Велесовы Круги. Книга 1

Велесовы Круги

Книга 1. Тень над Вольногорском

Глава 1. Морок у порога

Ветер с озера Ильмень приносил не свежесть, а запах гниющих водорослей и тоски. Он обвивал частокол Вольногорска, шуршал в сухих листьях на крышах теремов, забирался в узкие щели между срубами и шептал на ухо спящим горожанам тревожные, бессвязные сказки. Эти сказки к утру забывались, оставляя после себя лишь тягостный осадок, с которым мужчины шли на торг, а женщины - за водой на реку. Город, обычно шумный и уверенный в своем богатстве, в эти осенние дни словно съежился, притих, будучи диким зверем, почуявшим в лесу незнакомый, опасный след.

Купава стояла у резного оконца своей светлицы на втором ярусе княжеских хором и вслушивалась в этот шепот. Ее пальцы, тонкие и белые, не по-девичьи сильные, сжимали подоконник так, что костяшки побелели. Она не просто слышала ветер. Она слышала его слова. Вернее, не слова, а чувства, что он нес. Страх. Растерянность. Гнев. Они висели над Вольногорском, как стылый туман, мешая дышать.

Три недели. Уже три недели, как пропал первый - рыбак Семун, не вернувшийся с ночного лова. Сперва списали на волка или медведя, благо, леса вокруг были дикие, полные всякого. Потом пропала девочка, дочь кожевника, сбежавшая, как подумали, от побоев отца. Но ее нашли. Вернее, нашли ее платок, весь изодранный в клочья, на краю болота за городским выгоном. И на том клочке затоптанной земли не было ни следов зверя, ни следов человека. Будто ее стерли с лица земли.

А затем пропал дружинник. Опытный воин, прошедший не одну стычку с ливонскими рыцарями. Исчез, не выйдя с ночного дозора. Без звука, без крика. Исчез, как свеча, задутая на сквозняке.

Купава вздохнула, и ее дыхание затуманило холодное стекло. Она отступила назад, в глубину горницы, где потрескивали в печи березовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени. Она была не просто княжной, дочерью владетеля Вольногорска Глеба Всеславича. Она была Хранительницей. Последней в роду. Этого не знал даже ее отец, поглощенный делами торговыми и распрями с новгородскими боярами. Знание перешло к ней от матери, умершей пять лет назад, - знание о Договоре. Договоре, который ее прапрабабка, могущественная ведунья, заключила с самими духами этой земли - с домовыми, с банниками, с лешими озерными и речными. Договор о защите, о порядке, о свете. Магия Купавы была не в заклинаниях, выкрикиваемых в буйном исступлении, а в тихой, внутренней силе, в умении ладить, договариваться, поддерживать равновесие. Силе, что жила в ней, как ровное пламя свечи.

Но сейчас пламя клонилось и металоcь. Договор рвался.

Она подошла к большому сундуку, обитому железом, и, достав из-за пазухи маленький ключ-«жабреек», отперла его. Под слоями дорогих тканей и мехов лежала одна-единственная вещь - небольшая, вырезанная из березового капа кукла, так называемая «стрижка». Лица у нее не было, лишь намек на черты, но от нее веяло таким покоем и древней силой, что у Купавы навернулись слезы. Тотем-хранитель. Рука матери.

Она прикоснулась к кукле, и сквозь подушечки пальцев потекла едва уловимая вибрация - слабый, но еще живой пульс Договора.

- Что же происходит? - прошептала она. - Кто нарушил границы?

Ответа не было. Лишь ветер за окном выл чуть громче, и в его вое ей почудился знакомый, горький привкус - привкус лжи, пожирающей саму себя. Морок. Помрачение. Оно пришло в город. И оно было голодным.

В это же самое время у Медвежьих ворот, через которые в город стекался всякий пришлый люд, стояла очередь. Возы с зерном, тюки с пушниной, бродячие ремесленники - все ждали, пока стражники, хмурые и невыспавшиеся, проведут досмотр. В хвосте этой очереди, прислонившись к стволу старой ветелой сосны, стоял человек в потертом тулупе из волчьих шкур, с капюшоном, натянутым на лицо.

Его звали Радослав. И ему было глубоко плевать на суету этого богатого города.

Он смотрел не на ворота, а на землю у своих ног. На муравья, тащившего былинку. Он не просто смотрел - он слушал. Сквозь гомон голосов, ржание коней и скрип телег он слышал тихий, настойчивый шепот земли.

«Уходи, - говорила земля. Здесь нечисто. Здесь пустота, которая хочет стать полной. Уходи, пока не стало поздно.»

Радослав усмехнулся, уголок его рта под капюшоном дернулся. Куда ему идти? Из родного поморского Высокого Берега его изгнали за «неправедные» дела. За то, что он не ходил к местному волхву-старожилу с подношениями, а черпал знание напрямую из Нави, из мира мертвых и духов, из темных, холодных струй, что текли под тонкой пленкой Яви. Они называли его «окаянным», «нечистым». А он просто видел и слышал больше них.

Он пришел в Вольногорск потому, что слышал шепот уже две недели. Шепот не земли, а чего-то иного. Что-то большое и старое просыпалось где-то здесь, на юге. И это «что-то» пахло для него не страхом, а… возможностью. Вызовом.

Стражник, грубый детина с пламенем красной бороды, толкнул его копьем в плечо.

- Эй, волкодлак! Проснись! Иди, коли не боишься. У нас тут своя нечисть завелась, может, вы с ней разберетесь.

Радослав медленно поднял голову. Из-под капюшона на стражника глянули глаза цвета старого льда, бездонные и спокойные.

- Всякая нечисть боится одного, друже, - тихо, но так, что слова прозвучали ясно сквозь весь гам, сказал Радослав. - Правды. А ее-то здесь, вижу, и нету.

Он толкнулся от сосны и неспешной, волчьей походкой двинулся в распахнутые ворота, в пасть большого города. Он не знал, что ищет. Но он знал, что город болен. И болезнь эта была ему интересна.

А по другую сторону города, в дешевой кабацкой «У Дремлющего Медведя», у огня сидел Святогор. Он не пил вино, лишь медленно перетирал куском грубой ткани лезвие своего боевого топора. Топор был не простой. Рукоять из черного дуба, выдержанного в молнии. На обухе - вырезанная вязью руна Перуна. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, отражало не лицо хозяина, а прыгающие языки пламени в очаге, и казалось, что внутри стали горит свой, неземной огонь.

