Великолепный Шикамару Нара

Тени сгущались над полем боя, поглощая последние проблески закатного света. Воздух был тяжёл — пропитан запахом крови, пепла и чего-то гниющего, словно сама земля стонала под тяжестью содеянного.

Шикамару Нара стоял неподвижно, его пальцы сложились в знакомую печать, а в глазах, обычно ленивых и равнодушных, теперь пылал холодный, расчётливый огонь. Перед ним, словно зверь в капкане, бился Хидан — его тело, изуродованное собственными проклятиями, яростно рвалось на свободу, но тени уже смыкались вокруг него, безжалостные и неумолимые.

— Ты… Ты жалкий ничтожный червь! — рычал Хидан, выплёвывая комки грязи и крови. Его голос, обычно наполненный безумным восторгом, теперь дрожал от ярости. — Я разорву тебя на куски! Я прокляну тебя так, что твоя душа будет гореть в аду вечно! Ты даже не понимаешь, с кем связался…

Шикамару усмехнулся. Устало. Но в этой усталости не было слабости — только спокойная уверенность.

— Понимаю прекрасно. — Его голос звучал тихо, но каждое слово падало, как камень в бездну. — С психопатом, который мнит себя бессмертным. Но бессмертие — всего лишь иллюзия. — Взгляд Шикамару стал ещё холоднее. — Даже боги умирают.

Пальцы сжались в завершающую печать.

— Кагэ-Куруиши-но-дзюцу…

Шикамару долго готовился к этому моменту.

С тех пор, как Хидан лишил жизни Асуму, его учителя и наставника, мысли о мести не покидали его. Но Шикамару не был тем, кто действует на эмоциях. Он понимал: чтобы победить бессмертного, нужен не просто план, а целая стратегия, продуманная до мелочей.

Первый замысел — заманить Хидана в яму, сковать его тенью и похоронить заживо — потерпел неудачу. Безумец оказался проворнее, чем предполагалось. Он успел среагировать на ловушку, разорвал теневые путы и отступил, оставив после себя лишь кровавый след и хриплый смех.

Теперь они стояли друг против друга, разделенные не только расстоянием, но и самой природой их существования. Хидан — фанатик, для которого убийство было священным ритуалом. Шикамару — тактик, для которого даже месть была лишь частью сложной задачи.

Он не стал полагаться на единственный план. Вместо этого, Шикамару подготовил множество вариантов, просчитал возможные исходы и выбрал тот, что гарантировал результат.

Кагэ Куруиши.

Техника теневого запечатывания, адаптированная специально для этого момента. Не одному же только Наруто использовать гениальные техники, верно?

Хидан был бессмертен — его тело не поддавалось обычным способам убийства. Но Шикамару нашел иной путь. Вместо того чтобы уничтожать физическую оболочку, он обратился к душе.

Тени клана Нара всегда были больше, чем просто физическая манипуляция. Они могли проникать в самую суть вещей, связывать не только тела, но и души.

В древних свитках, хранящихся в святилище клана, говорилось о забытых формах их искусства — теневых нитях, способных при определенной концентрации чакры проходить сквозь физическую оболочку и касаться самой сущности — духовной оболочки человека.

Чакра, будучи соединением физической и духовной энергии, в руках Нара могла быть намеренно смещена в сторону духовной составляющей. При этом тень становилась не просто проекцией тела, а проекцией воли. Такое состояние требовало абсолютной концентрации и особой медитативной техники, известной как Курой Сэйшин но Дзай — присутствие черной души. Именно в этом состоянии исполнитель мог использовать так называемую Кагэ Куруиши — Черную Печать Перерождения.

Когда техника активировалась, тень, насыщенная духовной чакрой, вплеталась в тень жертвы, и между ними устанавливался чакровый мост, наподобие того, как при обычной теневой парализации связываются тела. Но в случае Куруиши этот мост вел глубже — в духовную матрицу человека. Там, как утверждали старые хроники, можно было отделить душу от физического сосуда, не разрушая сам сосуд.

