Великий и Могучий

В некотором царстве, в тридесятом государстве жил-поживал царь-ампиратор. Жил-поживал, страною правил да сынов троих растил. И был у него сын меньшой, Иван-царевич.

Приходит как-то царевич в светлицу тронную, кланяется ампиратору:

— Вот, батюшка, подрос я, желаю мир посмотреть да себя показать! Благослови в путь-дорогу дальнюю, на подвиги молодецкие!

Возрадовался государь, что сын в вояж запросился. Благословил в дорогу дальнюю, дал харчи дорожные, коня богатырского да отпустил на все четыре стороны.

Вот, едет Иван-царевич по стране родной, день едет, неделю едет, а вокруг всё леса густые, деревни глухие да хутора мелкие. А как расступились чащи – так увидел царский сын село большое, село богатое, за частоколом укрытое.

Подъезжает царевич к воротам, а там его уж староста дожидается. Мнётся, жмётся, шапку в руках теребит, как вдруг молвит человеческим голосом:

– Ой, ты гость дорогой, Иван-царевич-ампираторович! Давно тебя ждём да ожидаем! Выручай, спасай ты нас, людей бедных! Завелось в лесу дремучем чудище страшное, чудище ненасытное! Сперва разбойничков-душегубов извело, после – грибников да лесорубов скушало, а нонче и кузнец наш пропал, на бой с ним отправившись!

Пожалел царевич бедный люд, поел, попил поскорее, в баньке попарился, недельку-две на перине белой отоспался, да и отправился в лес дремучий, в чащу заповедную, со зверем-чудищем ненасытным сражаться.

И открылась ему в лесу дремучем, в чаще заповедной полянка мёртвая: вся, как есть, телами людскими покрытая, зверьём потоптанная да вороньём обсиженная. А лето тёплое, солнышко жаркое, и попахивают мертвячки духом чужим, духом нерусским.

Зажал Иван-царевич ручками белыми красный нос, выступил на середину поляны. Конь добрый, богатырский за ним в поводу бредёт, фыркает, чихает, домой просится.

Видит Иван, мужик-бородач зажмурённый лежит, а рядом с ним – молот кузнечный да кувшинчик золочёный. А чудища не слыхивать и не видывать.

Покричал царевич, чудище на бой вызывая. Самыми страшными словами его звал-обзывал – не вышло чудище. Али глухое оно, али испужалося крика богатырского, али просто дома его нету?

Обиделся-осерчал царевич, подхватил кувшинчик золочёный, запрыгнул на коня доброго, богатырского, и прочь с полянки подался. Скачет и находку свою разглядывает.

Хорош кувшинчик! Работа тонкая, работа заморская! Никак сами древние басурманы творили: резьбой да вязью украшен, по краям камушки самоцветные вправлены. Один только камушек, самый видный, мутноват. Не разобрать никак: хризолит, аметист али диамант какой?

Потёр его Иван-царевич манжеткой кружевной. Грянул вдруг гром среди ясна неба. Земля задрожала, на дубах орлы закричали. Конь богатырский как вкопанный стал. А из кувшинчика дым густой, дым чёрный заклубился. И в дыму том джинн появился – дух басурманский, с бородою чёрной, в чалме белой с алым пером да шароварах.

Глядит Джинн на царевича, глядит да молчит, словно ждёт чего-то.

— Да ты, никак, Джинн? — царевич спрашивает.

— Джинн, — отвечает дух басурманский. — Привет тебе, господин!

— Давно в кувшине поживаешь?

Вздохнул Джинн тяжко.

— Да вот, поди, уже тридесять сотен лет, да? Как царь Сулейман ибн Дауд меня заточить в нём изволили. А ты, дарагой, молодец, не такой, как мои прежние господины, да? Токмо из кувшинчика нос высунешь, они сразу: "Джинн? Читоб я сдох!", или "Да читоб мине лопнуть!", или "Шоб меня разорвало!". Куда деваться, да? Странный желаний... Но воля хозяина — закон, да?

Смекнул теперь Иван-царевич, откуда на полянке лесной мертвячков столько.

Повелел Джинну оживить всех, окромя разбойников-душегубов, отпустил Джинна домой, в Басурманию, а сам только подивился: велик да могуч язык наш, да?