Святогор был огромен. Плечи не влазили в дверной проем, руки, покрытые шрамами и ритуальными татуировками, были толщиной с добрую ветку. Но тяжесть его была не только физической. На него была наброшена невидимая мантия скорби, и он нес ее, как каменный гроб.

Он пришел в Вольногорск по следу. След вел сюда, на север, из разоренной ливонцами пограничной заставы, где он нашел своего брата по оружию, дружинника Добрыню. Вернее, нашел то, что от него осталось. Тело было цело, но… пусто. Будто из него вынули все - душу, память, волю. На лице застыла маска безмятежного, идиотского спокойствия. И запах. Запах старой пыли, пустых чердаков и забвения.

Святогор молился Перуну-Громовержцу, просил силы, просил ясности. Но в ответ слышал лишь гул в своих ушах и чувствовал ледяную пустоту в груди. Вера, которая когда-то горела в нем ярким пламенем, теперь тлела, как уголь, присыпанный пеплом. Он был Воином Света, который разучился видеть свет.

Хозяин кабака, тощий, юркий человечек по прозвищу Косой, подобострастно подошел к его столу.

- Чего изволите, батюшка? Медку свежего? Мясца?

- Молчания, - отрезал Святогор, не поднимая глаз на топор.

- Так точно, молчания, - закивал Косой. - Только… слышал я, батюшка, вы по нечистой силе ходите. У нас тут… дела творятся.

Святогор наконец поднял взгляд. Его глаза, серые, как зимнее небо перед бурей, впились в кабатчика.

- Говори.

- Дружинник один пропал. Силач, буеный. Будто сквозь землю провалился. А на болотах… - Косой оглянулся и понизил голос до шепота, - …говорят, огни блудныевые стали являться. И не просто огни… а будто тени в них шевелятся. Высокие, худые. Не люди.

Святогор медленно кивнул. Тень на его сердце сгустилась. Он нашел не просто упыря или вурдалака. Он нашел нечто большее. Нечто, что не оставляет следов. Нечто, что пожирает не плоть, а нечто куда более ценное.

Он встал, заплатил медной монетой, грохот которой прозвучал как удар набата в внезапно наступившей тишине кабака.

- Где болото? - его голос был ровным и тяжелым, как плита.

- За выгоном, к западу, - прошептал Косой. - Только смотрите, батюшка… туда щас никто не ходит. Даже днем.

Святогор вышел на улицу, навстречу сгущающимся сумеркам и навязчивому шепоту ветра. Он не знал, что встретит там, на болоте. Но он знал одно: его долг - встретиться с этим лицом к лицу. Или умереть, пытаясь. Другого пути у него не оставалось.

Три дороги, три судьбы начали свое медленное, неумолимое движение навстречу друг другу в сердце города, окутанного мороком. И где-то в глубине, в холодной пустоте между мирами, нечто древнее и бесформенное впервые за долгие века приоткрыло свой безглазый лик и улыбнулось.

Вечер спустился на Вольногорск, густой и липкий, как смола. Фонари на стенах зажигались нехотя, их дрожащий свет боролся с наступающей тьмой, но побеждал лишь на пядь вокруг себя, отчего тени за частоколом казались еще гуще и живее. В княжеских хоромах собрался совет. Воздух в гриднице был тяжелым, пропитанным запахом медового взвара, воска и человеческого страха.

Князь Глеб Всеславич, мужчина еще крепкий, но с проседью в бороде и глубокими складками у рта, сидел в резном кресле на возвышении. Его пальцы барабанили по дубовой рукояти ножа, заткнутого за пояс. Вокруг дубового стола, заставленного братинами, сидели его ближние бояре - Савва Лукич, степенный и хитрый, отвечавший за торговлю с немецкими гостями; Мирослав, воевода, лицо которого было испещрено шрамами, а взгляд - прям и суров; и старый волхв Светозар, чьи белые, как лунь, волосы и длинная борода не могли скрыть странной пустоты в его когда-то пронзительных глазах.

Купава стояла в тени, за резной перегородкой, отделявшей женскую половину. Она была незримой участницей совета, ухо и глаза своего рода в мире мужских решений.

- Нельзя более терпеть! - гремел Мирослав, ударяя кулаком по столу. - Город ропщет. Дружина нервничает. Мы ищем какого-то призрака, а люди гибнут. Надо прочесать леса и болота! Выставить заставы! Если это проделки ливонских лазутчиков или каких-то разбойников-язычников, мы найдем и воздадим!

- И начнем войну с тенью? - спокойно, но с сталью в голосе возразил Савва Лукич. - Торговые караваны уже боятся идти к нам. Если мы начнем шум, перекрывать дороги, немецкие гости уйдут в Новгород. Убытки будут катастрофическими. Может, это и впрямь волки? Или… - он многозначительно посмотрел на Светозара, - …дело не человеческое. Тогда тем более не стоит поднимать панику.

Все взгляды устремились на старого волхва. Светозар медленно поднял голову. Его голос был сухим шелестом опавших листьев.

- Духи земли встревожены, - произнес он. - Ветер несет дурные вести. Вода в колодцах мутнеет. Но… я не чувствую злого умысла со стороны Нави. Это что-то иное. Чуждое. Как сквозняк из щели, которой не должно быть.

Купава сжала кулаки. Он лжет. Или… он действительно не чувствует? Но как? Сила Светозара всегда была истинной, пусть и ограниченной старыми, окостеневшими ритуалами. Она сама чувствовала это «чуждое» каждой клеткой своего тела. Оно было похоже на холодную, скользкую плесень, которая медленно прорастает в щели между мирами.

- Значит, снова ничего? - с горькой усмешкой произнес князь Глеб. - Духи встревожены, ветер шепчет… А люди пропадают. Я требую действий, а не гаданий на бобовой гуще! Мирослав, удвой ночные патрули. Савва, пусть твои люди на торгу слушают и смотрят. За любую информацию - награда. А ты, отец Светозар, - князь устремил на волхва тяжелый взгляд, - соверши требу. Большую. Ублажи кого надо, задобри кого надо. Я не пожалею ни злата, ни скота. Мне нужен покой в моем городе!

Светозар склонил голову в формальном согласии, но Купава заметила, как дрогнули его пальцы, сжимающие посох. Он боится. Не того, что не поможет, а того, что его сила окажется недостаточной. И этот страх был страшнее любой открытой угрозы.