Нара не уничтожали — они возвращали. Их долг перед равновесием был в том, чтобы не нарушать путь Сансары. И если кто-то, как Хидан, искусственно выходил из круга перерождения, клан брал на себя ответственность вернуть его в поток.

Печать строилась на древних узорах теневой мандалы, формируемых прямо на земле из чакры исполнителя. Когда тень завершала рисунок, и контакт с жертвой был установлен, душа начинала вытягиваться — не силой, но согласием, вызванным резонансом с волей исполнителя. Это было похоже на технику Бога Смерти, только вместо жертвоприношения выполнялся обет – добровольное соединение душ в единую нить, чтобы вместе пройти сквозь пределы жизни.

Это не было вечным решением. Рано или поздно душа Хидана могла воплотиться вновь. Но сейчас, в этот момент, она исчезала из мира живых, оставляя после себя лишь пустую оболочку.

Шикамару не стремился к абсолютному уничтожению. Ему было достаточно временной победы — возможности устранить угрозу здесь и сейчас.

Он глубоко вдохнул и сжал пальцы в последнюю печать.

Тени сомкнулись.

— Ах ты мелкая тварь! Что ты задумал?!

Хидан скривился в оскале, его глаза, полные безумного огня, метались между Шикамару и смыкающимися вокруг тенями. Он чувствовал, как что-то незримое сковывает его изнутри — не тело, а саму душу. И это его бесило.

— Хватило подмены крови для обряда Джашина, а теперь вот это?! — он захохотал, но смех звучал нервно. — Ты думаешь, такие шутки пройдут?! Я тебя в куски порву, потом соберу и снова порву! Ты даже не понимаешь, с кем связался, сопляк!

Шикамару вздохнул, медленно складывая печати: Змея — Тигр — Дракон — Крыса.

— Понимаю прекрасно. С психом, который мнит себя богом.

Тени вокруг них сгущались, превращаясь в черные языки пламени, ползущие по земле. Воздух дрожал, наполняясь гулом, будто сама тьма завывала от напряжения.

— Ты… Ты что, серьёзно?! — Хидан попытался рвануться вперёд, но его ноги вдруг провалились в тень, как в смолу. — ЧТО ЭТО ЗА ХЕРНЯ?!

Техника требовала обета. И Шикамару произнес его вслух, глядя в глаза врагу:

— Я, Нара Шикамару, связываю свою душу с душой врага моего. Пусть тьма не разлучит нас. Пусть Колесо Сансары примет нас обоих. Кагэ Куруиши.

Шикамару не стал объяснять. Он просто сжал последнюю печать — Крысы — и почувствовал, как его собственное тело стало тяжелеть, будто его затягивает в бездну.

Тени взорвались.

— Ты думаешь, можно просто вытянуть мою душу, как гнилой зуб?! Это жертва, ублюдок, жертва, слышишь?! Без крови, без боли — Джашин отвергнет тебя!

Земля содрогнулась, разверзаясь под ними, как пасть древнего зверя. Хидан завопил, ругаясь, проклиная его род до десятого колена, но Шикамару уже не слушал. Он смотрел вверх, на клочок голубого неба, которое ещё секунду назад казалось таким далёким, а теперь — близким, как никогда.

— Асума-сэнсэй…

— Я сделал это.

Последнее, что он услышал перед тем, как тьма накрыла его с головой, — дикий, яростный вопль Хидана, теряющегося в глубине земли.

***

Коноха.

Тихий шелест листьев. Ветер, осторожный, будто боясь потревожить покой, скользил между мемориальными плитами, на которых золотом были выбиты имена погибших шиноби.

Куренай стояла рядом с Чоуджи, её пальцы судорожно сжимали край плаща. Она не плакала — просто смотрела вдаль, туда, где закат окрашивал небо в багровые тона.

Шикаку неподвижно сидел на корточках перед фотографией сына. Пожелтевший снимок, сделанный ещё в Академии: Шикамару корчил рожицу, явно недовольный тем, что его отвлекли от облаков.

— Он знал, на что идёт, — наконец нарушил молчание Чоуджи. Его голос, обычно такой громкий, теперь звучал приглушённо, будто он боялся разбудить кого-то.

