдень, когда Василиса читала книгу на диване, а Шуршик вязал что-то из распущенного носка (у него было хобби, не смейтесь), в дверь позвонили.

Василиса глянула в глазок и обомлела.

На лестничной клетке стоял молодой человек лет двадцати пяти, одетый с иголочки, с идеальной укладкой, в брендовых очках и с айфоном последней модели в руке. Рядом с ним топтался оператор с камерой.

Василиса узнала гостя. Это был Дэн Краснов, известный фуд-блогер, специализирующийся на обзорах кофеен. В своих видео он либо превозносил заведения до небес, либо уничтожал их репутацию одной язвительной фразой. Его коронная фишка — приходить без предупреждения и устраивать «честную проверку».

Проблема была в том, что Дэн Краснов славился не только своими обзорами, но и дотошностью. Видимо, он вычислил её адрес через общих знакомых или геометки в соцсетях. И теперь стоял на пороге её квартиры, требуя ответов за качество кофе в ее кофейне.

— Открывайте! — потребовал Дэн, снова нажимая на звонок. — Я знаю, что вы там! Соседи сказали, что вы работаете в «Уютном углу». У меня к вам пара вопросов о качестве кофе и обслуживания!

Василиса в панике заметалась по прихожей. Открывать нельзя — она не может говорить. Не открывать — он снимет гневное видео прямо на лестнице, и кофейне конец. Марьванна её убьёт.

Шуршик выглянул из комнаты и сделал жест, который примерно означал: «Хочешь, я его покусаю? Я могу. У меня зубы мелкие, но острые».

Василиса отчаянно замотала головой и, приняв решение, распахнула дверь.

— О, здрасьте! — расплылся в улыбке Дэн, делая знак оператору. — Мы ведём прямой эфир! Расскажите, как вы готовите кофе? Почему у вас такие цены? И правда ли, что ваша начальница экономит на молоке?

Василиса открыла рот, чтобы ответить — и тут же его захлопнула. Нельзя. Ни слова. Она судорожно соображала, что делать.

— Что, язык проглотили? — хмыкнул блогер. — Может, вам есть что скрывать?

Он шагнул вперёд, вторгаясь в прихожую. Оператор с камерой последовал за ним.

Василиса почувствовала, как ёжик в носу встрепенулся. Запах дорогого парфюма от блогера ударил в ноздри, как химическая атака. Глаза заслезились. В горле запершило.

Она попыталась зажать нос пальцами. Попыталась думать о бабушкиной монографии (глава четвёртая, керамика в захоронениях, очень скучно). Но Дэн наступал, тыкая айфоном ей в лицо и требуя ответов.

— Скажите, а вы сами пьёте кофе из своей кофейни? Или предпочитаете что-то другое? Почему вы молчите? Вам есть что скрывать? Зрители, вы видите? Она молчит! Это показатель!

Василиса поняла, что сейчас чихнёт.

В последней отчаянной попытке предотвратить катастрофу она сложила ладони лодочкой, прижала их к лицу и чихнула — но не наружу, а внутрь, в собственные руки.

Звук получился глухой, как будто где-то вдалеке хлопнула пробка от шампанского. На секунду всё замерло.

А потом волосы Василисы — вся её роскошная рыжая грива — стали неоново-зелёными с фиолетовыми прядями. И не просто стали, а засветились. Мягким таким, потусторонним светом. Из ушей пошёл пар. Глаза вспыхнули изумрудным огнём.

Дэн застыл с открытым ртом. Оператор выронил камеру.

— Э-э-э... — выдавил блогер, пятясь. — Это... это что за...

Василиса, понимая, что хуже уже не будет, медленно опустила руки от лица и посмотрела на него в упор. С неоново-зелёными волосами, паром из ушей и горящими глазами она выглядела как ведьма из голливудского блокбастера. Только бюджет у неё был повыше.

— Убью, — одними губами прошептала она. Без звука, но очень выразительно.

