Ведьмин удел

Существуют бездны в человеческом сознании, которых не коснется ни один скальпель, не измерит ни один прибор. Сон, память, подсознание — мы даем этим явлениям имена, пытаясь заключить непостижимое в хрупкие клетки научных терминов, но истинная их природа остается за гранью нашего понимания. Это кошмарные лабиринты, где прошлое — не константа, а хищник, выжидающий своего часа. Иначе как объяснить то, что произошло с Алексеем, простым водителем, чья душа заглянула за эту хрупкую завесу рациональности?

Алексей, или просто Лёха, был человеком земли. К своим почти пятидесяти годам он прошел огонь чеченской кампании, обзавелся семьей, недавно стал дедом. Его руки, пропахшие соляркой и машинным маслом, знали язык любого мотора. Он был скалой, человеком измеримых величин: давления в шинах, оборотов двигателя, литров выпитой водки. Почти два года он работал в лесозаготовительной бригаде, и сон его был крепок и глубок, как таежная ночь, прерываемый лишь редким пьяным похрапыванием.

Поэтому то, что случилось той душной августовской ночью, врезалось в память его товарищей зловещим, иррациональным клеймом. Они спали все вместе в тесной землянке, на сколоченных из досок шконках, подобно солдатам в прифронтовом блиндаже. Среди ночи Лёха начал метаться. Сперва это было едва заметное подрагивание, потом по телу прошла крупная дрожь. Он забормотал, но звуки были глухими и сдавленными, словно губы его были зашиты грубой нитью, а слова, рвущиеся из глотки, представляли собой нечеловеческий шепот, полный первобытного ужаса. Тело его покрылось холодной, липкой испариной.

Проснувшиеся соседи по нарам, встревоженные этим зрелищем, начали трясти его. И тогда он взорвался. С пронзительным, звериным воплем, в котором смешались ужас и удушье, Лёха очнулся. Его глаза, дикие и незрячие, были распахнуты так широко, что белки, казалось, вот-вот вытекут из орбит. Он рухнул со шконки на земляной пол, неуклюже вскочил на ноги и, шатаясь, бросился к выходу, хрипя: «Воздуха! Дышать... нечем... дайте воздуха!»

Вскоре вся бригада стояла под черным куполом ночного неба, усыпанного холодными, безразличными звездами. Лёха сидел на бревне, жадно затягиваясь одной сигаретой за другой. В пляшущем огоньке было видно, как трясутся его руки, обычно твердые, как сталь, и как в его округлившихся глазах застыл тот самый хтонический ужас, что вырвал его из сна.

— Что стряслось-то, Лёх? — нарушил тишину чей-то голос.

Он глубоко затянулся, задержав едкий дым в легких, словно пытаясь выжечь им нечто, поселившееся внутри, и с шумом выдохнул. Не говоря ни слова, он прикурил новую сигарету от догорающей старой.

Он глубоко затянулся, задержав едкий дым в легких, словно пытаясь выжечь им нечто, поселившееся внутри, и с шумом выдохнул. Не говоря ни слова, он прикурил новую сигарету от догорающей старой.

— Ведьма... приснилась, — его голос был хриплым и надтреснутым. — С хера ли, не пойму. В детстве, в деревне, где я рос, говорили, что ведьма у нас живет. Дом на отшибе, нелюдимая старуха. Мы, конечно, не верили. Советская власть, материализм, Гагарин в космос полетел... Какие к черту ведьмы? Но страх, что дремал в крови поколений, все равно просачивался сквозь бетон идеологии. Важно сказал он, махнув рукой с зажатой в пальцах сигаретой. А дети — они же как губка.

Он замолчал, глядя в темноту, словно видел там картины из прошлого.

— Я помню, из трубы ее дома порой вылетала странная птица. Темная, с бесшумным полетом. Такой в наших краях больше не было. Уже потом, повзрослев, я узнал, что это козодой. Только вот козодои отродясь у нас не водились. Мы, пацанами, на смелость друг друга проверяли: кто ближе к ее дому подойдет, кто в дверь постучит... Потом Союз рухнул, деревня наша умирать начала. Дет с бабкой остались, да еще несколько, кому ехать некуда. И она... эта ведьма.

Ее почти не стало видно. Ту ведьму. Жила она как призрак. Изредка лишь мелькала ее сгорбленная фигура на тропе, уходящей в глухой лес.

Чем жила, что ела — никто не знал. Своих забот хватало. Потом меня в армию забрали, в Чечню. Грозный штурмовал... После всего этого ада вернулся к бабке с дедом. Пил беспробудно. В то лето стояла жара, невыносимая. И вот под вечер небо начало хмуриться. Люди обрадовались — к дождю. Но не тут-то было. Прямо над домом ведьмы, что на холме стоял, начали сгущаться тучи. Сперва просто темное пятно, потом оно стало вращаться, превращаясь в богохульный водоворот гнойно-лилового цвета. Ночью начался ураган. Именно там, над ее домом. Тьма сгустилась до неестественной черноты, и в эту тьму били щупальца молний, необычного буро-лилового света. Били прямо в дом, словно пытались пробить невидимый купол, а в окнах избушки пульсировал тусклый, неземной свет.

Когда взошло солнце, все кончилось. И тут люди поняли, что старуху давно никто не видел. Проверить бы надо, да кто пойдет после такого? А тут я — солдат, войну прошел, демонов своих повидал. «Похуй, — говорю, — не верю я в эту хрень». Бабка мне тогда крестик на шею повесила, намоленный. «Одень, — говорит, — он защитит». Я отмахнулся, но крест взял.