Шикаку не ответил сразу. Он лишь провёл пальцем по фотографии, стирая несуществующую пыль.

— Да, — наконец произнёс он глухо. — Он всегда был умнее всех нас.

Юхи Куренай подняла руку с округлого живота и смахнула слезу, которая всё же вырвалась вопреки её воле.

— Но он не должен был…

— Он сделал выбор, — резко перебил её Шикаку. Его глаза, обычно такие спокойные, теперь горели. — Разменял пешку на короля.

Ветер подхватил его слова, унёс вверх, к облакам, где на мгновение мелькнула тень.

Куртка, развевающаяся на ветру. Сигарета во рту. Знакомая ухмылка.

Куренай зажмурилась, рефлекторно поглаживая живот.

Чоуджи потянулся к пакетику с чипсами, но так и не открыл его.

А Шикаку поднял голову к небу и усмехнулся.

— Хороший ход, Шикамару.

Ветер донёс в ответ шепот, сказанный голосом молодого Сарутоби:

— Очень хороший ход.

***

Он не сразу понял, где заканчивается небытие и начинается что-то иное.
Сквозь тягучую тьму проступали образы, как всполохи на воде: бледный квадрат света — окно? — пыль, медленно кружащаяся в воздухе, занавеска, колышущаяся от слабого сквозняка.
Кто-то что-то говорил — голос, слишком высокий, чтобы быть знакомым, и слишком близкий, чтобы его игнорировать.
«彼は Он ったので目覚め очнётся? それはあまりにも長いСлишком 間されていますдолго…» — «Стабилен. 安定した Пока.»

Шикамару пытался сосредоточиться, но память, словно кусок мятой бумаги, не расправлялась. Вместо собственных мыслей — чужие: отрывки эмоций, будто пережитые не им — тревога, боль, острая тоска, удовлетворение... Он не мог сказать, спит ли. Или уже проснулся.

Однако, все же спит.

Пробуждение было пыткой. Воспоминания о погружении в Колесо Сансары — так Шикамару определил для себя это бесконечное, мучительное вращение — были туманны, но тошнота и чудовищное головокружение, сопровождавшие его на всем пути к… этому, въелись в память намертво.

«Значит, вот что чувствует Чоуджи в своем мясном танке?» — мелькнула запоздалая мысль.

Странно… Он же четко осознавал, что физически умрет. Так что же сейчас болело? Откуда эта фантомная слабость во всем теле, словно его выжали как лимон?

«М-да, обманчивое это ощущение, когда есть тело, которого вроде как быть не должно…»

Обрывками всплывали воспоминания о действиях Хидана. Вернее, его души. Их сущности были соединены прочнейшим ментальным мостом, порожденным Кагэ Куруиши. А где душа — там и сознание…

«Каких же нечеловеческих усилий мне стоило сохранить рассудок, когда наши воспоминания начали смешиваться!» — содрогнулся Шикамару от одного лишь намека на эти ощущения. Зверства, пытки, которым предавался фанатик, и этот его Джашин… Внезапный, острый укол боли, словно в ответ на попытку вспомнить суть божества, снова оповестил о наличии чего-то, способного страдать – тела.

«Так…» — с усилием подумалось ему, и сама мысль эта будто исходила от… тела. «Тело! Но я же не мог просто так выбраться из круга Перерождений… Значит, меня подселили в другое? Или…» Шикамару напряг свой донельзя скромный и гениальный, но сейчас отказывающий ум, пытаясь перебрать варианты. Согласно доктринам шиноби, душа, покинувшая тело столь специфическим образом, могла… что? Реинкарнировать в новорожденного? Маловероятно, учитывая ощущения взрослого, хоть и немощного, организма. Техника переноса разума, как у Яманака? Но кто бы стал это делать, и зачем? А если… если сам процесс Кагэ Куруиши, его обет пройти Колесо Сансары вместе с Хиданом, каким-то образом вышвырнул его душу в… иное место? В чужой сосуд?

