Великая битва

Известно, что у кельтов существовала письменность, но создается впечатление, что они ею не пользовались.

Энциклопедия «Кельтская мифология»

— Ты жена врага!

Вот оно как. А мелочи не в счет, все те мелочи, из которых сложилась жизнь Бригит. Как например то, что этот брак вовсе не был ее собственной затеей. Это отец, великий Дагда, стоявший подле трона прежнего короля, пожелал стоять и подле нынешнего — хотя бы на правах тестя. Мелочью из разряда досадных казалось теперь и то, что все Туата де Дананн как один приветствовали короля Бреса, пока не поняли, что он такое, и кому он принес благо и удвоение всего и всяческого приплода. Те самые, кто кричал ему здравицы, теперь бросали ей, Бригит, вослед: «Жена врага!»

Бригит приперло излить душу, и она жаловалась брату Оэнгусу Мак Оку. Он хоть и бездельник, но хотя бы добрый, и все понимает, хотя никого не убьет. Ну то есть своей рукой не убьет, потому что когда в правление Бреса отца их шантажировал злобный королевский шут, более негодяй, чем дурак, именно Оэнгус догадался, как причинить тому смерть и выйти из-под королевского суда оправданным и чистым. На то Оэнгус бог любви и бог обмана.

— Разве ты его не любила?

Бригит задумалась. Разве можно сказать, что кто-то из Туата не любил Бреса? Любила и она, когда Брес был для нее только лицом, прекраснейшим из виденных доселе.

Лицо Бреса обещало качества, какими он на самом деле не располагал. Он и жену свою воспринимал не иначе, чем что-то, отданное ему даром за его достоинства. Было до крайности странно иметь рядом мужа с душой и разумом ребенка. Мать всегда была для него чем-то большим, чем жена; и мать, Эри из рода Делбаета, находила это нормальным и вовсе не собиралась делиться с невесткой привязанностью сына. Смотрела птичьим глазом, будто в возвышении сына была ее заслуга, и гребла все под себя. В том, что сын ее получил в жены лучшую девушку Туата, богиню женских ремесел, домашнего очага и материнства, не было ничего, что стоило бы оправдывать какими-то обязательствами, ответственностью и трудами.

Поэтому Бригит как-то сразу перестала любить Бреса и со всем чувством переключилась на сына Руадана. А любовь? Ну о чем еще может говорить златокудрый мечтательный Оэнгус? Сам-то он вечно в кого-то влюблен.

Руадан был фомором лишь на четверть, Туата де Дананн окружали его с рождения, и свойством менять облик он, по мнению матери, не обладал. Рос он нормально, не являл окружающим никаких чудес, и никому не был особенно нужен до того момента, как к Бресу явились представители Туата с вестью, что не будет он больше их королем, поскольку народу при нем живется плохо, и народ в своих предположениях не исключает, что Брес делает это нарочно. Будто бы цель Бреса — собирать с народа налоги в пользу фоморов и тем ослабить народ вплоть до полного его уничтожения, буде фоморы решат на это пойти. А в подтверждение того, что настроены Туата серьезно, заложники, данные Бресом народу при его восшествии на трон, стояли у порога его дворца, а рядом с каждым стояло по воину с обнаженным мечом.

Бригит думала, это был самый жуткий момент в ее жизни: когда она с ребенком забилась в дальние покои дворца, и мать Бреса Эри была с ними, пока сам Брес говорил со своим народом.

Потом он вернулся, целый и невредимый.

— Я уговорил их оставить меня их королем на срок до истечения оговоренных семи лет, — сказал Брес. — Разумеется, я признал свою вину и неразумие. Они поверили и разошлись, не пролив и капли крови — это для тебя, матушка, потому что все заложники твоего рода. Туата крайне неохотно убивают своих. Они хотят Нуаду снова на царство, у него какой-то магией вновь рука отросла. А Нуаду на троне — это война, он ничего более не умеет, и ничему более не рад.

— И ты это так оставишь? — спросила мать, твердая, как выполощенное в морских водах дерево.