Когда совет разошелся, Купава вышла из своей засады. Отец сидел, опустив голову на руки.

- Отец, - тихо сказала она.
Он вздрогнул и поднял на нее усталые глаза.
- Доченька… Тебе не следовало слушать.
- Мне следовало. Я княжна. И я… вижу и слышу больше, чем ты думаешь.
Она подошла к нему и положила руку на его плечо. Через тонкую ткань рубахи она ощутила напряжение его мышц.

- Светозар что-то скрывает, - сказал князь, понизив голос. - Или не договаривает. Я чувствую. Как будто он говорит заученные слова из давно прочитанного свитка.
- Может, он и правда не знает, - осторожно сказала Купава, не желая открывать свою тайну. - Может, это нечто, с чем он раньше не сталкивался.
- Со всем сталкивались наши предки! - с внезапной горячностью воскликнул Глеб. - И находили ответы. А мы… мы стали мягче. Слишком зависимы от золота и чужих мнений.

Он встал и подошел к окну, глядя на темнеющий город.
- Будь осторожна, Купава. Не выходи из хором без охраны. То, что творится… это не дело для женщины.
Она не стала спорить. Она лишь кивнула, зная, что ее дорога лежит не в покои, а туда, куда не ступала нога дружинника и не долетал взгляд боярский. Ее дорога лежала в тишину, где говорили духи-хранители их рода.

Радослав бродил по улицам Вольногорска, и город раскрывался перед ним как гнилой плод. Внешняя твердая кожура - богатые терема, крепкие стены, бойкие торги. И внутренняя, изъеденная червями мякоть - грязные переулки, вонь из выгребных ям, шепотки в кабаках и заговорщицкие взгляды.

Он пришел на торговую площадь, где еще догорали рыночные дни. Здесь, на камнях, мостовой, впитавших тысячи голосов и ног, история была написана яснее. Он присел на корточки у колодца, положил ладонь на холодный, отполированный временем камень у его основания.

И погрузился в слушание.

Шум. Гам. Осколки воспоминаний. Торги, споры, смех, плач. И сквозь этот гулкий хаос пробивалась та же нота, что он слышал за воротами. Но здесь она была многоголосее. Это был не единый шепот, а хор из сотен крошечных, испуганных голосков. Духи города - домовые, обретавшиеся в срубах, дворовые, ютившиеся у ворот, банники - все они были в панике.

«Оно пришло, - лепетал камень под его рукой. - Пришло и не уходит.»
«Оно не имеет формы, - шептала вода в колодце. - Оно носит маски.»
«Оно заставляет забывать, - доносилось из щелей между бревнами соседней бани. - Забывать имена, забывать лица, забывать страх… а потом и себя.»

Радослав медленно открыл глаза. Его собственный страх был давно прирученным зверем, сидевшим на цепи в глубине души. Сейчас он чувствовал лишь холодное, острое любопытство. Эта сущность, этот «Морок», как он уже мысленно ее назвал, была искусным ремесленником. Она не ломала, не убивала в привычном смысле. Она… стирала. Как художник, который стирает угольный набросок с пергамента, чтобы начать новый рисунок.

Он поднялся и пошел по направлению к западу города, к тому самому выгону и болотам, о которых говорил кабатчик. Его внутренний компас, стрелка которого была сделана из кости Нави, неумолимо поворачивался в ту сторону. Там была дыра. Прореха в ткани мира. И он должен был на нее посмотреть.

По пути он заметил дружинников - троих, с факелами и в доспехах. Они шли по дворам, что-то выспрашивая у перепуганных горожан. Их движения были резкими, глаза бегали. Они искали врага из плоти и крови. Радослав усмехнулся. Они искали нож, в то время как сам воздух становился ядовитым.

Один из дружинников, молодой парень с испуганными глазами, случайно встретился с ним взглядом. Радослав не отвел своего ледяного, спокойного взора. Парень замер на мгновение, потом с силой плюнул через левое плечо и поспешил догнать своих.

«Боишься, дитятко? - мысленно обратился к нему Радослав. - Правильно делаешь. Ты чувствуешь краем сознания. Инстинкт твой не врет. Только обереги и плевки тут не помогут.»

Он вышел за частокол через боковые ворота, охраняемые всего одним сонным стражником. Тот даже не окликнул его. Ночь приняла его в свои объятия. Воздух за городом был чище, но оттого шепот земли и деревьев звучал еще тревожнее. Они кричали беззвучными голосами, предупреждая об опасности. Но Радослав уже был предупрежден. Он шел на зов пустоты.

Святогор стоял на краю болота. То, что он увидел, было хуже любого кошмара.

Блудящие огни. Он видел их и раньше. Обычно это были просто шаловливые духи, ведущие путников в трясину. Но эти… эти были другими. Они не плясали, не манили. Они висели в воздухе неподвижно, холодные и зловещие, как гнилые фонари. Их свет был не желтым или оранжевым, а болезненно зеленовато-белым, цветом бледности мертвеца или ядовитого гриба. И в этом свете, как и говорил кабатчик, шевелились тени.

Они не отбрасывались ничем. Они существовали сами по себе. Длинные, неестественно худые, с вытянутыми, лишенными черт лицами, они медленно плавали внутри сфер света, словно аквариумные рыбы в мутной воде. Иногда одна из теней поворачивалась в его сторону, и Святогор чувствовал, как ледяная игла вонзается ему в мозг, вышибая из памяти обрывок мысли - имя коня, вкус утреннего хлеба, лицо матери.

Он с силой тряхнул головой, сжимая рукоять топора. Сила Перуна, дремлющая в стали, ответила ему глухим, едва слышным гудением, словно отдаленный удар грома. Это помогло. Муть в сознании рассеялась.

Он сделал шаг вперед. Хруст ветки под его сапогом прозвучал невероятно громко. Блудящие огни не дрогнули. Тени продолжали свой безмолвный, ужасающий танец.

Он шел вдоль кромки трясины, всматриваясь в чахлые сосны и кочки, покрытые бледным мхом. Его глаза, привыкшие к темноте, искали что-то реальное, материальное - след, клочок одежды, ободранную вещь. И он нашел.

Недалеко от того места, где, по словам Косого, нашли платок девочки, торчал из трясины полу засохший, кривой ольховый куст. На одной из его нижних веток висел клочок ткани. Не простой. Это была толстая, качественная шерсть, окрашенная в дорогой пурпурный цвет. Цвет, который могли носить только богатые горожане или дружинники.