«Почему глаза закрыты, и я не ощущаю ничьего присутствия вокруг?» — пронеслось в его голове. — «Надо сконцентрироваться…» – Он попытался произнести это вслух, но тело выдало лишь нечленораздельное мычание:

– Ндыааы оонеиироооца…

«Черт возьми! Это тело невероятно слабо… Надо пошевелиться», — решил Шикамару. Правая рука оказалась чем-то заблокирована. Он дернул ею – слабое движение в сторону, но что-то продолжало мешать. Дернув сильнее, интенсивнее, раскачивая конечность, он почувствовал, что она поддается чуть легче, но источник помехи оставался неясен. Будто рука и зажата и держит что-то одновременно. Левая же конечность и вовсе не отзывалась, словно ее не существовало.

Собрав остатки воли, Шикамару напряг все тело в новой попытке. Пальцы правой руки погрузились во что-то теплое, склизкое, вязкое… всей кистью.

«Отвратительно, но, кажется, свобода близка», — с привычным стоицизмом отметил он. Шиноби попытался напрячь пресс, чтобы приподнять голову, но в этот момент его аккуратно, но твердо схватили за плечи, возвращая в горизонтальное положение, очевидно, на кровать. В следующий миг веки распахнулись – не по его воле.

«Да! Я не ослеп, просто не мог их открыть сам!» — с облегчением подумал Шикамару. В глаза по очереди ткнули каким-то продолговатым предметом, источавшим яркий свет.

Сквозь мешанину звуков и ощущений начали проступать детали. Над ним склонилась взрослая женщина, лет тридцати-тридцати пяти. По её сосредоточенному виду и уверенным движениям можно было бы предположить, что это куноичи-медик, но одежда была совершенно незнакомой.

«Возможно, каким-то образом оказался в другой стране? Другая униформа для медицинского персонала», — анализировал Шикамару. Однако красный крест на одежде и форменный головной убор не оставляли сомнений: перед ним медик. И её манипуляции над его обездвиженным телом ясно давали понять – его осматривают. Но что она говорит? Язык был странным, и одновременно пугающе знакомым…

— Марк? Ма-а-а-арк! Вы меня слышите?

«Думаю, обращаются ко мне, но… Марк? Это имя этого тела?» — пронеслось в голове Шикамару.

— Шикамаров Марк!

Звук доносился словно из-под толщи воды – мягкий, тягучий, как тина в болоте. Где-то в глубине сознания что-то щелкнуло.

«Шикамаров?.. Спасибо, что не Наруточкин. Это как Шикамару, только из параллельной реальности и с ипотекой? Откуда вообще такие аналогии… Что такое "ипотека"?» — мозг услужливо подкинул странный термин, источник которого был туманен, как и всё остальное.

Шикамару снова попытался открыть глаза самостоятельно. Безуспешно. Веки будто налиты свинцом.
Левая рука... ага. «Она вроде бы есть,» — подумал он. — «Но где-то... не здесь. Словно её привязали к дохлой рыбе и бросили в океан».

— Уф... гхх… мм... — вырвалось из его горла.

— Он бормочет что-то! Вроде... «гыхх»... — раздался рядом еще один голос, мужской.

«Я бормочу, да. Какая же это морока,» — подумалось Шикамару со свойственной ему смесью раздражения, вселенской скуки и тихого смирения перед неизбежным геморроем.

— Марк, вы нас слышите? Подайте знак. Подмигните, если да! — настойчиво повторила женщина.

«Подмигнуть? Ну, попробуем…» Шикамару сконцентрировался. Он подмигнул. Наверное. Возможно. А может, у него просто глаз дернулся от отчаяния и напряжения.

— Подмигнул! Он подмигнул! — радостно воскликнула женщина.

«Ну хоть что-то в этом чертовом теле работает как надо,» — с долей сарказма заключил Нара.

— Хорошо, Марк. Не волнуйтесь. Вы в больнице после инсульта — её голос стал мягче. — Вас нашли в ванной… со штанами на коленях… и... э-э… с телефоном, открытым на…

— …на сайте “Сладкая Сэнсэй-студентка”? — закончил за нее мужской голос откуда-то сзади, не без ехидства.