— Разумеется, нет! Мы отомстим всем, когда снова будем в силе.

Тут они оба посмотрели на Бригит и замолчали. Ее отец Дагда возглавлял недовольных, а Дагду Брес возненавидел с первого взгляда, тогда еще, когда Дагда громче всех призывал волшебного мальчика Бреса на царство и навязывал ему в жены свою дочь. Дело было даже не в политике, потому что Брес никакой политики не разумел. Он ненавидел Дагду, как только может идеальное существо ненавидеть другое существо, оскорбляющее его взгляд, и потому недостойное существования.

С одной стороны, Бригит могла его понять. Она сама порой испытывала невыразимый стыд, глядя на отца в его рваной рубахе, на то, как он прожорлив и неопрятен в еде. Будто и не верховный бог. Ну, один из таковых. Но с отцом было просто, и его, как это ни странно, все любили. И могучий Нуаду, и роскошный Мананнан, владыка моря, и мастер на все руки Гоибниу, и утонченный, элегантный, саркастичный Диан Кехт, бог врачевания.

Потом Брес о чем-то долго совещался с матерью за закрытыми дверями, а, выйдя из ее покоев, велел закладывать корабль для долгого путешествия, и на корабль этот стащили все его богатства, оружие, лучших его коней и собак, и Эри взошла туда вместе с сыном, и все это как будто совершенно не касалось Бригит. О ней вспомнили лишь тогда, когда пришли за Руаданом.

— Это мой сын, — заявил Брес. — Я забираю его с собой.

А ты — дочь врага, с чем и оставайся.

— Если бы ты не была так серьезна, я бы тебе посоветовал забыть про Бреса и влюбиться.

Бригит посмотрела на брата озадаченно. В ее душе зияла сквозная дыра, но, сказать по правде, дни ее были заняты так плотно, что она совершенно не представляла, куда тут еще мужчину пристроить. Мужчина же захочет внимания. Она молола зерно и ткала, пекла хлеб и красила ткани, и хотя другие женщины в лицо называли ее неудачницей, чья судьба утешаться женскими ремеслами, она сама испытывала скромную гордость, зная, что все это она делает лучше всех.

— Я не похожа на женщин Туата, — сказала она Оэнгусу. — Они садятся за стол наравне с воинами, и за их голосами голосов воинов не слышно. И спят они с кем хотят. Я среди них белая ворона.

— Ты вообще не ворона, если на то пошло. Если ты думаешь, что за их криками не слышно твоего молчания, то ты мало о себе знаешь. К нам, ты знаешь, намедни явился молодец, владеющий мужскими ремеслами примерно как ты — женскими, так Нуаду его вместо себя во главе стола посадил. Это к вопросу о том, кто тут неудачник.

— Ну, едва ли Нуаду сделал это из уважения к его мастерству.

— Нет, конечно, — Оэнгус, казалось, витал в облаках, и был ошеломлен тем, что Бригит, фигурально выражаясь, не поймала мяч. — Но будет война, и Нуаду считает, что этот умелец поможет нам выиграть.

— Вон оно как, — сказала Бригит, потому что больше сказать было нечего.

— Я также полагаю, будто бы Среброрукий ищет наследника. Похоже, он не рассчитывает вернуться из боя живым.

— Думаешь, будет война? С фоморами?

— Ну а с кем же еще? Король бывшим не бывает, если твой драгоценный Брес покинул нас, следует ожидать, что он вернется — и не один. Какой им смысл оказывать ему покровительство, если не разыграть его как карту, как предлог для развязывания войны.

— Но до сих пор мы жили с фоморами в мире.

— То был худой мир, сестра. Мы платили им дань, и при Бресе дань эта стала неподъемной. Они терпели нас благодаря этой дани, и не позволят нам поднять головы, раз уж мы отказались платить. Мы для них как однодневки: до нас в Ирландию приходили Парталон и Нимэйд, и племена Фир Болг, и после нас придет еще кто-нибудь, а фоморы были и будут всегда.

— Думаешь, мы сгинем?

