Великое Нигде-2: Воины степей

Утро в шахтёрском городке Брынцалы из-за густого тумана выдалось зябкое и мозглое. Впрочем, туман в этих краях летом не редкость. Полыхающее огнём жёлтое яблоко едва казало край, едва забрезжило на небосклоне, но уже разлило по небу расплавленный металл своих лучей, чью первозданную красу обитателям городка было-то не очень и видать. Вода пополам с воздухом (и это мягко сказано!) густой серой пеленой категорически загораживала им взор. По преданиям барбонов, северных кочевников Ничейных степей, каждое утро Огнедышащее Яблоко подбрасывают Голубые Руки, что держат мир в своих ладонях, как в люльке. И каждое утро Огнедышащее Яблоко закрепляется на Ветке Мироздания, а вечером Голубые Руки срывают Огнедышащее Яблоко и швыряют его в чёрный океан Забвения, полный неприкаянных мерцающих душ, облитых холодом, с тем, чтобы Огнедышащее Яблоко закалилось, набралось сияющих сил, сберегло в себе теплоту вечной любви, восстало из небытия и вернулось на своё исконное место на Ветке Мироздания.

И так миллиарды лет. Одно и тоже. Возможно, этот процесс нуждается в столь многократном повторении, что его смысл доходит далеко не до всех? И будет повторятся всё, как встарь, пока наконец-то не допрёт до всех без исключения. Вот тогда-то и начнётся самое интересное. Что именно, я не знаю, но начнётся.

Тем самым Огнедышащее Яблоко, по мнению барбонов, иллюстрирует две крайние точки бытия, которые должен постичь каждый: то в самый низ, то в самые верха. И так всю жизнь, как на качелях.

Могильно-серый цвет расползающегося тумана как бы намекал, что ночка слепилась та ещё. Это мог подтвердить один из жителей Брынцал, глаз не сомкнувший в эту ночь, измаявшийся этой ночью, провонявший этой ночью... Вообще-то о нём пока рановато упоминать, так как по сценарию сначала идут таинственно шевелящиеся кусты. Но некоторые особы так и норовят пролезть вне очереди. Мне, говорит, только спросить, а потом и сам не замечаешь, как только о нём и пишешь.

Утренняя тишина в тумане располагает к таинственности, поэтому в переулке Кованых сапог таинственно зашевелились-зашелестели сиреневые кусты супружеских уз, влажные от росы (автор поясняет: супружеские узы - это такое растение с крупными плодами и крупными колючками!). Из зарослей выглянула мордочка молодого степного грызуна, зюзика Хесмуса Менатао. Настороженно поблёскивая глазами, как поблёскивают маслины в собственном соку, Хесмус огляделся.

Вроде никого. Местные те ещё скотобазы. Не все, но многие настолько, что хочется обобщить. Так и норовят пнуть или швырнуть в тебя камнем. А уж оскорбить — дело святое и житейское. И все эти развлечения просто за то, что ты зюзик. За красивые глазки. За красивые раскосые глазки. И за красивую густую шёрстку. И чешую на брюхе. И за изящные ловкие лапки… так и норовящие вспороть кому-нибудь глотку и что-нибудь стыбрить. Якобы. То есть за то, что ты есть ты, и за всё то, что мы слышали о тебе и твоих родичах, с которыми ты по-любасу одного поля ягода. Да, его народ щеголяет нимбом дурной славы воришек и убийц, а он-то здесь причём? Он от своего народа отпочковался раз и навсегда именно потому, что слава его народца вполне соответствует действительности.

Нет и псин дурацких, которые этой ночью все как одна задались целью перекусить ему хребет и отхватить башку своей вонючей пастью. Полчаса назад зюзик едва унёс ноги от целой своры таких вот гнидомразот, перебудивших лаем, поди, всю округу. Лишь забор, оказавшийся поблизости, спас ему жизнь. С грузом за спиной далеко не удрапаешь.