«Черт,» — обреченно подумал Шикамару. — Что за название такое дурацкое…»

Он отчаянно попытался что-то сказать. Может, “Я не Марк”, или “Я шиноби из Конохагакуре но Сато, гений стратегии, между прочим!”, или “Позовите Ируку-сэнсэя, он разберется в этом бардаке!”… но изо рта вырвалось лишь жалкое:

— Гглбршшн…

— Он говорит! Он живой! — кажется, медики были в восторге.

«Нет, друзья мои,» — мысленно возразил Шикамару. — «Это не жизнь. Это какой-то затянувшийся ужас».

В голове, набатом отбивая каждый удар сердца, крутилась только одна, отчаянная мысль:
«Надо было всё-таки умереть вместе с Хиданом… было бы куда проще».

После чего Шикамаров Марк снова вырубился.

Сознание вернулось так же внезапно, как отключается старый, барахлящий фонарь, которому хорошенько встряхнули батарейки. Не было ни постепенного прояснения, ни мутного тумана, из которого он бы медленно выплывал. Просто резкий щелчок, будто невидимый кто-то хлопнул в ладоши прямо у его уха: «Пора просыпаться, лентяй. Хватит дрыхнуть».

Глаза распахнулись, и первым, что он увидел, был ослепительно-белый, идеально ровный потолок с утопленными в него прямоугольниками матовых ламп. Свет был неярким, больничным. Тело… Тело ощущалось. Вернулась ощущение контроля над телом, подвижность. Но ощущалось это чудовищно странным. Нет, не просто странным – тело было необъятным, неповоротливым, словно не его собственное, а некий громоздкий механизм, в который его душу затолкали силой. Шикамару инстинктивно попытался пошевелиться, хотя бы чуть изменить положение, и тут же его легкие сдавленно хрипнули, воздух вошел с усилием, будто грудную клетку снаружи обложили мешками, набитыми мокрым рисом. Дыхание было поверхностным и частым.

Он с трудом опустил взгляд. Первое, что бросилось в глаза – живот. Огромное, бесформенное, дряблое пузо, колыхавшееся от малейшего движения и нагло выпиравшее из-под больничной простыни, словно самостоятельное живое существо. Руки, лежавшие поверх одеяла, были мягкими, отекшими, с короткими, пухлыми пальцами, увенчанными неожиданно аккуратными ногтями. Это были не его жилистые, привыкшие к печатям и кунаям руки. Он попробовал сжать кулак – получилось нечто рыхлое и слабое. Попытка приподняться, сесть, наткнулась на оглушительный протестующий скрип кровати, выдержавшей, видимо, немало на своем веку, и на его собственное натужное пыхтение, которое убедило его, что с этим героическим усилием лучше повременить.

— «Да уж,» — хмыкнул он про себя, эта мысль эхом отозвалась в его новом, заторможенном сознании. — «Похоже, я действительно умер. Асума-сенсей, Колесо Сансары, все дела… Но это… что, черт возьми, за тело? Такое чувство, будто меня запихнули в костюм Чоузы Акимичи, только без его силы».

Дверь в палату открылась без стука, и на пороге появилась женщина лет шестидесяти, а может, и старше. Седые, но еще густые волосы были аккуратно собраны в тугой пучок на затылке, обнажая высокий лоб. Полные, румяные щеки, глаза-бусинки, смотревшие с тревогой и… нежностью? Широкий домашний халат в цветочек едва сходился на её внушительной, округлой фигуре. Лицо было по-матерински добродушным, но в уголках губ и во взгляде читалась и определенная строгость.

— Проснулся, котик мой ненаглядный! — голос у неё был низкий, грудной, и на глаза мгновенно навернулись слёзы. — Господи Иисусе, слава Тебе! Как же ты меня напугал, Маркуша, сыночек…

Она стремительно подошла к кровати, её движения были на удивление легкими для её комплекции, и, не дав Шикамару опомниться, сграбастала его в объятия. Он едва выдержал это удушающее давление мягкой плоти, стараясь дышать через раз. Затем она примостилась на краешек кровати, которая жалобно скрипнула еще раз, и взяла его пухлую руку в свои, теплые и немного мозолистые. Шикамару молчал, пытаясь обработать входящую информацию. «Котик? Маркуша? Ну, ладно. Похоже, это моя новая… бабушка? Или очень заботливая мать, если судить по "сыночек". Хотя выглядит она старше… Морока».

