Век Пепла: Легенды начинаются не с тебя.

Север помнит. Помнит всё — и древние клятвы, и забытые имена, и кровь, пролитую на камнях гор. Ветер, свистящий меж скал, доносит шёпот веков, а снега хранят тайны глубже, чем любая гробница. Здесь, где небеса встречаются с землёй в вечном поединке стужи и камня, раскинулись земли, что знали величие и падение, войну и мир.

Горные хребты вздымались к небесам исполинскими клыками, рассекая облака и ловя на свои вершины первые лучи рассвета. Склоны их были изрезаны древними тропами — одни вели к заброшенным святилищам, другие терялись в пропастях, где эхо шагов могло звучать целую вечность. Сосны и ели цеплялись за каменистую почву корнями-когтями, их ветви гнулись под тяжестью снега, но не ломались — так же, как не ломались люди этих земель, закалённые морозом и лишениями.

Стоял девятый год восьмого столетия от Великого Разлома — так в летописях именовали катаклизм, расколовший древний мир и положивший начало нынешней эре. Месяц Волчьего Воя — первый месяц зимы — перевалил за середину, и холода крепчали с каждым днём. Впереди были ещё Ледяные Цепи и Мёртвое Безмолвие — два самых суровых месяца, когда даже опытные охотники старались не покидать жилищ без крайней нужды. Лишь после них придёт Первая Оттепель, принеся надежду на весну, хотя снега полностью сойдут только к месяцу Бурных Вод.

Зима здесь была не временем года, а образом жизни. Она приходила рано, в середине месяца Жёлтых Листьев, и уходила поздно, когда календарь уже показывал Птичий Зов. Снег ложился плотно, превращая мир в бескрайнее полотно белизны, где лишь изредка проступали тёмные пятна скал да чернели стволы деревьев. Метели налетали внезапно, превращая день в сумеречный кошмар, когда невозможно было разглядеть собственную ладонь на расстоянии вытянутой руки. Путники, застигнутые бураном вдали от жилья, редко доживали до утра — их находили весной, замёрзшими в тех позах, в каких застала их смерть.

Но люди Севера научились жить с этой суровостью. Они строили города-бункеры, чьи стены были высечены из самой горной породы, чьи башни вздымались над долинами дозорными, неусыпно следящими за горизонтом. Торвальд, величайший из городов, стоял на слиянии трёх рек — Серебряной, Чёрной и Ледяной. Его каменные стены были настолько массивными, что в толще их были устроены помещения для стражи и склады для оружия. Ворота Торвальда — трое, по числу рек — были окованы железом и украшены изображениями Грознира Молотодержца, бога войны и защиты.

Внутри крепостных стен теснились дома — каменные в богатых кварталах, где жили купцы и знать, деревянные с соломенными крышами у бедняков и ремесленников. Дым от очагов застилал небо сизой пеленой, смешиваясь с паром, что поднимался от кузниц и пекарен. В кузнях не умолкал звон молотов — там ковали не только подковы и гвозди, но и мечи, и топоры, и наконечники для копий. Кузнецы возносили молитвы Кузнару Огненному, прося даровать крепость металлу и верность клинку.

На рыночной площади, даже в самые лютые морозы, торговцы выкладывали свой товар. Меха и шкуры — от заячьих до медвежьих — громоздились целыми горами. Вяленое мясо оленей и лосей, солёная рыба из северных рек, копчёные окорока висели на крюках. Гончары предлагали глиняные горшки и миски. Ткачихи расхваливали шерстяные ткани и овечьи полсти. Здесь же торговали мёдом, воском для свечей, льняным маслом, сушёными травами и кореньями.

Глашатаи выкрикивали новости посреди площади, привлекая толпу зевак:

— Слушайте, люди добрые! На тракте к Калдару объявились разбойники! Караван суконщика Вольдемара был ограблен! Ярл обещает двадцать серебряников за голову атамана!

— Внимайте, народ честной! Жрецы храма Морганны объявляют трёхдневный пост! Просят богиню смягчить зимние стужи и даровать милость!

— Люди! В Вальгаре собирают ополчение! Ярл Эрлунд велел всем мужчинам от шестнадцати до сорока лет приготовить оружие!

Последняя новость вызывала особенно бурную реакцию. Толпа гудела, обсуждая, чтобы это могло значить. Неужели Эрлунд Праведный и впрямь решился нарушить пятидесятилетнее перемирие?

Жизнь в городе текла размеренно, подчиняясь ритму смены времён года и воле правителя. Ярл Конрад Железнорукий, владыка Торвальда, восседал в своём каменном дворце, что возвышался над городом подобно коронованной горе. Его власть была абсолютной в пределах городских стен и окрестных земель, но за пределами его владений начинались территории других ярлов, и там его слово значило не больше, чем слово любого странника.