А по поводу маниакально одержимых зюзиком псин, будто в них вселился Весёлый Сатана, так неудивительно. Одежда и слипшаяся шерсть Хесмуса перепачканы кровью. От него за версту разит металлическим зловонием смерти. Хищники и падальщики, вкусив такого райского запаха, впадают в экзальтированную истерику и бросаются на поиски источника своего чудовищного вдохновения не помня себя от радости. Ну конечно, беззащитный раненый грызун - достойнее добычи не сыщешь! Чёртовы придурки.

С рюкзаком за плечами благоухающий Хесмус выбрался из кустов, невольно прихватив несколько колючек. Несмотря на самодельные, как и рюкзак, курточку и штанишки, зюзик из-за тумана и росы промок и продрог до самых костей. Обувь же не признавали и домашние зюзики, коим Хесмус по факту и являлся, хотя сей факт горячо оспаривал, гордо называя себя истинным сыном Наших степей и ярым воином Фиолетового фонаря. И всегда требовал доказательств того, что он является домашним зюзиком, лишь затем, чтобы без малейших раздумий отмахнуться от любых доказательств. Впрочем, домашним зюзиком его дразнил только один типчик. Журба. А ведь в глубине души Хесмус сам себя признавал неудачником, бракованным, домашним зюзиком. Зюзиком, негодным быть настоящим, степным зюзиком. И подначивания вредного Журбы изрядно его бесили.

Опустившись на четыре лапы, Хесмус перебежал асфальтированную дорогу, тускло блестевшую в свете фонаря, прошмыгнул к клумбе у стены одноэтажного домика и скрылся в цветах. Облитые свежим золотом первых лучей солнца апельсиново-оранжевые бутоны казались ещё более сочными и красивыми, чем при свете дня. Зюзик немного прошёл между стеной и клумбой по песочной тропке и оказался под окном, которое нарочно оставил открытым.

Хесмус скинул рюкзак, заботливо приподнял его лямки, очистился от колючек, присел и, вильнув пару раз по-кошачьи задом, прыгнул на стену. Несколько раз, как заправский ниндзя, когтистыми пальцами ног оттолкнулся от выемок в бетонной стене, им же и выдолбленных, и, перехватываясь за них же не менее когтистыми пальцами рук, добрался до края подоконника. Подтянулся и, закинув на него ногу, перевалился на деревянную растрескавшуюся поверхность. Теперь от комнаты его отделяла только плотная зелёная штора.

Замер. Прислушался. Тихо. Журба спит. Отлично. Хесмус деловито пошурудил в складах шторы и извлёк моток бечёвки с крючком, которым и поддел за лямку рюкзак. Вернув себе цель своего путешествия, зюзик в два лёгких прыжка, через предательски скрипнувший стул, оказался на полу. Пригнувшись под свисающим краем коричневой скатерти, Хесмус шагнул под столешницу.

Расстегнул рюкзак и вытащил свою драгоценную добычу. Ею оказался самый обыкновенный свиной пятак, порядком потасканный и имеющий сходство с кожаной маской, предназначенной для карнавала или же для свершения многочисленных убийств с ревущей помощью бензопилы. Размерами “маска” как раз подходила мордочке Хесмуса. Его раскосые глаза в круглых отверстиях смотрелись бы весьма интригующе.

За этим треклятым свинячим носом пришлось топать пятнашку километров за город, на скотобойню. И обратно. Чудная прогулочка в чудное местечко получилась, ничего не скажешь. Хесмус, конечно, сперва оглядел торговые витрины с мясом, но так уж вышло, что именно тогда пятаков нигде не оказалось. Видать, разобрали хозяева домашних гнидомразот. И Хесмус решил, что пятаков в продаже вовсе не бывает.