В течение дня врачи приходили и уходили целой вереницей. Молодые, пожилые, мужчины, женщины – все они заглядывали в его карточку, светили фонариком в глаза, задавали одни и те же вопросы, не скрывая своего профессионального, но явного удивления. Он слышал обрывки их разговоров за дверью: «Обширный ишемический инсульт…», «удивительная скорость восстановления…», «на второй день в полном сознании, речь связная… память не затронута…». Их удивление было почти осязаемым. Только тело… да, ожирение тяжелой степени, запредельное давление, одышка даже в покое – но в остальном, с точки зрения неврологии, как будто никакого приступа и не было.

Шикамару, быстро сообразив, что поток посетителей нескончаем, а ему остро необходимо уединение, сделал вид, что сильно устал и хочет спать. Медсестра заботливо поправила ему подушку, и он закрыл глаза, погружаясь в анализ ситуации.

«Итак,» — начал он свой внутренний монолог, привычно пытаясь разложить всё по полочкам. — «Если я действительно умер – а все факты указывают на это, техника Кагэ Куруиши предполагала именно такой исход для меня, – и каким-то образом попал в это… тело… То здесь есть один крайне важный нюанс. Я чувствую чакру. Слабую, рассредоточенную, словно тонкий туман, но она однозначно есть. И самое главное – я ощущаю свои чакроканалы, свою внутреннюю систему. Они будто пропечатаны в этой чужеродной биомассе. Это не просто реинкарнация в случайного младенца, где душа начинает все с чистого листа. Это больше похоже на… перемещение сознания? Вместе со всей моей духовной структурой. Техника, которую я использовал… она связала наши души с Хиданом для прохождения через Колесо. Может, это побочный эффект такого насильственного протаскивания через систему перерождений? Или ошибка? Или чья-то воля?»

Он мысленно попытался сконцентрировать частичку этой рассеянной чакры, направить её к руке. Получилось с трудом, как будто он пытался протолкнуть воду через забитую трубу, но слабое, едва заметное тепло все же возникло в кончиках пальцев.
«Хм. Концентрация возможна, хоть и требует титанических усилий. А вот использование техник… в этом теле… Это будет отдельная, очень большая проблема. Оно не просто мешает – оно активно сопротивляется, как будто это огромный балласт».

Когда его наконец оставили в покое, он с невероятным усилием (пыхтя, потея и тихо ругаясь про себя) сумел сползти с кровати и, держась за стенку, доковылять до небольшого зеркала, висевшего над раковиной в углу палаты.

Из зеркала на него смотрел совершенно незнакомый человек. Лицо было одутловатым, круглым, как луна, с двойным подбородком и нездоровым, бледноватым цветом кожи, испещренной мелкими красными прыщиками. Средней длины неопрятная стрижка темных волос. Больничная рубашка, распахнутая у ворота, с трудом застегивалась на необъятном животе, грозя разойтись по швам. Взгляд… взгляд был его, Шикамару Нара – усталый, чуть насмешливый и полный вселенской скуки, но сейчас в нем плескалось еще и откровенное недоумение и толика отвращения.

«Ужасно,» — констатировал он, переводя дыхание. Даже просто стоять было тяжело, не говоря уже о том, чтобы произнести что-то вслух – дыхание тут же сбивалось. — «Выгляжу как заплывший жиром боров, которому очень плохо. Какая ирония, умереть относительно молодым и подтянутым шиноби, чтобы очнуться… вот в этом. Какая же это морока».

***

Спустя всего день, который для Шикамару растянулся в изматывающую вечность, наполненную уколами, капельницами и навязчивым, хотя и доброжелательным, вниманием людей в белых халатах, его выписали. Врачи, бормоча что-то о «медицинском чуде» и «необъяснимой ремиссии», разводили руками, их лица выражали смесь профессионального любопытства и откровенного недоумения. Бабушка – Анна Степановна, как он теперь знал, и она действительно приходилась родственницей этому телу, носившему имя Марк, – суетилась и сияла, её радость была искренней и почти осязаемой.

