Великолепная Эдалин

Ночные огни сверкают в тон фарам автобусов и трамваев, упорядоченно двигающихся по длинным улицам, словно прокаженные. Длинное красное шелковое платье изорванным подолом трется о землю, Эдалин срывает кольцо. Оно катится вдаль и стучит, и сердце впервые свободно, сердце впервые ожило, но так устало от прошлого, что уже не согласно на что угодно. Кроме одного — сгореть. Испепелится.

Каблуки считают ступеньки — раз, два. Девушка еле дышит, с губ срывается странная улыбка, наполненная болью и одновременно издевкой. Издевкой над чем? Над собой, ведь не смогла — и не выдержала. К чему сейчас эти рассуждения.

Она падает, на ноге остается отвратительная продольная рана. Идти наверх пешком сложно, одного не хочется — помереть от тоски где-то на лестнице, как собака в подворотне. Лифт — блажь, но здесь уже — мера. Эда, Эдалин, очнись… Мысли собираются в один сумбурный комок, она устало жмет на кнопку лифта, к превеликому сожалению, обнаруживая кого-то внутри.

Высокий, статный молодой человек в деловом костюме, напыщенно-важный, наверное. Двери лифта захлопываются с характерным треском, закрывая еле добравшуюся до сюда и обездоленную, но до жути гордую Эдалин с незнакомцем. Она озирается. Больно, но интересно. Под ногами ощущается какая-то тяжесть, а лифт отчего-то стоит, такого раньше не бывало, панель с кнопками прикрывает сумка мужчины. Моя милая Эдалин скорее похожа на подбитого лебедя, потому ей и свойственно гордо молчать и ждать, тем более, чего ждать.

-За игристым зайти не хотите? , — внезапно незнакомец сам решается заговорить с девушкой. Смысла отвечать она не видела, но страсть ко вредным привычкам взяла верх. Надменность спала, она и изначально была излишней.

-А сигарет у вас в сумочке не найдется?

-Сигаретами душу выкуривают. Хоть легкие себе бы напоследок оставили, — насмехнулся собеседник, но все же порылся в своем чемоданчике и протянул девушке сигарету, зажатую между двумя длинными костлявыми пальцами, -Едете куда?

Эдалин затянулась, откашлялась и сплюнула. Сигарета впервые показалась отвратительной. Молодой человек напротив разжал те же два пальца, подавая знак отдать ему окурок. Удивленная таким жестом, Эдалин бросила на него острый взгляд, но в ответ получила лишь усмешку. Панель выключилась. Похоже, застряли.

-Абсурдно это слышать от человека, который предложил выпить. Нет, даже забавно, — она неловко помолчала, вновь окинув глазами панель, и, хоть она и загорелась, лифт не ехал, -А ехать, видно, куда прикажете. Лифт встал. Мы застряли.

Он вновь усмехнулся.

-Лифт и не ехал. Я вас наверх не пущу.

-И отчего же не пустите?

Мужчина вынул из кармана зажигалку, щелкнул ею несколько раз. За время разговора Эдалин незаметила, как он внезапно придвинулся. Спустя мгновение маленький огонек обжег кончик ее пальца.

-Больно? , — спросил он, игриво уставившись на безразличную собеседницу. Она все также неизменно стояла, прильнув к стенке лифта и бессмысленно смотрела на кнопки лифта. Панель была слишком далеко, расплывалась в каком-то тумане, -Давайте умрем без боли?

Эдалин смутилась. Молодой человек был полностью серьезен.

-Убить меня хотите?

-И вам даже не любопытно знать, как я догадался о том, что вы желаете умереть?

Здесь уже в голос засмеялась она.

-Поверьте, если вам хочется выставить себя Шерлоком Холмсом, мол: «У тебя платье разорвано и след от кольца на пальце», то вы ошиблись с аудиторией. Вам бы кого-нибудь более впечатлительного. Хотя… — Эдалин замялась на минутку, встала ровно и одернула прядь волос, -Если вы дьявол, то так уж и быть, делайте со мной, что хотите — я в детстве жуть как любила Воланда.

-Не угадали. Но причина и впрямь в вашем платье. С моей стороны видно один нетипичный ожог — как будто вы сами провели рядом с кожей зажигалкой, вроде пореза, что ли.

Минуту помолчали. Если бы моя милая Эда хоть раз взглянула в глаза своему интеллигентному собеседнику, если бы придвинулась еще ближе, если б, в конце концов, поцеловала его, то может быть это была бы самая, что не на есть предсказуемая на данном моменте история любви. И этот миг потом вспоминали бы их дети, внуки, а может и правнуки, хотя и они уже навряд ли вспомнили бы имена. Возможно, он и понравился этой гордой даме, но сейчас ей было абсолютно не до любви.

-Хоть вы и не просили моего имени, но зовут меня Николай. А в детстве звали Коля, — поток из странных мыслей прервали слова молодого человека, будто просочившиеся в сгусток тишины, скопившейся в лифте.

-Эдалин. Эда. Вы очень нелогичный.