Дэн и оператор синхронно развернулись и бросились вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Снизу донёсся грохот падения, сдавленный мат и хлопок входной двери.

Прямой эфир прервался на самом интересном месте. Комментарии под видео, как потом выяснилось, разделились на два лагеря: одни, утверждали, что это был глюк камеры, другие — что Дэн наконец-то нашёл настоящую ведьму и теперь она его проклянёт.

Василиса медленно закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Шуршик осторожно подошёл и сел рядом.

— Ну, — сказал он после долгой паузы, — зелёный тебе идёт. И фиолетовый. Освежает. А пар из ушей — это вообще модно. В Европе, говорят, так ходят.

Василиса закрыла лицо руками и тихо завыла.

Ей оставалось продержаться ещё двенадцать часов. Всего-то.

Глава 6. Финал, в котором всё заканчивается хорошо (почти)

Оставшиеся двенадцать часов Василиса провела в добровольном заточении. Она заперлась в спальне, заклеила рот пластырем (на всякий случай), зажала нос бельевой прищепкой и читала бабушкину монографию. Глава четвёртая, подраздел «Керамика в захоронениях кривичей», действительно оказалась настолько скучной, что даже ёжик в носу заснул от тоски.

Шуршик дежурил под дверью, отгоняя незваных гостей. Один раз приходила соседка снизу — жаловаться на шум. Шуршик из-за двери ответил голосом Василисы (он умел), что шум — это ремонт у соседей сверху, а она сама болеет и никого не принимает. Соседка ушла, ворча, что в этом доме все сумасшедшие.

К вечеру волосы Василисы вернули свой естественный рыжий цвет, пар из ушей перестал идти, а глаза погасли. Она осторожно сняла прищепку с носа, отклеила пластырь и сделала пробный вдох.

Нос дышал. Не чесался. Не свербел. Ёжик, судя по ощущениям, собрал вещи и эмигрировал в более спокойное место. Возможно, обратно в книгу.

Василиса на цыпочках вышла в коридор. Шуршик спал на коврике у двери, свернувшись калачиком и посапывая. Рядом стояла пустая миска из-под супа, что означало, что он честно отработал свою смену охранника.

Она улыбнулась, накрыла домового кухонным полотенцем (он любил спать под чем-нибудь) и пошла на кухню — варить кофе. Настоящий, человеческий, без всякой магии.

Утро встретило её солнцем. Настоящим, редким для Петербурга солнцем, которое нахально лезло в окна и требовало, чтобы все немедленно радовались жизни.

Василиса сидела на кухне, пила кофе и читала сообщения в телефоне.

Первое было от соседа из автобуса — того самого, с зонтом. Номер он, видимо, вычислил через каких-то своих знакомых (всё-таки киллер, решила Василиса).

«Спасибо за букет. Я его жене подарил, сказал, что сам купил. Она плакала. Думала, я не романтик. Двадцать лет вместе, а тут такая буря страстей накатила . С меня проездной на месяц. Или что там вам, ведьмам, надо. Может, кота в жертву? У меня есть знакомый ветеринар, может организовать что-нибудь гуманное».

Василиса фыркнула в кофе и ответила, что котов в жертву не надо, а вот если он перестанет пугать людей в автобусах своим видом, будет достаточно.

Второе сообщение было от Марьванны.

«Приходил инспектор Пышкин. Волосы уже не розовые, а пепельный блондин. Говорит, надоело быть как все, решил сменить имидж. Принёс справку, что мы прошли проверку. Сказал, что у нас образцовый порядок. И кофе отличный. Ты как? Бабушка твоя звонила, сказала, что ты болеешь. Выздоравливай. И больше не чихай на посетителей. Особенно на пожарных инспекторов. Они нервные».

Третье сообщение было от Дэна Краснова. В личку в запрещённой соцсети.