— Мы посмотрим, что за голова у этого Луга, что сидит сейчас на месте короля. Похоже, настроен он серьезно.

— И как скоро?

— Нескоро, сестра. Всем ясно, что война будет, теперь уже никто никуда не торопится, все готовятся, заключают союзы, ищут волшебные вещи, которые помогут нам против них, и им против нас. Если ты дочь своего отца более, чем жена своего мужа, то можешь и ты прийти на Совет в Тару, и даже выйти с копьем на поле битвы. В конце концов, ты одна из наших богинь. Хотя, правду сказать, богиней войны я тебя совсем не вижу1.

* * *

Ранним утром, нежным, как «Шюл-а-Рюн», незадолго до Самайна войско Туата выступило в поход, и было их шесть раз по тридцать сотен. Длинной цепью-змеей вытянулись копейщики, обутые в дорожные сандалии. Ноги их размеренно ударяли в каменистую дорогу, один за другим выныривали они из тумана и через два шага снова пропадали в нем, и последовательность эта была бесконечна. За ними пылили колесницы с колесами, обитыми медью, с шипастыми щитами, укрепленными на бортах. Восемь человек влекли тачку, в которой везли палицу Дагды, а сам Дагда в этот день был из Туата самым веселым, подбадривал прочих богов сальными шуточками и тычками под ребра, поминал брод Униус и намекал на какие-то недавние свои отношения, каковые будто бы предвещали Туата великую и славную победу2. По крайней мере, говорил он, насчет короля Индеха Де Домнан можно не беспокоиться, а Индех со своими фоморами — это треть вражеского войска. Шесть быков влекли повозку с бадьей, из которой торчало погруженное в маковый отвар копье Луга. Схожим образом везли боевые барабаны, за которыми шли филиды в расшитых одеждах и пели чары, разжигающие боевой дух.

На самом деле от них ожидалось нечто большее. Во время, данное Лугу на подготовку к битве, встретился он с двумя братьями, Дагдой и Огмой, у Греллах Доллайд, куда явились и Hуаду с братьями — Гоибниу и Диан Кехтом. Целый год вели они там военный совет, призывая к себе разных Туата и спрашивая у каждого, чем тот может быть полезен в битве.

Спросил тогда Нуаду чародея по имени Матген, какова власть его чар. Отвечал тот, что своим тайным искусством сумеет повергнуть ирландские горы на войско фоморов и обрушить на врага их вершины. Объявил Матген, что двенадцать величайших гор Ирландии придут на помощь Племенам Богини Дану и поддержат их в битве, и перечислил те горы: Слиаб Лиаг, Денда Улад, Беннаи Боирхе, Бри Рури, Слиаб Бладмаи, Слиаб Снехте, Слиаб Мис, Блаи Слиаб, Hемтеинн, Слийб Макку Белгодон, Сегойс и Круах ан Аигле.

По долинам среди тех гор маршировало нынче войско Туата, как по дорогам, а для фоморов дороги те были закрыты — горы взяли это на себя.

Говорил также Нуаду и с кравчим о том, в чем его могущество. И отвечал тот, что обратит против фоморов двенадцать великих ирландских озер, где уж не сыскать им тогда ни капли воды, как бы ни мучила их жажда, и перечислил те озера: Дерг Лох, Лох Луимниг, Лох Орбсен, Лох Ри, Лох Мескде, Лох Куан, Лох Лаэг, Лох Эках, Лох Фебайл, Лох Дехет, Лох Риох, Марлох. Изольются они в двенадцать величайших рек Ирландии — Буас, Бойн, Банна, Hем, Лаи, Шеннон, Муаид, Слигех, Самайр, Фионн, Руиртех, Сиур. Будут сокрыты те реки, и воды не найти в них фоморам. Ирландцы же вволю получат питья, хотя бы случилось им сражаться до исхода семи лет.

Друид же Фигол, сын Мамоса, обещал напустить три огненных ливня на войско фоморов, и тем отнять у них две трети храбрости, силы и доблести. Клялся он не дать излиться моче из тел лошадей и людей. А каждый выдох ирландцев, добавил он, прибавит им храбрости, доблести, силы, и не истомятся они в битве, хотя бы продлилась она до исхода семи лет.