Подошел к дому. Дверь заперта, будто вросла в косяк. Обошел, заглянул в мутные окна — ни черта не видно. Высадил одно плечом и залез внутрь. Сразу понял, почему ее ведьмой звали. Спертый, тошнотворный запах сушеных трав, гнили и чего-то еще, чего-то неописуемо древнего. В полумраке я разглядел, что все стены, косяки, даже потолок испещрены выскобленными символами — иероглифы и пентаграммы, геометрия которых причиняла боль глазам. В одной из комнат, на старой кровати, лежало тело. В каких-то лохмотьях. Выглядело оно... Помните сериал «Байки из склепа»? Ведущий там был, скелет говорящий. Вот и она выглядела так же — мумифицированный скелет, обтянутый пергаментной, истлевшей кожей, будто мертва она уже много месяцев. Голова запрокинута, рот приоткрыт в беззвучном крике. Вся видимая кожа, даже на лице, была покрыта паутиной нечестивых татуировок. На груди она сжимала книгу. Переплет был из грубой, темной кожи, и мне показалось, что на нем застыл барельеф кричащего человеческого лица.

Видно было, что мертвее некуда. Хотел по обычаю зеркало поднести ко рту, но во всем доме не нашел ни одного зеркала, ни единого осколка. В кармане у меня была зажигалка Zippo, отполированная до блеска. Я поднес к ее рту. Металл не запотел. Но ужас был в другом. В блестящей поверхности отражалась моя рука, потолок, но не было отражения ее лица. Пустота.

И в этот момент она открыла глаза.

В глубине пустых глазниц, там, где давно должны были истлеть глазные яблоки, тлели два красных уголька, полные нечеловеческой злобы. Ее челюсть дернулась, и из глотки полились гортанные, булькающие звуки, которые не принадлежали ни одному человеческому языку. «Йа! Йа! Ньярлатхотеп н'гха-гхаа! Шод-н'хур-гхаш фтагн! Черный Козел Лесов, прими жертву! Шуб-Ниггурат! Г'ха-н'яйх, г'ха-н'яйх!»

И она схватила меня за руку.

Хватка была стальной. Костлявые пальцы впились в мое запястье, и я почувствовал не просто силу, а ледяной холод самой смерти. Она продолжала выкрикивать свои богохульные заклинания, глядя на меня своими тлеющими углями. Я заорал от ужаса и боли, дернул руку со всей силы, что была. Раздался сухой треск, и ее рука... она просто оторвалась и осталась в моей. Мумия на кровати захрипела, голова ее затряслась, и изо рта вырвался клуб зеленоватого, фосфоресцирующего дыма. Этот дым, эта светящаяся субстанция, обрела некую форму и начала метаться по комнате, ударяясь о стены с глухим, тошнотворным звуком.

Тут я не выдержал. Оторвал с хрустом от себя вцепившуюся ее руку, костяшки сломанных пальцев по полу как бусины застучали. Заорал и прыгнул в то же окно, которое выбил. Я бежал, не разбирая дороги, порезался об осколки, но не чувствовал боли. Уже у бабки с дедом я увидел, что на моем запястье, там, где она меня схватила, проступил жуткий синяк в форме пятерни.

Я рассказал все мужикам. Думал, засмеют. Но они выслушали с каменными лицами. Собрались и пошли к ее дому. Разобрали часть прогнившей крыши прямо над той комнатой, где лежало тело. А ночью все повторилось. Воронка из туч, буро-лиловые молнии. И я, уже пьяный в стельку, клянусь, видел, как та зеленая дымка вырвалась через дыру в крыше и унеслась ввысь, где на мгновение одна из звезд вспыхнула изумрудным огнем. Потом молния ударила в дом, и он вспыхнул, как спичка. Сгорел дотла. Наутро мы пришли на пепелище. Там не было ничего. Ни остова печи, ни обугленных кроватей, ни металлических предметов. Ни-че-го. Словно дом стерли из реальности, оставив на земле лишь выжженный силуэт фундамента. Мужики смешали землю с солью и посыпали это место. Потом позвали батюшку, тот что-то попел... и на этом все кончилось.

— Крипово, — прошептал кто-то в темноте. — А кричал-то ты во сне отчего?

Лёха сделал последнюю, глубокую затяжку, бросив окурок в темноту.

— Да приснилось... будто я на своей фуре паркуюсь, задом сдаю. И тут — удар. Глухой такой. Выхожу посмотреть, а под колесами — она. Та самая ведьма. И она тянет ко мне свою костлявую руку, хватает за то же самое запястье и снова начинает шептать эти свои слова... И тот же самый страх, что и тогда, тридцать с лишним лет назад, снова навалился. С чего вдруг?

Все молчали, переваривая услышанное. Непроглядная тьма тайги давила на плечи.

— Лёх, — вдруг спросил молодой парень, — а когда это с тобой было-то? Месяц, число помнишь?

Лёха нахмурился, потирая виски.

— Так в конце августа... вроде как... двадцать девятого.

В повисшей тишине слова парня прозвучали, как удар колокола.

— Так это сегодняшняя дата, Лёха.

— Да уж... дела, — пробормотал Алексей, поднимаясь.

Мужики, поежившись, медленно разошлись по своим местам, стараясь не смотреть друг на друга. И никто из них не поднял головы к небу, чтобы заметить, как одна из далеких, холодных звезд на мгновение едва заметно сверкнула болезненным, изумрудным светом.