Пятьдесят лет — половину столетия — длилось хрупкое равновесие между городами-государствами. Пятьдесят лет со времён Кровавой Жатвы, когда семь ярлов перебили друг друга на поле боя, оставив земли без правителей и погрузив Север в десятилетие хаоса. Тогда восстали новые владыки, и они поклялись перед алтарём Грознира, что не поднимут меча друг на друга. Клятва держалась. Но все знали: она держится лишь на страхе перед взаимным уничтожением и на памяти о том кошмаре.

К северу от Торвальда, за грядой Ледяных Клыков, лежал Вальгар — город суровый даже по меркам Севера. Его правитель, ярл Эрлунд Праведный, слыл фанатиком веры. Он почитал Велириса Судью, бога справедливости и возмездия, превыше всех остальных богов пантеона. В Вальгаре не терпели чужеземцев, а любое проявление вольнодумства каралось плетьми или клеймом. Жрецы Велириса проповедовали суровую мораль, требовали соблюдения постов и запрещали пляски и весёлые песни даже на праздниках.

Говорили, что Эрлунд овдовел в молодости — жена и двое детей умерли от лихорадки за одну неделю. С тех пор он стал мрачен и непреклонен, видя во всех жизненных радостях грех, а в страдании — путь к очищению. Его дружина была немногочисленна, но фанатично предана. Воины Эрлунда давали обет безбрачия и отказывались от личного имущества, посвящая себя служению ярлу как избраннику божьему.

На востоке раскинулся Калдар — вольный город торговцев и моряков, где власть принадлежала не одному правителю, а совету купеческих гильдий. Семь гильдмейстеров собирались раз в месяц в Круглом Зале и решали все важные вопросы голосованием. Здесь можно было купить всё — от заморских пряностей до запретных книг, от наёмного меча до благословения жреца. Калдар жил по своим законам, жестоким и циничным, но именно это делало его магнитом для всех, кто бежал от правосудия или искал лучшей доли.

Порт Калдара был жемчужиной города. Даже зимой, когда северные реки сковывал лёд, в гавани кипела жизнь. Корабли швартовались к деревянным причалам, их мачты качались на волнах. Портовые грузчики разгружали тюки и бочки, матросы чинили снасти, торговцы оценивали товар. Пахло рыбой, смолой, солёной водой и чем-то экзотическим — пряностями из южных земель, о которых северяне знали лишь по слухам.

В тавернах Калдара по вечерам было не протолкнуться. Моряки, купцы, наёмники, воры, шлюхи — все сословия и занятия смешивались здесь в шумной, пьяной каше. Лились пиво и медовуха, жарилось мясо, гремели песни на разных языках. За игорными столами проигрывались состояния. В тёмных углах шептались о контрабанде и убийствах. Калдар был городом возможностей — и городом, где жизнь человека стоила не дороже кружки дешёвого эля.

Между большими городами ютились деревни и хутора — россыпь человеческого жилья, разбросанная по долинам и предгорьям. Люди там жили просто: пахали каменистую землю, пасли коз и овец, охотились в лесах, ловили рыбу в холодных реках. Их дома были крепкими, но бедными — брёвна, мох для утепления, дёрн на крыше. Внутри — очаг, пара лавок, стол, сундук с нехитрым скарбом. Зимой люди и скот жили под одной крышей, грея друг друга.

Зимой они сидели у очагов, рассказывая детям старые сказки. О великанах, что спят в горах, и их храп вызывает лавины. О ледяных духах, что заманивают путников в метель и морозят их души. О Владычице Вьюг Морганне, богине зимы и смерти, что ходит по земле в самые долгие ночи, собирая души умерших. О драконах, которых никто не видел уже сотни лет, но которые, по преданиям, дремлют в глубочайших пещерах. О героях старины, что совершали невозможные подвиги и становились легендами.

Весной они радовались первым проталинам, как величайшему дару богов. Возносили благодарственные молитвы Солвейре Светлоокой, богине солнца и пробуждения, приносили ей в дар первые весенние цветы. Летом трудились не покладая рук — пахали, сеяли, косили сено, заготавливали дрова на зиму. Осенью собирали урожай, резали скот на мясо, солили, коптили, сушили — готовили запасы на долгие холода.

Их жизни были коротки и тяжелы. Женщина считалась старухой в сорок лет, мужчина — в сорок пять. Многие не доживали и до этого возраста: болезни, несчастные случаи, нападения зверей, голодные зимы выкашивали людей безжалостно. Но в этой простоте была своя честность, своя правда. Они знали цену хлебу, теплу, крыше над головой. Они ценили соседей, потому что в беде мог выручить только ближний. Они чтили богов, потому что понимали: мир суров, и без божьей милости не выжить.