Ещё он решил, что сперва свихнётся от вони, а потом задохнётся от неё, пока бродил по помещениям, разыскивая свиную башку. Нюх-то у него чувствительней, чем у презирающих зюзиков. К тому же два раза он оскальзывался на не шибко чистом кафеле и шлёпался в отвратно-бурую гущу из кусочков полузасохшей плоти и запёкшейся крови, коих в этой кошмарной пародии на ад хватало.

Пробраться внутрь оказалось проще простого: подкопчик под воротами и прошмыгнуть мимо охранника, от которого приходилось периодически шкериться, дыханье затая. Неугомонный страж мясных сокровищ беспрестанно шастал по территории. Вероятно, и его запах смерти приводил в чрезмерное возбуждение и склонял к активной агрессии.

Хесмус отыскал не одну, а целое скопище свиных бошек. Дело оставалось за малым: отпилить пятак... Зюзика передёрнуло от воспоминаний. И после всего пережитого он остался с носом. Ладно, все мучения позади. Свиной пятак был последним недостающим ингредиентом для свершения таинства. А помыться и постираться он успеет.

Сперва раздеться и отнести одежду в ванную, чтобы хоть чуточку избавиться от вони. Трудоёмкая ночь давала о себе знать усталостью; лапы болели после тридцатикилометровой пробежки в два этапа, но очень уж не терпелось провести первый эксперимент. Между прочим, многие ли из ненавидящих зюзиков способны отмахать тридцатку за ночь?

Стараясь действовать бесшумно, дабы не разбудить Журбу, зюзик приволок под стол остальныекомпоненты, предварительно заныканные в доме: рыбьи косточки, корешок кромехера, двенадцать мёртвых мух в пакетике, щепотку крупной соли (искусно заныкана в солонке на кухне), использованный подсохший чайный пакетик и серебряную ложку. Хесмус очень надеялся, что с ложкой ничего не произойдёт. Журба пропажу ложки обязательно заметит. Её Хесмус, естественно, нигде не прятал, а вырвал из сладкой сервизной дрёмы в серванте. Последней он приволок весьма тяжёлую, пухлую и засаленную книгу с картонной обложкой. Внешне книга походила на гроссбух и содержала список заклинаний и требуемых предметов, служивших катализаторами.

Выбирая заклинание для призыва, Хесмус решил, что для первого раза надо бы призвать кого попроще. Например, кикимору карликовую или оглоеда необыкновенного. Они маленькие и безобидные. По крайней мере, так написано в книжке, в разделе рекомендаций.

Журба как-то вскользь упоминал, что раньше плотно практиковал магию, но многое переосмыслил, осознал, насколько это опасно, и все увлечения волшебством запечатал в кургане прошлого. И о магах всегда отзывался с пренебрежением. А книжку-то сохранил. Правда, Журба в первый же день их знакомства категорически запретил читать ему любые ("подчёркиваю "любые" !") книги, найденные в его доме. Хесмус понимал, что, нарушая своё обещание, он обманывает друга. Но иногда соблазн столь велик, что невозможно устоять. Эх, гнилая зюзиковская порода, что же ты творишь со мной?

Зюзик с сердечным трепетом в груди раскрыл книгу, пролистал желтоватые страницы, коряво исписанные синими чернилами, до нужного заклинания и критически осмотрел кучку катализаторов, сравнивая их со списком. Главное, не торопиться. Ничего не упустил? Вроде нет. Ну-с, можно приступать.

Немного заикаясь от волнения, Хесмус медленно прошептал заклинание и… ничего не произошло. Оглоед необыкновенный не явился во всём своём маленьком и безобидном величии. Хесмус прочитал заклинание вновь, уже погромче и без заикания. И снова вхолостую. Может, предметы не так лежат? Да нет, об этом в книге ничего не сказано, а значит без разницы. Главное — рядышком, о чём в книге как раз сказано. Или необходимо читать с какими-то особыми интонациями? Паранойя слегка оскалилась, обнажая жёлто-чёрные клыки маний, страхов и психических заболеваний... Об этом в книге ничего не сказано! Хесмус готов был расплакаться от обиды и разочарования. Столько усилий, надежд и ожиданий. И всё напрасно… Постой-ка, а может в написании именно этого заклинания вкралась опечатка?.. Ну тогда он самый невезучий зюзик во всех Наших степях! Или пойти лучше завалиться спать, а утром на свежайшую голову... Да, так будет лучше, но сначала следует попытаться ещё разочек. Итак. Хесмус тихонько прокашлялся. Но тут раздался вопль.