Святогор подошел ближе, игнорируя леденящий холод, исходивший от ближайшего блудящего огня. Он наклонился и сорвал клочок. Ткань была чистой, без грязи и крови. Будто ее аккуратно отрезали и повесили. Предупреждение? Или насмешка?

И тогда он почувствовал это. Не шепот, не видение. А полное, абсолютное отсутствие чего-либо. Прямо за кустом, в пятне мертвого, примятого мха, не было ничего. Ни звука. Ни запаха. Ни энергии жизни или смерти. Это была зона абсолютной тишины, акустическая и метафизическая черная дыра. Даже его собственная вера, его связь с Перуном, казалось, обрывалась, достигая этой границы.

Святогор выпрямился во весь свой исполинский рост. Его лицо, обычно неподвижное, исказила гримаса не боли, а глубочайшего, первобытного отвращения. Он смотрел на это «ничто», и впервые за долгие годы ему захотелось не сражаться, а бежать. Бежать без оглядки от этой белой, беззвучной пустоты, пожирающей самую память о мире.

Но он не сдвинулся с места. Он был Воином Света. И даже если Свет в его груди был лишь тлеющим угольком, его долг был стоять здесь. На краю. Между миром людей и бездной забвения.

Он не знал, что в сотне шагов от него, в тени чахлой сосны, за его спиной, стоял другой человек в потертом волчьем тулупе и с холодным любопытством в гладах наблюдал за ним. И за тем «ничто», с которым он столкнулся.

Три дороги начали сходиться.

Тишина в княжеских хоромах после совета была обманчивой, как затишье перед грозой. Купава дождалась, когда отец, выпив кубок крепкого меда, удалится в свои покои, а слуги разойдутся по своим углам. Лишь тогда она позволила себе то, на что не решилась бы при чужих глазах. Она сняла с шеи тонкую серебряную цепь с небольшим, похожим на речной голыш, камнем, испещренным прожилками, похожими на застывшие молнии. Камень-громовик. Наследственная реликвия, ключ к диалогу с теми, кого она называла «Немые Сторожа».

Она прошла в самую глубь терема, в небольшую, лишенную окон горницу, которая служила ей и молельней, и лабораторией. Здесь не было икон, только старый, темный от времени деревянный ковчег с резными изображениями берегинь и стихий. Воздух пах сушеными травами, воском и пылью.

Купава зажгла тонкую восковую свечу, поставила ее в центр начерченного на полу мелом круга, и села напротив, скрестив ноги. Камень-громовик она зажала в левой ладони, прижав к груди. Правой рукой коснулась земли - деревянного пола, который был лишь тонкой перегородкой между ней и живой почвой.

- Слушаю, - выдохнула она, закрывая глаза.

Она не произносила заклинаний. Ее магия была тише. Это было растворение, распахнутость навстречу миру. Сперва пришли привычные ощущения: сонное бормотание домового, устроившегося за печью; легкое, как шелк, прикосновение духов-прядильщиц, оберегающих нити судьбы рода; далекий, как отголосок, гул подземных вод под городом.

Но затем, как сквозь строй этих знакомых голосов, прорвалось иное. Словно кто-то провел по струнам невидимой арфы грязным ножом. Диссонанс. Боль.

Она увидела - не глазами, а внутренним зрением - образы, посылаемые хранителями границ. Тот самый выгон. Болото. И над ним - не физический туман, а нечто вязкое, серое, похожее на паутину из пепла. Оно опутывало деревья, застилало воду, и сквозь него едва пробивались те самые болезненно зеленоватые огни. Она почувствовала, как эта паутина пытается дотянуться и до города, тонкими, невидимыми щупальцами вползая в сны горожан, сочась в щели между бревнами, подтачивая уверенность стражников у ворот.

И самый сильный, самый тревожный образ пришел от духа старой ивы, что росла на краю трясины. Образ двух мужчин. Один - огромный, словно вытесанный из гранита, с топором, в котором пульсировала сдерживаемая ярость грома. Другой - гибкий, осторожный, одетый в шкуры, с лицом, скрытым тенью, от которого веяло холодом далеких звезд и глухой мощью подземелья.

Они были там. Сейчас. На пороге этой язвы.

Купава резко открыла глаза, почти задыхаясь. Свеча перед ней погасла, будто ее захлестнула невидимая волна. Сердце колотилось как птица в клетке. Двое чужаков. Воин и… кем был второй? Он не был ни дружинником, ни горожанином. Его аура была чужеродной, дикой, но в ней не было той липкой, пожирающей пустоты, что исходила от болота. Скорее… голодным, пронзительным любопытством.

Она не могла оставаться в стороне. Совет бояр искал не там. Светозар был слеп. Ее долг, долг Хранительницы, был вмешаться. Пусть тайно. Пусть одной.

Подойдя к сундуку, она достала из него не роскошные княжеские одеяния, а простую, темную, поношенную одежду горожанки, которую она припрятала для редких вылазок в город. Она быстро переоделась, спрятав волосы под простым платком. В складках платья лежал небольшой, но острый нож, а в кармане - горсть сушеных ягод белладонны, могущих в нужной пропорции ослепить, оглушить или, при ином употреблении, открыть внутреннее зрение. Она взяла и маленький мешочек с солью и железными опилками - древней защитой от низших духов.

Ей предстояло пройти через спящий город, мимо стражников, к тому месту, где сходились нити надвигающейся бури. Страх сдавил горло, но был и другой импульс - жгучее, почти дерзкое желание узнать, что это за сила, которая посмела нарушить ее Договор.

Радослав, невидимый в глубокой тени сосны, наблюдал за исполином у кромки болота. Он видел, как тот замер, увидев «ничто». Видел, как напряглись его плечи, как пальцы с такой силой сжали рукоять топора, что, казалось, дуб вот-вот треснет.

«Силач, - безо всякого почтения подумал Радослав. - Заклинатель грома. Видно за версту.»

Он чувствовал исходящую от воина мощь. Она была горячей, яростной, упорядоченной. Как молот, которым забивают колья в землю. Прямолинейной. И против этой прямолинейности здесь, на краю трясины, стояла не стена, а дыра. Пустота, которая не отражала удар, а поглощала его, гасила саму мысль о сопротивлении.

Это было прекрасно. Уродливо и прекрасно, как узоры инея на стекле, предвещающие лютый холод.

