Ведьмин ворон

Егеря стояли на краю поселка, у старой, покосившейся трансформаторной будки, и наблюдали за чёрно-серым карнавалом. Дворовое вороньё — десятка полтора — устроили пир на костях. Кто-то выбросил потроха и шкуру от забитого кролика, и теперь пернатые разбойники с хриплым карканьем и глумливыми поклонами рвали красное мясо с костей. Дрались, воровали друг у друга куски, весело скакали по лужам.

— Глянь-ка, — хрипло сказал Асмаловский, кивая в сторону происходящего. — Лесная птица, а? Чисто городская шпана. К человеку тянутся. И кости подъест, и крысу словит, и с помойки пакет утащит.

Егор посмеялся. Вороны и правда не выглядели дикими. Они были здесь своими, частью пейзажа, наглыми, умными и вездесущими.

— И не безобразные, — добавил он. — В солнечный день так и отливают синевой и фиолетовым. Красивые, вроде. Только нрав…

— Нрав как у вора на базаре, — заключил Асмаловский. — Но среди этой шпаны… есть один особенный.

Старый егерь отвернулся от стаи и указал взглядом на конёк самой дальней, заброшенной бани, что стояла на отшибе, у самого леса. Глядя по направлению указанному Асмаловским, Егор увидел на самом гребне, неподвижно, как чёрный флюгер, сидел ещё один. Ворон. Он был крупнее. Намного крупнее. И сидел не так, как вели себя другие — не суетливо, не оглядываясь по сторонам. Ворон сидел, слегка втянув голову в мощные плечи, и смотрел. Не на пирующих дальних родственников — ворон, не на людей, а куда-то вдаль, за поселок, в сторону леса. Он был похож на тёмную печать на фоне бледного неба.

— Ведьмин ворон, — тихо произнёс Асмаловский, и в его голосе не было ни суеверия, ни шутки. Только констатация факта.

— Ведьмин? — переспросил Егор. — В смысле, у кого-то живёт?

— Нет. Никакой ведьмы тут нет. Это прозвище. Его так лет двадцать назад прозвали. За ум. И за осторожность.

Мужчины отошли в тень сарая, чтобы не спугнуть ворон (на приваду должны били прийти волки), и Асмаловский начал рассказ, не сводя глаз с чёрной фигуры на крыше.

— Он тут живёт, наверное, дольше, чем иные люди в посёлке. Не каждый день его увидишь. Не с шайкой он не шляется, не по помойкам шаркает. Он… наблюдает. Видел я его у дороги, когда машина лису задавила. Все вороны уже пир горой устроили, а этот сидел на сосне, ждал. Пока не разойдутся все, пока не стемнеет. Потом спустился, взял своё — что вороны не смогут — и был таков. Видел я, как он крысу ловил у амбара. Не ястреб конечно, но загонял, как хищник, в угол между брёвнами. Умно. Расчётливо.

Ворон на крыше, словно почувствовав, что о нём говорят, медленно повернул голову в их сторону. Его взгляд, казалось, прошёл сквозь расстояние и тень. Птица не каркнула, не вздрогнула. Но продолжала смотреть. Потом так же медленно вернул голову в прежнее положение, продолжая свой невидимый дозор.

— Почему «ведьмин»-то? — не унимался Егор.

— А потому что в старину, — Асмаловский подмигнул, — считали, что ведьмы в воронов превращаются. Чтобы подслушать, подсмотреть, незаметно быть. Или что служат ведьмам. Этот — весь из этой легенды. Никогда не подлетит близко. Не возьмёт подачку из рук. Не вступит в драку. Он всегда чуть в стороне. Всегда выше. Видит всё: кто в лес пошёл, кто с охоты вернулся, где барсук новую нору роет, где рысь мышкует. Он как живой часовой. Знает расписание поездов, когда мясокомбинат отходы вываливает, когда старуха семечки голубям сыпет. И пользуется этим знанием, когда никто не видит.

Асмаловкий покачал головой.

— Его многие видели, но мало кто замечал. Дети говорят — «большая чёрная птица на старой бане». Мужики, бывает, замечают краем глаза. А он… он продолжает следить. Часть места. Как тот клен кривой у колодца, или трещина в фундаменте клуба. По нему, кстати, погоду раньше определяли. Сидит на восточной стороне конька — к ветру. На западной — к тишине. К солнцу грудью повернётся — день ясный будет. У него и кольцо должно было быть. Ожидал еще, что он в парк к викингам сунется, с сорокой летать станет. Но не стал.

В это время стая ворон на земле, окончив пир, с громким гамом поднялась в воздух и улетела в сторону свалки. Один молодой волк понюхал кости, Егор тут же сфотографировал его. Волк убежал. А Ведьмин ворон на крыше даже не пошевелился. Он остался. Сторожить свой пост.

— И не боится он, что одиноким останется? — спросил Егор. — Ведь вороны стайные.

— Он не одинокий, — покачал головой Асмаловский. — У него стая — весь этот посёлок, лес вокруг и небо над головой. Он не в стае, он — над ней. Он сам себе закон. Правильный ворон. Не вор, не попрошайка. Охотник и наблюдатель. И, может, в этом есть своя правда. Может, и правда какая-то древняя душа в нём сидит, что не хочет суетиться, а хочет просто видеть, как время течёт. И пережить ещё одну зиму, ещё одну весну. Сидеть на своём коньке, пока баня совсем не развалится.

Мужчины постояли ещё немного, а потом пошли каждый по своим делам. Асмаловский к своему койоту, Егор — за лосями. Егор, уже уходя, обернулся. Чёрный силуэт на фоне неба всё так же сидел неподвижно, превращаясь в тень, в пятно, в часть пейзажа. Егор подумал, что Асмаловский был прав. Не простая птица. Это — хранитель. Немой свидетель. Ведьмин ворон, в котором нет никакой колдовской силы, кроме одной — силы быть собой. Быть тем, кто всегда на своём месте. И в этом было что-то глубоко успокаивающее и умное.