-Знаешь, я в детстве играл со спичками. Мама запрещала и била порой, а я из них домики строил. Потом она переложила спичечные коробки и… Забава кончилась.

Эда недоверчиво посмотрела на собеседника. В лифте снова висела нагнетающая тишина, кнопка вызова диспетчера не работала, но ей впервые удалось дотянуться до панели. Запах дыма. За спиной закурили.

-А я в детстве, наверное, была умнее, чем сейчас, если осмеливаюсь о подобном думать… И низко это, и жить на самом деле… впрочем, хочется ли? , — она еще несколько раз нажала на ту же кнопку, -Мать в детстве говорила, что нужно карьеру, строишь карьеру — надо любовь, нашла любовь — надо детей, а детей… — Эда вновь вздохнула и прекратила тщетные попытки вызвать диспетчера, — Не важно.

-Для чего же вы живете? , — участливо поинтересовался собеседник.

-Не знаю. И к черту это для чего, ей богу… Для любви живу. Наверное. Для чужой любви.

Он снова закурил, также держа сигарету. На Эду нагоняли тревожность его пальцы — отчего-то смертно-бледные, а кости сквозь них и впрямь будто проступали. Коля был дико худой. И весь он также был мутно-белый, сливался со светлыми стенами лифта и, если бы не клеенка, наверное, просто растворился бы в них.

Если бы я знал, как тебе помочь, загадочная Эдалин… Я бы многое отдал, я бы был твоим смыслом, я б каждое твое утро просыпался с тобой, я каждый бы вздох твой бы берег больше собственного существования и не было б меня счастливее, чем с тобой, моя милая Эда… Я целовал бы твои черные, как смоль, воздушные кудри, курносый носик, одухотворенно смотрел бы в твои глаза и безвозвратно терялся бы в них, я бы нежно держал кисти твоих рук и каждое прикосновение запомнил бы навек. Каждый день я созерцал бы твою красоту и внимал твоей красоте, о, дорогая Эдалин… Но я, я так и остался для тебя проходимцем в толпе, человеком из офиса, спутником в трамвае или лифте, очередным тайным ухажером, который преподнес тебе дорогущие часы ценой в три своих зарплаты, но ты даже не изъявила желания со мной хоть капельку побеседовать. В том моя безусловная вина…

Руки Николая потянулись к шее изнеможенной женщины, он мягко приобнял ее за талию и не церемонясь поцеловал в губы. Это было неуважительно, но ей было абсолютно безразлично. Весь предыдущий разговор оказался лишь пустым предисловием к этому порыву какой-то животной страсти, а забота — причиной задержать, причиной принудить, возможно склонить саму, но у него не вышло.

-Вы невероятны, Эдалин.

Он вновь приложился к ней губами, ухватил бедра. К горлу Эдалин примкнул комок омерзения и она галантно, будто бы не желая оскорбить молодого человека, отстранила его.

-Прошу вас, — мольбы только больше разъярили ее, но решив, что терять уже навряд ли есть что, Эдалин разочарованно кивнула и села на пол лифта.

Она окончательно перехотела жить.

Несмотря на то, что именно она была эталоном и совершенством, была любима, одарена всем, чем только возможно, именно она могла укротить подобных скотов в обычных условиях, она оказалась бессильна. На этот раз.

Дальше все было будто в дымке.

.

.

.

Николай не сказал ничего и не сделал из того, как бы я считал правильным на его месте. Он взглянул в ее глаза и не утонул в их, а безразлично, только показавшись участливым человеком, как злая шутка судьбы воспользовался моментом. Панель лифта заработала. Николай спросил:

-И теперь хочешь смерти?

Эдалин заколебалась. На глазах проявились маленькие слезинки, но, выдавив из себя легкую улыбку, она, как ребенок — просто и коротко, как-то смущенно ответила.

-Не буду… Спать хочется. Едем.

Он уже на половине этого ответа нажимает кнопку, нажимает роковой девятый этаж.

-Еде…

Николай не договорил.

Внезапно произошло короткое замыкание. Панель выбросила море искорок, равномерно распределившихся по бумаге. Кабина лифта вспыхнула. Этого не должно было случится, это не было кем-либо подстроено — так произошло в результате нелепого стечения обстоятельств. До смерти осталась пара секунд.

Две жалкие человеческие фигурки оказались зажатыми в лапах адского пламени, два жалких по сравнению с трагедией человека вжались в стенки лифта. Дым атаковал быстрее и заполонял все пространство. Сквозь кабину пронесся крик, чередующийся с кашлем.

-Хотела… сдохнуть… сука? А меня, меня за что!

Эдалин не ответила. Эдалин не стало.

Кто-то там услышал Эдалин. Она умерла действительно красиво, она сгорела как цветок, не успевший распуститься. И никто, ни единая живая душа не осмелиться осудить человека, ставшего жертвой подобных обстоятельств.

Пока мир не создан для таких людей, если вынуждены они вечно жить для кого-то. Мир не создан для таких, как

Моя милая

Эдалин.