Радослав перевел взгляд на саму аномалию. Его собственное восприятие было иным. Он не видел «ничего». Он видел саму ткань Яви, искаженную, будучи прожженной раскаленным железом. Края «ожога» были рваными, из них сочилась наружу энергия распада, та самая, что питала блудящие огни и их безликих теней-пленников. Он слышал тихий, высокочастотный визг, который издавала реальность, пытаясь затянуть эту рану, и не могущая этого сделать.

Он понимал теперь, что пропавшие люди не были убиты. Они были… ассимилированы. Их сущности, их памяти, их «я» были вырваны из потока бытия и присоединены к этой растущей пустоте. Они становились частью этого «Морока». Вечными пленниками в царстве забвения.

Его аналитические мысли были прерваны новым ощущением. Чистым, ясным, как колокольный звон. Приближающейся силой, которая была ни похожа на грубую мощь воина, ни на его собственную, темную и гибкую. Эта сила была… серебристой. Тонкой, как паутина, но невероятно прочной. Она была силой границ, договоров, защиты.

Радослав медленно повернул голову и сквозь чахлые стволы деревьев увидел ее. Девушку в темном платье, пробирающуюся через заросли к выгону. Она шла не как охотник и не как жертва, а как владелица этих земель, проверяющая свои владения. И от нее исходил тот самый серебристый свет, невидимый для обычного глаза, но яркий, как маяк, для такого, как он.

Интересно. Очень интересно. В игру вступил третий игрок. И он, похоже, был связан с самим городом.

Святогор боролся. Он пытался вспомнить молитву Перуну, ту, что всегда дарила ему ясность ума и жар в груди. Но слова расползались, как ртуть, едва он их мысленно произносил. «…Дарующий силу… разящий…» А сила чего? И кого разящий? Он видел перед собой лицо своего павшего брата, Добрыни, с тем же пустым, спокойным выражением. И чувствовал, как гнев, его верный спутник, превращается в беспомощную, леденящую душу тоску.

Он с силой тряхнул головой, заставив кольчугу звякнуть. Нет. Он не позволит. Он был Святогор, берсерк Громовержца. Его вера была его доспехом.

- Я вижу тебя, тварь! - прорычал он, обращаясь не к теням, а к самой пустоте. Его голос, обычно громоподобный, прозвучал приглушенно, словно его поглотила вата. - Я вижу твою падаль! Языческая ты или нет, неважно! Ты - враг Порядка! И я сокрушу тебя!

Он занес топор над головой. Рунические письмена на стали вспыхнули ослепительно-белым светом. Воздух затрепетал, запахло озоном. Он вложил в этот замах всю свою ярость, всю свою веру, всю свою боль.

И обрушил удар.

Молния не ударила с неба. Она вырвалась из лезвия топора, ослепительная живая стрела, предназначенная испепелить нечисть.

И… исчезла.

Не с грохотом, не со взрывом. Она просто вошла в то пятно «ничто» и перестала существовать. Свет погас. Звук стих. Не осталось ничего. Ни вспышки, ни грома. Только легкое, едва заметное дрожание воздуха на границе аномалии, будто та проглотила комара.

Святогор стоял, опустив топор, и смотрел на место, где только что была воплощенная мощь его бога. В его груди что-то надломилось. Не физически. Глубже. Та самая вера, на которую он опирался всю свою сознательную жизнь, дала трещину. Если сила Перуна бессильна против этого… то что тогда может ему противостоять?

Именно в этот миг отчаяния он услышал за спиной тихий, насмешливый голос.

- Громом по призраку? Неплохая попытка. Жаль, что стрелял ты не в того зверя. Тот, кого ты ищешь, не имеет тела, чтобы его испепелить. Он - сама идея небытия.

Святогор резко обернулся. Из тени сосны вышел тот, кого он в сумраке принял было за еще одну тень - худощавый парень в волчьих шкурах, с лицом, скрытым капюшоном, и глазами, холодными, как озерный лед в ноябре.

Это была их первая встреча. Воина Света и волхва Тени. На пороге царства Забвения. И над ними, в ветвях ив, уже висела незримая паутина, которую сплетала третья сила, подходящая все ближе.

Глаза Святогора, еще секунду назад полые от отчаяния, вспыхнули яростью. Он повернулся к источнику насмешливого голоса всем своим исполинским телом, как медведь, которого тронули в берлоге. Его пальцы вновь обрели смертельную хватку на рукояти топора, но теперь он держал его не как орудие веры, а как простой, но надежный кусок стали, готовый раскроить череп наглецу.

- Ты кто, червь, чтобы судить о деяниях служителя Громовержца? - его голос зазвучал глухо, но в нем уже не было потерянности, лишь чистая, неразбавленная угроза. - Или ты один из них? Из этой… нечисти?

Радослав не шелохнулся. Он стоял, слегка склонив голову набок, словно изучал редкое, но не особо опасное насекомое.

- Я тот, кто видит, - парировал он, и его тихий голос резал слух после громоподобного рыка воина. - А ты - тот, кто бьет. И видишь, к чему это привело. Ты кормишь его. Твоя ярость, твое отчаяние - для него это сладкий мед. Он не может съесть твою молнию, но эмоции, что ты вложил в удар… это его пища.

Святогор сделал шаг вперед. Земля под его сапогом с хрустом просела.
- Говори яснее, колдун, или я заставлю твой язык шевелиться быстрее.
- Колдун? - Радослав фыркнул. - Называй как хочешь. Я говорю ясно: эта штука, - он мотнул головой в сторону безжизненного пятна, - не демон и не упырь. Это дыра. Прореха. Она не злая, как не злой бывает провал в земле. Но она растет. И она поглощает все, что имеет суть, память, душу. Твоя вера для нее - просто особо яркая вспышка. Вкусная, но бесполезная для заделывания дыры.

В этот момент оба они, одновременно, почувствовали приближение третьего. Радаослав - как серебристый звон в ушах. Святогор - как внезапный порыв свежего ветра, пахнущего дымом хором и сушеными яблоками, ветра, который на мгновение отогнал тошнотворную сладость тлена.

Они обернулись и увидели ее.

Купава замерла в нескольких шагах, выйдя из-за ствола кривой березы. Ее лицо, бледное в лунном свете, было обрамлено темным платком, но глаза горели ярко и бесстрашно. В одной руке она сжимала свой нож, в другой - разжатый мешочек, из которого слегка сыпалась на землю соль, смешанная с железными опилками.

- Не двигайтесь, - сказала она, и ее голос, чистый и властный, не допускал возражений. - Оба. Вы стоите на грани.