Старик Журба Тушный спал. Согрев свою физическую оболочку одеялом и водрузив голову на подушку, как драгоценность в коробочку, разумом он пребывал в чудесном сне, наполненном ненавязчивой сиренью тумана, подобно тому, как женщины, знающие меру, тонко душатся запахом духов. То тут, то там переливались и таяли россыпи бирюзовых искорок. Сон мягко окутывал Журбу и образовывал шар, непроницаемый пузырь, подрагивающая поверхность которого выглядела так, будто его постоянно поливали разноцветными чернилами. Шаросон с покоящимся внутри Журбой неспешно дрейфовал по фантастическим и бескрайним владениям Гипноса, текучим, как расплавленное масло, сюрреалистическим, как картины Дали, и чарующим, как медленно всплывающие пузырьки в бокале с пивом, разумеется, холодным.

Таких шароснов в царстве Гипноса, как пылинок в пыльной комнате. Шаросон Тушного медленно плыл среди множества подобных шароснов. Впрочем, движение этих “пылинок” контролируют снующие между ними многочисленные погонщики снов, белые и чёрные песочные ящерицы-летуны, хвостатые песочницы, в крови которых текут сновидения. У песочниц худые вытянутые конечности и туловище, длинные тонкие пальцы и очень большие выпученные жёлтые глаза с вертикальными чёрными зрачками. Песочницы обладают гибкостью ивового прута и шустростью жука-скакуна.

Снокровные следят за тем, чтобы шаросны не сталкивались. Но иногда такое происходит, и тогда шаросны сливаются в один шаросон (песочниц много, но снов куда больше), а двое людей (здесь под словом “человек” подразумевается любое разумное создание) или больше видят общий сон.

Те, кому привиделся общий сон, вряд ли узнают об этом, хотя вероятность есть всегда. Во-первых, сон надо вспомнить. Во-вторых, было бы желание рассказать сон и было бы кому. И в третьих, желательно тому, кому снился точно такой же сон. Поэтому люди узнают о том, что их сон снился кому-то ещё… да почти никогда. Может, они даже встречались во сне, просто знать друг друга не знают и вообще не помнят, что им там за белиберда привиделась и спать мешала.

Вот если бы люди вели дневники снов и выкладывали их на каком-нибудь сайте с названием типа “Рыцари снов против Песочного человека!”, тогда вышел бы интересный опыт, ведь каждый сон - это потенциальный, хоть и труднодоступный вход во владения Гипноса. Сны, слитые в единый сон, расширяют этот вход, чего Гипносу не очень-то хочется. Непрошеные гости, туристы, шумиха – всё это невыносимо. Гипнос предпочитает покой и одиночество.И настолько привык к ним и безраздельной власти, что любое вторжение в его сонное и устоявшееся царство могло бы напрочь выбить его из колеи.

Вот поэтому Гипнос решительно не хочет давать всем, кто видит сны, даже намёк на существование своего царства. Это его царство, видящим сны здесь не место! У видящих сны он считается мифом. Вот пусть и дальше считается. Это очень удобно. Можно творить всё, что душа пожелает, и при этом оставаться вне подозрений.