После посмотрели боги друг на друга.

— Я, — первым сказал Диан Кехт, — не буду сражаться, ибо мое дело возвращать жизнь, а не отнимать ее. Я берусь полностью излечить любого раненого, если только у него не отрублена голова, не поврежден мозг и не сломан позвоночник, и исцеленный мною сможет наутро вновь биться.

— Хорошо, — одобрил Луг.

— А я, — заявил кузнец Гоибниу, — клянусь заменить каждый сломанный дротик и меч на новые, даже если война будет продолжаться семь лет. Мои новые копья будут настолько грозными, что будут бить без промаха, всякий раз нанося смертельную рану. Я знаю Долба, кузнеца фоморов, он не сможет сделать ничего подобного. Мои копья решат судьбу сражения.

Тут все наперебой начали хвалиться своим пригодным для войны ремеслом.

— Я, — воскликнул медник Кредне, — сделаю прочные заклепки для копий и рукоятки для мечей, а еще шипы и оковку для щитов!

— Я, — проговорил плотник Лухта, — сделаю щиты и древки для копий из самого прочного дерева.

Силач Огма попросту пообещал убить короля фоморов Индеха и трижды девять его приближенных, а еще захватить в плен треть войска фоморов.

— А ты, о Дагда, — спросил Луг, — чем поможешь ты?

— Я буду сражаться, — отвечал Дагда, — изо всех сил, никого не жалея. И когда два войска сойдутся на поле боя, буду крушить своей палицей кости фоморов до тех пор, пока они не захрустят, как галька под копытами коней. Больше-то я все равно ничего не умею.

— А что скажешь ты, о Морриган? — обратился к богине Луг.

— Я буду следить за тем, откуда они пришли и куда уйдут, а также без устали преследовать их, когда они обратятся в бегство, — отвечала Великая Королева.

— Ну а ты, о Кэйрбр, сын Этэйн? — обратился Луг к великому барду.

— Я буду хулить врага во всеуслышание. Своими сатирами я развею в прах их честь и доблесть, и они, заслушавшись меня, не смогут противостоять нашим воинам.

— И да пребудет на нашей стороне Сила Художественного Преувеличения, — заключил главнокомандующий.

На том распустили боги Военный Совет, сговорившись, что будут во всем слушаться выбранного ими Луга, и еще семь лет готовились к великой битве3.

Конечно, если бы Туата решились на путь морем, они добрались бы до места быстрее и сэкономили бы силы, однако они не рискнули. Фоморы чувствовали себя на воде более вольготно и могли бы потопить флот Туата еще до того, как те высадились бы на берег. К тому же войско уязвимее всего именно в момент высадки. Луг взвешивал все, и решение его было законом. Так что он отправил свое войско пешим маршем, и уже на марше разведчики доложили, что фоморы встали у Скетне.

1 Как это ни странно, но в валлийском языческом пантеоне, являющемся наследником ирландского, Бригит, помимо своей традиционной ответственности за женские ремесла и добродетели, является также богиней войны.

2 У брода Униус Дагда встретил Морриган в ее истинном обличье — «стоящей одной ногой у Аллод Эхе на на южном берегу, а другой ногой у Лоскуйн на северном» и вступил с нею в связь. Там же Великая Королева обещала ему наслать на Индеха Де Домнан порчу («сокрушить его почки»), и в доказательство своего успеха передала филидам Дагды две пригоршни крови Индеха. Правда, это не слишком сильно помогло Туата, потому что Индех впоследствии вполне успешно участвовал в битве.

3 Ирландские сказания крайне вольно обращаются с временем: в одном источнике говорится про семь лет, в другом этот промежуток занимает всего тринадцать дней, однако поскольку именно в этот промежуток втиснуты самые интересные и продолжительные приключения эпоса, пересказчику остается лишь выбрать себе удобные рамки. Вероятно, так же поступали и кельтские барды.