Ее взгляд скользнул с огромного воина, от которого исходил запах озона и горячего металла, на худого парня в волчьих шкурах, чье присутствие ощущалось как холодная пустота. И наконец, он устремился на то самое пятно «ничто». Увидев его воочию, она едва сдержала стон. Это было хуже, чем в видениях. Хуже, чем она могла представить. Это была не просто тьма. Это была анти-жизнь.

- Княжна? - прохрипел Святогор, с трудом узнав в просто одетой девушке дочь Глеба Всеславича. Его мозг, уже перегруженный произошедшим, отказывался складывать картину. Что она делает здесь, ночью, на гиблом болоте?

Радослав лишь приподнял бровь, его холодные глаза с интересом оглядели ее. «Так вот она, источник того серебристого света, - подумал он. - Княжна-хранительница. Как занятно.»

- Вы нарушили границу, - продолжала Купава, делая шаг ближе, но не к ним, а к самой аномалии. Она рассыпала соль с железом тонкой линией между собой и «ничто». - Эта… рана на теле мира. Она не должна была появиться. Ее кто-то нанес.

- Рана? - переспросил Святогор, все еще не опуская топор.
- Да, - ответила за него Радослав, глядя на Купаву с новообретенным уважением. - Именно. И твой дружинник, воин, не стал ее жертвой. Он стал ее содержимым. Как и рыбак, и девочка.

Купава вздрогнула, услышав это. Она посмотрела на Радослава, и впервые их взгляды встретились по-настоящему. Лед и Огонь? Нет. Серебро и Глубина.

- Ты чувствуешь это, - сказала она ему не как княжна, а как равная. Как собрат по дару. - Ты слышишь, как кричит земля.
- Я слышу, как она плачет, - поправил он тихо. - А ты… ты пытаешься ее перевязать. - Он кивнул на линию соли.

Внезапно блудящие огни, до этого висевшие неподвижно, резко дернулись. Тени внутри них забились, вытянулись, их безликие маски уставились на троицу живых. Тихий шепот, который раньше был едва слышен, превратился в навязчивый, многоголосый гул. Он лез в уши, цеплялся за кромку сознания, пытаясь выдернуть память, ощущение, мысль.

«…зачем бороться?.. все равно все забудется… твой бог тебя не слышит… твоя магия бессильна… твой договор - пыль… проще отпустить… уснуть…»

Святогор с силой тряхнул головой, застонав. Он видел вспышки - лицо Добрыни, павшего товарища, не его мертвое лицо, а живое, улыбающееся. Искушение забыть боль утраты было мучительно сладким.

Купава почувствовала, как ее серебристая защита, та самая, что держала Договор, задрожала под напором этой метафизической грязи. Ей на миг показалось, что она не помнит лица матери. Она сглотнула комок паники.

И только Радослав стоял, не шелохнувшись. Его собственный щит был иным. Он был сделан не из света и порядка, а из безразличия Нави. Забвение не было для него угрозой; оно было частью его мира. Он смотрел на мучающихся спутников с научным интересом.

- Он пытается нас проглотить, - констатировал он. - Всех сразу. Интересный аппетит.

- Замолчи! - рявкнул Святогор, с трудом выдергивая себя из объятий морока. Он посмотрел на Купаву. - Княжна, вам нельзя здесь быть! Идите назад, в город!

- Город - это следующее на его меню, воин, - холодно парировал Радослав. - И ваши крики ему не помогут.

Купава, игнорируя их, сделала еще шаг вперед. Она подняла руку с громовиком. Камень замерцал тусклым, но стойким светом.

- Я не позволю, - сказала она, и говорила она не людям за спиной, а самой пустоте. - Эта земля под защитой. Уходи.

Ничего не изменилось. Гул стал лишь громче. Тени в огнях задвигались быстрее, и из пятна «ничто» медленно, как из густого сиропа, начало выползать нечто. Это не была тень. Это было сгустком самой пустоты, принявшим форму. Длинные, костлявые конечности, тело, лишенное всяких признаков пола и возраста, и на месте лица - идеально гладкая, блестящая, как отполированная кость, маска. В ней не было ни глаз, ни рта, но все трое ощутили на себе его безжалостный, всепоглощающий «взгляд».

Морок принял свою первую физическую форму. И оно было голодно.

Существо, вышедшее из пустоты, не издавало ни звука. Оно просто стояло, и его безликая маска была страшнее любой гримасы. Оно не дышало, не двигалось в привычном понимании, а скорее переформлялось, слегка колеблясь на границе восприятия, будучи миражом. Холод, исходивший от него, был не физическим, а экзистенциальным - он замораживал не кожу, а саму волю к существованию.

Святогор отреагировал первым. Инстинкт воина, заглушивший на мгновение отчаяние, взял верх. Он не видел перед собой загадку или рану на мире. Он видел врага. Плоть, которую можно разрубить.
- Перун, прими мой удар! - проревел он, и в его голосе снова зазвучала непоколебимая, хоть и отчаянная вера.
Его топор, все еще хранящий остаточный заряд энергии, взмыл в воздух. На этот раз он не пытался метнуть молнию. Он обрушил оружие вниз, сокрушительным прямым ударом, рассчитанным на то, чтобы рассечь призрака надвое.

Лезвие со свистом рассекло воздух и… прошел насквозь.

Не встретив никакого сопротивления, Святогор едва удержал равновесие, могучие мускулы взмокли от напряжения. Топор просвистел сквозь форму, как сквозь дым, не причинив ей ни малейшего вреда. Но обратная связь все же была. В момент, когда сталь пересекла призрачные контуры, в мозг воина ударила ледяная волна. Не боль, а нечто худшее - полное опустошение. Он на миг забыл, кто он, где он, зачем занес топор. В его памяти остался лишь белый, оглушающий шум.

Он отшатнулся, тяжело дыша, с лицом, искаженным не столько страхом, сколько когнитивным диссонансом. Как можно сражаться с тем, что нельзя коснуться, но что может украсть саму твою суть?

Купава, видя беспомощность грубой силы, действовала иначе. Она не атаковала. Она укрепляла. Сжав в руке громовик, она устремила взгляд на линию соли и железа, которую провела ранее.
- Слушайте меня, - прошептала она, обращаясь к духам-хранителям этой местности, к самой земле под ногами. - Я - дочь Ольги, Хранительница Договора. Я приказываю вам держать границу! Не дайте ему перейти!