На самом деле, Гипнос, как и многие правители уединённых и закрытых территорий, имеющие достаточно долгий опыт авторитарной власти, подсознательно боится всего того, над чем не имеет власти, потому-то его владения недоступны, как ячейка швейцарского банка. А так, если бы не самоотверженная работа хвостатых песочниц, люди видели бы общие сны куда чаще и даже иногда проникали в царство самого Гипноса…

Журбе же Тушному в сиреневой дымке и бирюзовых искорках представали его знакомые, с которыми он вёл продолжительные беседы. Друзей у Журбы не было. Процесс же общения был весьма прост и очень интересен. Журба вещал истины, а остальные либо поддакивали, либо молча и благоговейно внимали. Просыпаться ему, приятное дело, вовсе не хотелось, однако же, пришлось. Смутно ощутив кожей лица нечто холодное и липкое, Журба тревожно перевернулся на спину, нехотя помесил воздух руками и невнятно велел неведомым личностям:

–В тюрьму этих глупцов! Всех!! Навечно!.. Навечно… навечно… навееечно…

Повеяло кровью. Беседы со знакомцами приняли опасный для Журбы оборот. Но тут его шаросон, дрейфующий над зелёной волнистой равниной Безмятежности, лопнул и расплескал свою разноцветную сущность, заляпав ею идеально подстриженную траву и стёкла окон, вставленных прямёхонько в землю, за которыми красуются панорамы иных реальностей. Пара брызг попала и на пролетавшую под Журбовым шаросном песочницу. Ящерица, не прерывая полёта, гадливо отряхнулась и повернула к ближайшему водоёму смыть с себя остатки чужого сна. Некоторым такое пригрезится - вовек не отмоешься.

Журба проснулся. Настроившись посмаковать сон воспоминаниями о нём, он разлепил веки и… ничего не увидел. В его зрачки впилась непроницаемая тьма. Великолепный сон тут же забылся напрочь. ”Я ослеп!!” - слепо пронеслось в голове у порядком не проснувшегося Журбы. В панике он поднёс кончики указательных пальцев к глазам. Пальцы незамедлительно погрузились в прохладную и вязкую субстанцию.

Завизжав, как полоумный, Журба вцепился пальцами в нечто, обосновавшееся на его лице и застилающее взор своим омерзительным на ощупь телом. Содрал это нечто, швырнул куда придётся, - а пришлось в угол, - энергично протёр глаза, вскочил с постели и уставился на тварь, столь плотно обосновавшуюся на его лице. Журба вообще был категорически против того, чтобы кто-то ночевал на его лице, а уж тварям наподобие этой и подавно возбранялись такие действия! Отброшенное в угол создание выглядело как шестиногий брус красного мармелада размером с кирпич, разрисованный зелёными полосками. Ноги в жёсткой щетине волосков походили на "ершей" и нервно скребли пол, однако сам кусок холодца сохранял неподвижность, отделавшись быстротечным дрожанием в результате удара. Видать, крепко приложился. Ничего не понимая, Журба пялился на непрошеного гостя.

Дверь в спальню распахнулась и явила испуганного Хесмуса Менатао, которого Журба приютил полгода назад. К 20 годам Хесмуса тошнило от непрекращающихся драк и захватов территорий, и он свалил из своего клана Крепких ветров, благоразумно посчитав, что выжить в одиночку у него куда больше шансов, чем в обществе себе подобных. Соответственно, покинул и свой народ; быть изгоем или посмешищем Хесмусу не хотелось. Пару лет он в своё удовольствие путешествовал по Ничейным степям, пока не набрёл на шахтёрский городок Брынцалы и не поселился в доме Журбы. Обычно жители степных городов питали к вороватым и наглым зюзикам холодную ненависть, но Журба питал холодную ненависть... просто питал. Его холодная ненависть была многогранна, глубока и непостижима, как космос. Скорее всего, он и приютил-то бродячего зюзика назло всем остальным. Впрочем, приедалой Хесмус быть не хотел. Он помогал с уборкой дома и готовкой пищи, за то и получал свою порцию и крышу над головой.

