Великая Ересь Богов

ГЛАВА 1

Город жил, как всегда.

Неоновые полосы скользили по стеклянным фасадам, магические экраны пульсировали сводками новостей, трассы гудели от транспорта. Внизу, у подножий небоскрёбов, люди спешили по своим делам, не поднимая глаз к небу — слишком много лет оно не приносило ничего, кроме тревожных сигналов. Никто уже не смотрел вверх просто так. Никто не ждал чудес.

Эйкстинк стоял у панорамного окна на сорок восьмом этаже и наблюдал за разломом.

Он открылся десять минут назад — рваная трещина в воздухе, словно сама ткань мира натянулась и прорвалась. Изломанные линии багрового света, клубящийся мрак внутри, вспышки чуждой геометрии. Системы подавления уже работали, боевые группы входили в зону контакта. Всё шло по протоколу. Слишком привычно.

— Потери? — спросил он, не оборачиваясь, голос ровный, почти без эмоций.

— Трое гражданских, — ответил женский голос за спиной. — Двое погибших, один в критическом состоянии. Первая волна монстров ликвидирована. Вторая возможна через тридцать секунд.

Эйкстинк медленно выдохнул.

Трое. Сегодня.

Вчера — семеро.

Позавчера — шестнадцать.

Цена свободы обновлялась ежедневно.

— Продолжайте операцию, — сказал он. — Приоритет — закрытие ядра разлома. Не рискуйте бойцами без необходимости.

— Принято, — прозвучал короткий ответ.

Он остался один.

Эйкстинк опёрся ладонями о холодное стекло. В отражении он видел себя: высокий, седой, с лицом человека, который слишком долго живёт среди решений, за которые никто не хочет отвечать. В этом теле было слишком много лет — и слишком мало сна.

Когда-то он уже смотрел на разломы.

Но тогда они были другими.

Тогда это были не просто разломы — это было небо, разорванное войной, и гнев богов, и огонь, падающий с высоты.

Он помнил Век Свержения Престолов.

В учебниках их называли проще — «Война Низвержения».

Он помнил её не как легенду, а как ужас, который переживали люди. Каждый крик, каждый стон, каждая жертва оставалась с ним навсегда.

Он помнил многих из них.

Сильнейших, самых отчаянных, тех, кто шёл впереди, когда остальные дрожали от страха. Тех, кто ломался под давлением силы, но снова вставал, потому что иначе нельзя было. Тех, кто плакал, кричал, умирал, но оставлял после себя след.

И среди всех этих лиц было одно, которое всплывало особенно часто — не из-за силы или громкости, а из-за тяжести, которую оно оставило в памяти Эйкстинга. Лёгкая, почти хрупкая улыбка на усталых глазах, глаза, в которых одновременно жили решимость и боль, — и сердце сжималось от ощущения той непреодолимой воли, которую он когда-то видел. Он не знал, почему именно это лицо, но каждый раз, когда думал о цене всего, оно всплывало первым, как тихий шёпот среди хаоса. Оно было рядом с другими героями, чьи имена он помнил, чьи судьбы оставили шрамы на его душе, но как бы сильно он ни пытался, именно это лицо становилось центром всей памяти о той войне.

Финальная битва — в его памяти обрывками.

Небо обрушилось.

Все силы оставшихся богов обрушились на людей.

Люди шли плечом к плечу, не думая о себе.

Боги пали.

И перед смертью они оставили Великую Ересь Богов.

Не суд.

Не наказание.

А проклятие.

Разломы начали появляться через годы. Сначала один, потом десятки. Иной Мир — хаотичное тёмное измерение, бездны, где существуют только монстры — стал сочиться в реальность, словно незаживающая рана.

Экран у стены сменил изображение.

СРОЧНОЕ СООБЩЕНИЕ

В северной пустынной зоне обнаружен масштабный археологический комплекс, предположительно относящийся к Веку Свержения Престолов. Мемориальное сооружение исключительных размеров.

Эйкстинк напрягся.

Он ещё не знал, что именно нашли.

Но он знал: подобные места трогать нельзя просто так.

Некоторые могилы существуют не для памяти.

А для предупреждения.

Эйкстинк снова посмотрел на разлом в стекле. Монстры продолжали умирать. Люди продолжали погибать. Мир продолжал жить, притворяясь, что всё под контролем.

А где-то, под толщей камня и печатей, лежал тот, кто должен был остаться мёртвым, но рядом с ним, в памяти Эйкстинга, всплывали лица многих героев того времени — тех, кто сражался, кто выжил, кто не успел. Их смелость, их боль, их жертвы… и тонкий шёпот одного лица, которое тянуло за собой всю память о войне, заставлял Эйкстинга чувствовать и страх, и нечто более глубокое, почти священное.

И впервые за сотни лет он почувствовал не страх.

А предчувствие.