Марк. Имя было коротким и каким-то будничным. Шикамару мысленно скривился, но на лице сохранял бесстрастное выражение, которое окружающие, вероятно, списывали на слабость после «приступа». С неимоверными усилиями, чувствуя, как протестует каждый мускул этого грузного, чужого тела, он втиснулся на переднее сиденье странного самодвижущегося устройства.

«Ла-да», – подсказала память Марка, и образ металлической коробки на колесах, которую он смутно видел через окно больницы, стал четче. Это было нечто громоздкое, издающее рычащие звуки. Сиденья, широкие и мягкие, словно были созданы для таких массивных тел, но даже в них ощущалась теснота. «Ла-да» издала натужный кашляющий звук, затем взревела, и они тронулись, увозя его прочь от белых стен здания, которое здесь называли «больницей». Путь лежал в деревню, где, судя по всему, эта Анна Степановна проводила лето. До начала занятий в школе – Марк, как он выяснил, только что закончил девятый класс – оставалось целых три месяца. Три месяца в этом непонятном, чужом мире, в этом чужом теле.

На улице стоял июнь. Воздух был густым, липким, насыщенным испарениями раскаленного камня, который здесь называли «асфальтом», и пыльцой каких-то неведомых ему растений. Стоило чуть опустить стекло в двери «Лады», как внутрь тут же набивалась туча наглых, жужжащих комаров. Поездка была испытанием. Каждая неровность дороги отдавалась тупой, ноющей болью во всем теле. Спина моментально стала мокрой, одежда – какая-то тонкая ткань, жалкое подобие футболки и шорт, – неприятно прилипла. Устройство, которое стягивало его грудь – «ремень безопасности», как настойчиво твердила память Марка, необходимое для езды в этой «машине», – казалось, впивалось в его необъятный живот, мешая и без того затрудненному дыханию.

Когда они наконец свернули с основной трассы на пыльную гравийку, обозначенную знаком «Чесноки. 2 км», а затем, подпрыгивая и раскачиваясь, въехали на деревенскую улицу с кривыми, покосившимися заборами, утопающими в буйной зелени, Шикамару уже едва держался. Голова слегка кружилась, сердце стучало часто и тяжело где-то в районе горла. Он с тоской вспомнил былую легкость своего тела, способность преодолевать километры без малейшей усталости на своих двоих! А тут чувствовал неимоверную усталость и тяжесть, хотя никаких нагрузок на тело не возлагал.

Бабушка, покряхтывая, помогла ему выбраться из «Лады». Пять шагов от этого металлического монстра до скрипучей деревянной калитки, ведущей во двор, показались ему марафонской дистанцией. Ноги подкашивались, каждый вдох давался с трудом, а пот ручьями стекал по лицу и спине. Сердце билось часто, но как-то глухо, словно через толстый слой ваты.

— Ох, да ты весь вспотел, зайчик мой, — Анна Степановна участливо обняла его за плечи. Он едва заметно поморщился. — Ничего-ничего, у нас тут воздух чистый, не то что в вашем городе. Речка рядом, яблочки свои, огурчики с грядки – быстро на свежем воздухе, да на парном молочке с пирожками и жареной картошечке в форму придешь!

«Если я не сдохну от теплового удара или банальной сердечной недостаточности еще до того, как увижу эти ваши яблочки,» — мрачно подумал Шикамару, с трудом переставляя ноги и направляясь к старому, но крепкому на вид деревянному дому. Запах нагретого дерева, сухой травы и чего-то неуловимо-дачного ударил в нос.
Он переступил порог, погружаясь в относительную прохладу дома, и прислонился к косяку, пытаясь отдышаться.

«Это будет очень, очень долгий и проблемный июнь,» — мелькнула в его голове донельзя знакомая мысль, только теперь она была окрашена не привычной ленью, а реальным физическим страданием и толикой безысходности. — «И остальные два месяца лета, похоже, тоже. Морока…»