Серебристый свет, исходивший от нее, усилился, превратившись в едва видимое глазу сияние, которое уперлось в невидимый барьер перед существом. Маска Морока повернулась в ее сторону. Послышался тихий, похожий на шелест рассыпающегося песка, звук. Это был смех.

Щупальца пустоты, невидимые обычному глазу, но яркие для внутреннего зрения Купавы, уперлись в ее барьер. Они не ломали его, а разъедали. Ей почудился ужасающий звук - звук стираемой памяти, рвущихся обещаний, забываемых имен. Ее собственная сила, сила порядка и договора, оказалась уязвимой перед атакой, целью которой был сам смысл. Она чувствовала, как ее защита истончается, как тяжелеет камень-громовик в ее руке, будучи наполненным свинцом забвения. Она не отступала, но и не могла продвинуться вперед. Это была битва на истощение, которую она, увы, могла проиграть.

Именно в этот момент Радослав, до этого наблюдавший со своей хищной отстраненностью, наконец, сдвинулся с места. Он не пошел прямо на существо. Он обошел его по дуге, его взгляд был пристальным и аналитическим, будучи ученым, изучающим редкий экземпляр.

- Ярость не работает, - бросил он в сторону Святогора, который все еще тряс головой, пытаясь вернуть себе ясность мысли. - Вера не работает. Он питается и тем, и другим. Он - воплощенное «Нет».

- Так что же делать?! - выкрикнула Купава, с трудом удерживая барьер. Холодный пот стекал у нее по вискам.

- Перестать пытаться его уничтожить, - ответил Радослав, останавливаясь прямо напротив маски Морока, по другую сторону от серебристой линии Купавы. - Его нет. Понимаете? Его не существует. Это иллюзия, созданная дырой. Тень, отбрасываемая отсутствием.

Он медленно поднял руку, но не для удара. Он просто протянул ее в сторону сущности, ладонью вперед, пальцы расслаблены. Он не пытался атаковать или защищаться. Он… слушал. Глубоко, как он слушал землю у колодца. Он опускал свое сознание в ту самую пустоту, из которой явилось это создание.

- Ты не можешь забрать то, чего у меня нет, - тихо, почти интимно, произнес он, глядя в безликую маску. - У меня нет веры, которую можно сломать. Нет памяти, которой я дорожу. Нет договора, который я обязан хранить. Для тебя я - камень. Голодный камень.

Его аура, холодная и глубокая, не сопротивлялась щупальцам Морока. Она их… поглощала. Радослав не отталкивал пустоту; он делал себя частью ее. Он был как черная дыра, встречающаяся с белой. Не столкновение, а взаимное поглощение.

Маска Морока впервые дрогнула. Невыразительное сияние ее поверхности исказилось, забулькало, будучи потревоженной водой. Безмолвный шепот, давивший на разум Купавы и Святогора, смолк, сфокусировавшись на этом новом, аномальном явлении - человеке, который был пустотой внутри себя.

Существо сделало шаг назад. Не от страха, а от недоумения. Оно встретило то, что не могло потреблять.

В этот миг слабости, созданный Радославом, Святогор пришел в себя. Ярость его угасла, сменившись леденящей ясностью. Он увидел не врага, а слабое место. Он больше не молился Перуну о силе. Он просто действовал.

С ревом, в котором была не религиозная исступленность, а чистая, животная воля к жизни, он ринулся вперед. Но не на само существо. Он обрушил свой топор на землю прямо перед ним, в самый эпицентр того пятна «ничего», из которого оно вышло.

Удар был не магическим, а чисто физическим. Дубовая рукоять треснула от нечеловеческой силы, но закаленный булат впился в грунт, вывернув пласты мертвой земли и мха. Он бил не по призраку, а по его корню.

Раздался звук, которого не должно было быть - негромкий, но пронзительный, как треск ломающегося стекла. Или как крик без голоса.

Призрачная форма Морока вздыбилась, исказилась и, словно дым, втянулась обратно в свою дыру. Блудящие огни погасли все разом, оставив после себя лишь темноту и давящую тишину. Пятно «ничто» не исчезло, но оно перестало пульсировать и расширяться. Оно замерло, как затянувшаяся, но не зажившая рана.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием троих людей. Они стояли среди ночного болота, объединенные не победой, а временным перемирием с непостижимым. И пониманием, что эта ночь была лишь началом.

Тишина, наступившая после исчезновения призрачной формы, была оглушительной. Она была иной, чем та, что царила до этого - не мертвой и давящей, а хрупкой, наполненной отзвуками только что отгремевшей бури. Воздух больше не вибрировал от невыносимого диссонанса, но в нем повисло напряжение, подобное тому, что остается после удара грома, когда каждый ждет следующего. Блудящие огни погасли, и ночь вернула свои владения: шепот ветра в чахлых соснах, далекий крик ночной птицы, бормотание воды в трясине. Но теперь эти звуки казались неестественно громкими, будто мир, затаив дыхание, лишь сейчас осмелился издать их.

Первым пришел в себя Святогор. Он тяжело оперся на свой топор, воткнутый в землю. Дубовая рукоять, прослужившая ему верой и правдой десять лет, дала глубокую трещину, но не переломилась. Он выдернул его из грунта, и с лезвия посыпалась мертвая, черная земля, пахнущая не сыростью и гнилью, а пеплом и старыми костями. Его громадная грудь вздымалась, вбирая воздух, который на вкус был все еще отравленным, но уже не столь сладким и тошнотворным. Он чувствовал себя опустошенным. Не физически - мускулы его пели от напряжения, адреналин еще гулял по жилам - но духовно. Удар, который он нанес, был актом отчаяния, не веры. И он сработал там, где могущество Перуна оказалось бесполезным. Эта мысль раскаленным железом вонзалась в его сознание, жгла его изнутри. Он посмотрел на свою потрескавшуюся рукоять, как на символ чего-то сломанного внутри него самого.

- Оно… ушло? - его голос прозвучал хрипло, срываясь на последнем слоге.

Купава медленно опустила руку с громовиком. Камень потускнел, стал просто куском породы. Ее колени подкашивались, и она едва удержалась на ногах, прислонившись к стволу березы. Ей было стыдно своей слабости, но пересилить физическое истощение она не могла. Ее магия, сила Договора, была подобна ровному, долгому горению свечи. То, что только что произошло, было пожаром, в котором она едва не сгорела дотла. Она чувствовала каждую щель в своей защите, каждую микроскопическую трещину, которую оставили щупальца Морока. Ее барьер устоял, но цена была высока. Воспоминание о лице матери вернулось, но оно было туманным, будучи просматриваемым сквозь запотевшее стекло.