Хесмус проследил за взглядом Журбы и увидел нечто, притаившееся в углу. Сложив дважды два, он получил четыре и всё понял. Неужели это и есть… Не сдержавшись, Хесмус восхищённо прошептал:

–Оглоед необыкновенный.

У него... полу… получилось?! Значит, он… может стать магом?! И… больше никогда, никогда не будет неудачником? Правда, этот оглоед необыкновенный не очень-то и похож на оглоеда необыкновенного, изображённого в разделе иллюстраций. Впрочем, судя по каракулям, художником автор книги был таксебешным.

Журба медленно развернулся, как осадная башня, и захватил зюзика в перекрестье свирепых глаз, которые от злости съехались к переносице. Журба начинал закипать, как чайник на газу. Ещё чуть-чуть, и его фляга засвистит, как тот же чайник, а из его ушей под страшным давлением вырвутся струи горячего пара, как из носика того же чайника.

–Оглоед необыкновенный?! – злобно прошипел Журба. – Ты сказал, оглоед необыкновенный?!

По физиономии Хесмуса прошествовал яркий парад эмоций: радость, смущение, стыд, ликование, страх.

–Какой ещё оглоед необыкновенный? – моргнул Хесмус. – Я сказал… я сказал…

Как назло, на ум ничего толкового не приходило.

–Я сказал, пот балетный.

–Пот балетный?! Ты вконец ополоумел, грыздючина?! – Свирепый взгляд Журбы сменил взгляд подозрительный. Глаза сузились, а его лицо, и без того покрытое сетью морщин, стало ещё морщинистей. – А когда я думаю, что кто-то рехнулся, то этот кто-то либо точно рехнулся, либо наверняка что-то скрывает от меня. Ты рехнулся?

–Нет, – сглотнул Хесмус. – То есть да…

Грозный старик, не сводя взгляда с явно нашкодившего зюзика, недобро хмыкнул. Уж понятное дело, чего этот грызун сотворил. Просто так всякие сущности из ниоткуда не возникают.

Журба Тушный шагнул к двери. Хесмус не сдвинулся с места. Журба оценивающе оглядел зюзика с высоты своего немалого роста под метр девяносто.

–Пройти дашь, малявка? Или так и будешь под ногами путаться? – сумрачно поинтересовался он, повёл носом и брезгливо произнёс: – Опять где-то шлялся всю ночь? От тебя несёт, как от псины, подохшей в выгребной яме.

–А чего бы мне и не постоять, коли хорошо стоится, – храбро ответил Хесмус, ибо терять ему было нечего. – И не советую переть на того, от кого исходит тлетворный запах смерти!

–С дороги, степное отродье, пока не размозжил твою мелкую черепушку об стену! – рявкнул Журба.

–А вот не сойти мне с места не сойду я с места и всё тут! – заупрямился Хесмус и сложил руки на груди. – Никто не смеет мной командовать!

Журба вздохнул, взял зюзика под мышки и, как куклу, переставил на кровать.

–Эй, да как ты смеешь меня унижать?! – возмутился Хесмус и спрыгнул на пол.

Покинув спальню, Журба осмотрел комнату, немного подумал и направился прямиком к столу. Если что и происходило в комнате, скрытое от его внезапного появления, то только под столом. Тем более запашок смерти исходил именно оттуда...

Хесмус затравленно пискнул, с разгону взобрался на спину Журбы и в отчаянии закрыл ему глаза за мгновение до того, как Журба, присевший на одно колено, запрокинул край скатерти на стол.

–Убери свои вонючие лапы, зюзиковская мразь, – рыкнул Журба. Он второй раз за утро видел сплошную тьму. Это ему начинало надоедать. – От тебя так воняет, будто ты всю ночь с дохлой свиньёй обнимался.

–Не уберу.

–Хочешь выдавить мне глаза?

–Нет, но я не хочу, чтобы ты видел!