«Слушай, извини за вчерашнее. Я погорячился. Видео я удалил, оператор сказал, что камера сломалась, помехи какие-то. Никто ничего не видел. Я тут подумал... может, сделаем коллаборацию? Ты — загадочная бариста с магическими способностями, я — честный обзорщик. Это ж хайп! Миллион просмотров! Ответь, а?»

Василиса подумала, заблокировала блогера и с чистой совестью удалила переписку.

В дверь позвонили. Она открыла — на пороге стояла бабушка Ядвига с коробкой пирожных из кондитерской «Север».

— Живая? — строго спросила она, оглядывая внучку.

— Живая, — подтвердила Василиса. — И даже почти здоровая.

— Волосы нормальные. Глаза не светятся. Пар из ушей не идёт. Хорошо. — Бабушка прошла на кухню, поставила коробку на стол и села. — Ну, рассказывай.

Василиса рассказала. Всё: про зонт, про инспектора, про блогера. Бабушка слушала, кивала, иногда хмыкала. Когда рассказ дошёл до момента с паром из ушей, она даже улыбнулась — что для Ядвиги Константиновны было равносильно бурной овации.

— Запомни, Васенька, — сказала она, когда Василиса закончила. — Магия — это не дар и не проклятие. Это ответственность. И иногда — отличный повод посмеяться над собой. Ты справилась. Молодец.

— Но книга...

— Книгу я заберу. В университетскую библиотеку, в отдел редких изданий. Буду выдавать только по специальному разрешению и после проветривания.

Василиса кивнула. Она была только рада избавиться от проклятого трактата.

— И ещё, — добавила бабушка, поднимаясь. — Шуршику передай: если он ещё раз назовёт меня «золотком», я его определю в общежитие истфака. Пусть там порядок наводит. Триста лет опыта — пригодятся.

Из коридора донёсся испуганный писк. Шуршик, который как раз проснулся и шёл на кухню за своей порцией утреннего ворчания, мгновенно ретировался обратно под коврик.

Бабушка ушла. Василиса осталась на кухне одна, с чашкой остывшего кофе и коробкой пирожных.

Она посмотрела в окно. Солнце всё ещё светило. Где-то вдалеке каркала ворона — нормальным, вороньим карком, без оперных арий. Жизнь возвращалась в привычное русло.

Из коридора осторожно выглянул Шуршик.

— Ушла? — шёпотом спросил он.

— Ушла.

— Пирожные принесла?

— Принесла.

— Тогда ладно. Жить можно.

Он забрался на табуретку, схватил эклер и впился в него зубами. Крем потёк по мохнатой мордочке, но Шуршика это не волновало. Он был счастлив.

Василиса смотрела на него и улыбалась. Потом вдруг чихнула — просто так, от пылинки, попавшей в нос.

Шуршик замер с эклером в лапах.

Ничего не произошло. Вообще ничего. Лампочка не взорвалась. Шерсть не позеленела. Пирожное не превратилось в букет.

— Ну вот, — выдохнула Василиса. — Кажется, всё.

— А жаль, — задумчиво протянул Шуршик, откусывая ещё кусок. — Мне бы розовый пошёл. Я бы стал первым в мире гламурным домовым. Представляешь? Шуршик, икона стиля.

Василиса запустила в него чайной ложкой. Шуршик увернулся, ложка пролетела мимо и приземлилась в раковину.

В квартире снова воцарился привычный, уютный хаос.

Иногда, — думала Василиса, доедая пирожное, — лучший способ найти себя — это случайно перекрасить пожарного инспектора в розовый цвет, напугать блогера паром из ушей и получить за это премию. Но больше никакого eBay. Только Ozon. Там хоть курьера можно проклясть, если что. Или в пункте выдачи поскандалить. Это всяко безопаснее, чем дышать пылью девятнадцатого века.

Она встала, потянулась и пошла собираться на работу. В «Уютном углу» её ждали Грета, Марьванна и новые посетители.

И кто знает — может, среди них окажется ещё один инспектор, которому срочно требуется смена имиджа.

Но это уже совсем другая история.

КОНЕЦ