- Не ушло, - прошептала она, с трудом разжимая пальцы. - Оно отступило. Оно… обожглось. - Ее взгляд упал на Радослава, который все так же стоял неподвижно, его рука все еще была протянута вперед, словно он застыл в своем жесте. - Ты… что ты сделал?

Радослав медленно опустил руку. Он повернулся к ним, и в его ледяных глазах плясали отблески некоего внутреннего, холодного огня. Он выглядел не истощенным, а наоборот - заряженным, будучи после долгого ожидания наконец получившим ответ на мучивший его вопрос.

- Я дал ему попробовать его же лекарство, - сказал он, и в его голосе слышалось странное удовлетворение. - Он - голод. А я - пустота. Мы поняли друг друга. Он не ожидал встретить того, кто не боится быть съеденным, потому что ему нечего терять. Ваша вера, - кивок в сторону Святогора, - и ваш порядок, - взгляд на Купаву, - это пир для него. А мое безразличие… это несъедобно.

- Безразличие? - Святогор выпрямился, и в его глазах снова вспыхнули угли. - Ты говоришь с силами тьмы на их языке и гордишься этим? Ты не победил его, колдун. Ты лишь показал, что ты - его родня!

Радослав усмехнулся, коротко и сухо.
- Родня? Возможно. Но именно твой удар по земле, воин, заставил его отпрянуть. Не мои слова. Ты ударил не по призраку, а по корню. Впервые за всю ночь ты подумал, а не просто молился. Поздравляю.

Эта насмешка, облеченная в форму комплимента, снова взбесила Святогора. Он сделал шаг к Радославу, но Купава резко встала между ними.

- Довольно! - ее голос, хоть и ослабленный, снова зазвучал властно. Она была княжной, и она брала на себя ответственность. - Мы стояли на краю гибели. Все трое. И мы выжили. Не благодаря силе одного, а потому что действовали… по-разному. - Она перевела взгляд с одного на другого. - Эта «рана» не зажила. Она лишь прикрылась. И она связана с городом. С пропажами. С тем, что творится в Вольногорске.

- Советник, - хрипло произнес Святогор, внезапно вспомнив слова кабатчика и свое собственное подозрение. - Кто-то в городе одержим. Это он впустил эту нечисть.

- Или стал ее первым проявлением, - мрачно добавил Радослав. - Морок не приходит извне, как армия. Он прорастает изнутри, как плесень. Он находит слабое место - страх, жадность, отчаяние - и входит через него.

Купава содрогнулась, вспомнив пустые глаза старого волхва Светозара на совете. Было ли это слабостью? Или чем-то худшим?

- Мы не можем оставаться здесь, - сказала она, озираясь. Темнота за пределами их маленького кружка снова казалась враждебной. - И мы не можем вернуться в город и сделать вид, что ничего не произошло.

- Что ты предлагаешь, княжна? - спросил Святогор, все еще с недоверием косясь на Радослава. - Явиться к твоему отцу и рассказать, что мы сражались с безликим призраком на болоте с помощью колдуна-самоучки?

- Мой отец не поверит, - горько констатировала Купава. - Он будет искать врагов из плоти и крови. А советник… если он и впрямь замешан, он сделает все, чтобы выставить нас сумасшедшими или обвинить в колдовстве.

- Значит, будем действовать в тени, - Радослав скрестил руки на груди. Его интерес с аномалии окончательно переключился на людей. Эта интрига обещала быть не менее занятной. - Воин будет тыкать своим топором в стены и людей, пытаясь найти одержимого. Княжна будет слушать шепот духов за стенами терема. А я… - он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго, - …я буду бродить по темным углам и слушать, о чем говорят крысы. Рано или поздно, мы найдем эту «плесень».

Святогор мрачно бубнил что-то под нос, но не стал спорить. Логика, хоть и исходившая от ненавистного ему колдуна, была железной. Они были тремя нитями, тянущимися к одному узлу.

- Ладно, - коротко кивнул он. - Но смотри, волкодлак, если твои темные дела навредят городу…
- Если я захочу навредить городу, воин, ты узнаешь об этом последним, - парировал Радослав.

- Хватит! - снова вмешалась Купава. Она чувствовала, как ее роль в этой странной троице все больше уподобляется роли укротителя двух строптивых хищников. - Мы возвращаемся. По отдельности. И мы ни словом не обмолвимся о том, что видели. Никому. - Ее взгляд стал твердым. - Завтра… мы найдем способ встретиться. Тайно.

Она посмотрела на обоих, пытаясь запечатлеть их образы. Исполин-воин, чья вера дала трещину, но воля осталась несломленной. И загадочный волхв в волчьих шкурах, для которого тьма была домом. Они были осколками разных миров, столкнувшимися на краю бездны. И теперь им предстояло идти вместе, не доверяя друг другу, но понимая, что врозь они обречены.

Первой ушла Купава. Она скользнула в темноту, как тень, ее темное платье слилось с ночью. Ей предстоял долгий и опасный путь назад, в свои покои, где ее ждали вопросы и тревожные мысли.

Святогор, бросив на Радослава последний угрожающий взгляд, развернулся и зашагал прочь своей тяжелой, уверенной походкой. Он шел не столько от болота, сколько от тех сомнений, что поселились в его душе. Ему нужно было уединение, чтобы собрать себя по кускам.

Радослав остался стоять один. Он повернулся к тому месту, где была дыра. Он больше не чувствовал непосредственной угрозы, но связь оставалась. Тонкая, как паутинка, нить, ведущая вглубь города. Он потянулся к ней своим внутренним зрением и почувствовал… знакомый привкус. Привкус страха и скрываемой лжи. Он исходил откуда-то из богатых кварталов, от каменных палат, где жили сильные мира сего.

«Советник… - мысленно повторил он. - Найдем тебя, червоточина.»

Он натянул капюшон поглубже и бесшумно растворился в ночи, направляясь к городу своим, окольным путем. Охота начиналась.

А над болотом, в месте, где земля была мертва, одинокий блудящий огонек вдруг слабо мигнул и погас, будучи последним вздохом поверженного, но не побежденного врага. Морок отступил, чтобы перегруппироваться. Игра только начиналась.

Кульминационный момент первой битвы, где сущность Морока впервые проявляет свою физическую форму.