–Но если ты не хочешь выдавить мне глаза, рано или поздно я это увижу, – рассудил Журба. – Или ты собрался проехаться на мне до ближайшего магазина с лошадиной упряжью и прикупить мне шоры?

Теперь вздохнул Хесмус, обречённо и тоскливо. Он убрал лапки с глаз Журбы и тут же перепрыгнул с его загривка на стул, со стула - на стол и приготовился, если что, сигать в окно.

Журба увидел. Всё было так, как он себе и представлял. Некоторое время он созерцал место преступления, затем голосом,сдержанным, как мечущийся по клетке разъярённый лев, произнёс:

–Я, кажется, запрещал тебе заходить в кладовку? Я говорил тебе, что если ты сунешь свою любопытную зюзичью харю в кладовку, я вышвырну тебя из своего дома в тот же день? И разве это был не единственный запрет по отношению к тебе?

–Нет, не говорил. Ничего такого ты не запрещал.

–Разве? – вскинул бровь Журба.

–Не-не, точно не говорил, – уверенно закивал Хесмус. – Наверное, оттого, что если кому-то что-то запретить, рано или поздно он обязательно это сделает.

–Хм.

“Мелкий гадёныш относительно прав”, – подумал Журба.

Не прокатило. Взять на понт обломалось.

–Вот если бы зюзикам разрешили воровать, они бы и воровать перестали? – без умолку трещал Хесмус. – Да, перестали бы. Они тащили бы всё в открытую.

–И какого хрена ты полез в кладовку?

–Решил прибраться.

–Ага, значит, прибраться...

–Ну да! У тебя там такая пылища, такой бардак! Такая барлища, такой пылдак!

–Слышь, ты, пылдак, ты куда ключи дел?

–Какие ещё ключи?

Хесмус так искренне удивился, что Журба недоверчиво посмотрел на зюзика и сходил в спальню за связкой ключей, которую на ночь прятал под матрас. Там они и оказались. Вернулся, вставил железную фигурку в замочную скважину и… не смог провернуть. Журба нахмурился и вновь надавил на ключ. Выполнять свои прямые обязанности инструмент по открыванию замков ни в какую не хотел.

–Дверь открыта, – искательно подсказал Хесмус.

Журба взялся за ручку и потянул на себя. Дверь открылась. Журба растерянно посмотрел на связку ключей и также растерянно на Хесмуса. Тот пожал плечами и заискивающе улыбнулся. Журба почесал в затылке и неохотно заключил:

–Получается, ты не крал у меня ключей, чтобы выведать, что же такого хранится в кладовке?

–Не-а, – мотнул головой Хесмус. Тон голоса Журбы говорил о том, что гроза минула, ограничившись внушительными раскатами и пробными молниями.

–Получается, это я забыл запереть кладовку.

–Точняк! Зато как теперь в кладовке чисто и порядочно, ты только гляньчо!

Журба включил лампочку и озарил кладовую электрическим светом. Последний раз он заглядывал сюда неделю назад. Это она неделю открытой простояла. Пыли и паутины как не бывало, вещи безупречно разложены вдоль стен и на полках. Оказывается, кладовка отнюдь не такая тесная, как был в этом уверен Журба все 20 лет, что прожил в этом доме после переезда из старого города в новый, когда залежи лапиды окончательно истощились.

–Ну как, нравится? – Хесмус преданно посмотрел на Журбу. – Я ведь так и подумал, что для того ты и оставил кладовку приоткрытой. Как бы намекнул мне.

Журба ничего не ответил. Он унёс книжку в кладовку.Вышел, запер помещение и на всякий случай подёргал ручку. Теперь он будет дёргать ручку всякий раз. Лучше передёрнуть, чем недодёрнуть.

Затем упаковался в тёплый халат, отправился на кухню, вскипятил чайник, заварил себе кофе с сахаром, разбавил молоком и с кружкой в руке вышел на крыльцо. Прохладный ветерок. Туман почти рассеялся. Солнышко пригревает. Хорошо-то как на улице. Журба уселся в кресло-качалку и предался мрачным размышлениям.