Дороги, связывавшие города и деревни, были опасны. Разбойничьи банды промышляли в лесах и ущельях, нападая на караваны и одиноких путников. Среди этих банд самой печально известной была "Кровавые Руки" — шайка головорезов под предводительством некоего Скарла Безжалостного. О нём рассказывали страшные истории: будто он лично зарезал двадцать человек, будто он не чувствует боли, будто он заключил договор с тёмными силами и не может умереть от обычного оружия.

Молва утверждала, что Скарл не просто разбойник. Говорили, что за ним стоит кто-то из ярлов, использующий бандитов для своих целей — грабежа караванов конкурентов, устранения неугодных, запугивания строптивых деревень. Стража городов периодически устраивала облавы, но "Кровавые Руки" словно растворялись в горах, чтобы появиться вновь там, где их меньше всего ждали. Иные шептались, что у них есть укрытие в древних руинах, где их не найдёт ни одна погоня.

Но не только люди представляли угрозу на дорогах. Волки сбивались в огромные стаи — по тридцать, а то и по пятьдесят голов. Голодные и злые, они осмеливались нападать даже на вооружённых воинов. Их вой по ночам леденил кровь в жилах. Охотники почитали Фенгара Серого, бога-волка, покровителя охотников и хищников, прося у него удачи в промысле и защиты от клыков.

Медведи-шатуны, разбуженные среди зимы, были безумны от голода и ярости. Такой зверь мог разворотить дверь в дом или растерзать лошадь одним ударом лапы. Встретить шатуна в лесу означало почти верную смерть. Лишь самые опытные охотники осмеливались выходить на них, и даже те не всегда возвращались.

А в самых глухих местах, куда редко ступала нога человека, водилась нечисть — так, по крайней мере, утверждали охотники и травники, возвращавшиеся из дальних краёв. Рассказывали о тенях, что двигались против ветра, о воющих голосах, что не принадлежали ни зверям, ни птицам, о следах, которые появлялись на снегу непонятно откуда и обрывались на полпути. Жрецы объясняли это проделками духов или демонов, недобитых в древние времена. Простой люд крестился и обходил такие места стороной.

Среди этого мира камня и снега возвышались руины. Их было множество — в горах и долинах, скрытые лесами или выставленные напоказ на голых утёсах. Башни из чёрного камня, чья кладка была столь совершенна, что между блоками не проходило лезвие ножа. Своды и арки, поросшие мхом и увитые плющом. Залы, где царила вечная тьма и эхо шагов звучало слишком долго, слишком странно.

Местные жители обходили эти места стороной, крестились и шептали молитвы, проходя мимо. Жрецы запрещали в них входить под страхом проклятия. Говорили, что руины были построены теми, кто жил здесь до Великого Разлома — древним народом, чьё имя забыто, чья судьба неведома. Одни считали, что они ушли в иные земли. Другие верили, что они погибли в катастрофе, разрушившей их мир. Третьи полагали, что они превратились в духов и до сих пор обитают в развалинах своих городов.

Но находились смельчаки — или безумцы, — что дерзали проникать в древние залы, влекомые жадностью или любопытством. Иногда они возвращались с находками: странными предметами, которые не поддавались объяснению — гладкими пластинами из металла, что не ржавел, камнями непонятного назначения, табличками с письменами, которых никто не мог прочесть. Такие вещи становились предметами торговли — их покупали богачи-коллекционеры, жрецы для храмовых сокровищниц, иногда маги и чернокнижники.

Чаще искатели сокровищ не возвращались вовсе, и тогда их родичи месяцами ждали, пока не смирялись с утратой, справляя поминки и вознося молитвы Велирису, прося судью мёртвых быть милостивым к душе пропавшего.

А иногда они возвращались... изменившимися. С безумным блеском в глазах, с бессвязным бормотанием, с жаром, от которого не помогали никакие травы. Таких сторонились, считая проклятыми. Жрецы пытались изгнать из них бесов святой водой и молитвами, но редко это помогало. Большинство таких несчастных заканчивали жизнь верёвкой на собственной балке или замерзали в снегу, не выдержав тяжести того, что видели — или того, что думали, что видели.

В Торвальде существовал Орден Хранителей Письмен — братство монахов, что посвятили себя сбору и сохранению древних текстов. Их монастырь стоял на высоком холме за городскими стенами, окружённый каменной оградой. Внутри, в залах библиотеки, на полках громоздились свитки и книги — некоторым из них было много сотен лет.