Дело в том, что книга, которую отыскал Хесмус, называлась “Пособие для вызова существ и духов”. Её автором был сам Журба Тушный, который собирал в книгу все узнанные заклинания Вызова, о чём Хесмус конечно же не знал. Журба книгу подписал, но столь вычурно и витиевато, что Хесмус никогда бы не узнал его инициалов. Тридцать лет своей жизни Журба посвятил изучению магии, а именно заклинаниям школы Вызова. И за тридцать лет изучения у него ни разу не получилось призвать хоть одно создание, хоть одного духа. Журба Тушный был очень настырный человек, положивший жизнь на изучение магии, но при этом самый бездарный маг во всём Бесконечном мире, самый тщеславный, самый амбициозный и самый эгосный.

А вот Хесмусу, пускай и не идеально, но удалось, причём без теоретической подготовки. Тем более книгу по теории Журба прятал на чердаке. На чердак грыздюк проникнуть не мог, ибо чердак Журба после переезда не открывал ни разу. А вот свой сборник заклинаний любил иногда полистать по старой памяти.

Обидно. Чертовски обидно. Надо же, какой-то вшивый грызун, а такие способности в столь юном возрасте. И откуда, спрашивается, откуда?! Не будь он таким любопытным… Чёртова зюзятость, будь она неладна!

Хесмус тем временем тоже мыслил. Вето на посещение кладовки Журба бы и наложил, но побоялся, что любопытство и склонность к воровству, присущие всем зюзикам, возьмут над Хесмусом верх, и уж тогда тот наверняка постарается спереть ключи и проникнуть в кладовку. Однако же книгу читать не следовало. Магия - дело тонкое и опасное. Бывший маг Журба твердил это при каждом удобном случае.

Журба поначалу не на шутку разозлился, но потом как-то резко сдулся и даже вроде бы огорчился. Последнее обстоятельство расстраивало Хесмуса сильнее всего. По-своему он привязался к старику и полюбил его. Было у них кое-что общее. Оба они не прижились среди себе подобных. И не стоит забывать, что далеко не каждый согласится приютить зюзика. Возможно, Журба такой единственный на сколько-то там степных поселений.

Стараясь загладить свой грешок перед стариком, Хесмус старательно заправил его постель. Потом подумал, что Журба может лечь обратно, и расправил постель. Переставил местами кой-какую мелочёвку на столе. Затем переставил мелочёвку обратно. И тут заметил оправившегося от удара оглоеда необыкновенного, который шастал возле постели. Вот гад! Долой эту гадость из дома! Ещё неизвестно, из какой помойки он призвался... Хесмус, поморщившись, поднял оглоеда за пару его ершистых ног и выбросил в окно. Оглоед, шлёпнувшись на песочную дорожку возле клумбы, тут же вскочил и рванул прочь, сломав три цветка, которые неуклюже протаранил боком.

Хорошо хоть Журба не вспомнил о другом своём запрете.

–Эй, Хес, – окликнул Журба, наблюдавший с крыльца за тем, как Хесмус выбрасывает оглоеда необыкновенного в окно.

–А? – вздрогнул зюзик, наблюдавший за оглоедом и не ожидавший увидеть Журбу на крыльце.

–А ведь насчёт книжки я тебя предупреждал, – вспомнил Журба о другом своём запрете. – Теперь я точно припоминаю, говорил, что если тебе попадётся книжка в моём доме, любая книжка, ты ни в коем случае не должен открывать её и тем более читать. Говорил я тебе такое? Говорил. Вот и не обижайся.

“Проклятье, всё-таки вспомнил”, – подумал зюзик и прижал уши.

–И будь любезен, сходи помойся. И не забудь потом одеться. А то шляешься по дому голышом и вонючий. Совсем уже ополоумел.