Венчальная

Венчальная.

—…Ну , хочешь, я пойду с тобой

в эту твою Зону?...

Жена Сталкера

Фильм А.Тарковского «Сталкер».

1.

Все остается по-старому, и ты опять распутываешь клубок улиц, пытаясь НАЙТИ… Что? – знать бы…Никогда еще промерзшая толща этого чужого, нависшего над тобой города не давала тебе ответа. Вместо него почему-то вспоминаются слезящиеся, бесцветные от старости глаза прадеда.( И – горестно, надтреснутым голосом: «Эх, Маша, Маша…»).

...Облака под ногами. В отражениях темных лужиц на асфальте. Иного тебе и не увидеть – ты не можешь поднять глаз на небо.

В зеркальной тьме ненастоящего небосвода – синяя луковка купола. И – крест. И ты вдруг понимаешь , что пришла…

Резкий звонок обрушился на Машкину голову, как ушат ледяной воды. Ах, да… сегодня же – короткий день, работа только до обеда. Издалека – дребезжащий голос архивного истопника и сторожа Маркелыча: «Девчата, спускайтесь, сейчас лифт вырубаю». Все, пора выбираться из хранилища, рабочая суббота закончена. (Угораздило же – задремать на кипе толстенных томов! Да еще каких—исповедные книги 18 века!). Машка погасила свет, заперла дверь и , прыгая через ступеньку, помчалась вниз по лестнице. Следом за ней, солидно поскрипывая, полз лифт, набитый архивистами с последнего, девятого, этажа.

На улице, звонко хрустя яблоком, она еще раз перелистала события этого просто чудесного дня. Премию ей выписали – раз! Перевели из нудного справочного отдела -- два! И три – бабульке, которой Машка в прошлый раз оформляла архивную справку, повысили пенсию! Ради этого можно было разрешить себе пошиковать -- вот и яблоки куплены, и любимый медовый тортик! Ради этого можно было даже простить Горьку и начать с ним разговаривать…( Ну, не сразу, конечно… сначала помучить как следует, налюбоваться его виноватым лицом…).

Машка засмеялась, крутанула в воздухе сумкой и бросилась догонять трамвай …

… Разрумянившись от бьющего в лицо ветра, она захлопнула за собой калитку. Холодом ударила чернота окон ( а как мечталось всю дорогу об уютном свете настольной лампы на кухне, о чашке горячего чая с абрикосовым – «парадным»! – вареньем… о том, чтобы муж просто оказался дома!). Холодом – нестерпимым, нарастающим в груди – устальчески-злая мысль: « Ну вот опять он за свое… Другие озолотились бы давно на его месте… а у нас в холодильнике мышь повесилась! Вот так всегда: не успеет устроиться на работу, как начинаются заскоки … а как жить? на что?... достался же муж – не от мира сего, юродивый… урод! Да еще уходить стал неизвестно зачем… неизвестно к кому…». Машка опустилась на ступеньку крыльца и горько, тяжело заплакала.

Вспоминалось все. И полуголодное студенческое существование на одну стипендию ( «трехразовое питание: понедельник, среда, пятница», как в известной студенческой хохме), и бесконечные подработки, когда не приходишь, а приползаешь от усталости в свою общаговскую конурку. Свадьба: всего лишь «пикник на обочине» с друзьями после «росписи» в обшарпанном районном ЗАГСе. И комнаты, комнаты, комнаты… стандартно-бездомные, безликие, рассчитанные на малоденежных постояльцев… А теперь вот дом этот…

… Остов пиратского судна на корабельном кладбище – вот о чем думалось при первом взгляде на этот бывший барак железнодорожников. Черная мрачная громадина, меньше всего похожая на деревенскую избу. Заколоченные – слепые – окна верхнего этажа. Источенные жучком бревна, бархатистые от плесени. Тяжелый старческий стон каждой ступеньки. Казалось, какое-то непонятное существо впитали в себя стены дома, оно живет, дышит, растет – и с трудом выносит твое присутствие.

…Поселиться рядом с железнодорожной магистралью предложила Машке сердобольная вахтерша тетя Люся. «Ничего платить не надо. Просто за домом присмотрите.» . Но вскоре выяснилось, что присмотр требуется не столько дому, сколько живущей через сени тёти-Люсиной сестре с совсем не женским именем. Бабка Толя (или Евстолия) была высокой худющей стрелочницей , которая периодически напивалась до полного изнеможения. Свалившись где-нибудь на кухне , она начинала невнятно материться и искать сигареты. Тогда под бессильные Машкины выкрики молчаливый Горька отволакивал старуху к ней на «половину» и запирал, предварительно забрав все спички. Потом так же молча накидывал заношенный оранжевый жилет, сгребал с лавки флажки и уходил на железную дорогу. Дежурить вместо незадачливой Евстолии.

Очнувшись, бабка Толя от души благодарила Горьку («... Я ведь себя не помню… чего доброго, дом подпалю…»), а на Машкино язвительное: «Пить надо меньше!» кротко отвечала: «Дак ведь жизнь –то какая тяжелая у меня была… не было мне жизни, Машенька…»

«И мне нет жизни!» -- вдруг мстительно подумалось Машке. Она поднялась в сени, шагнула в комнату, чистенькую, теплую, с восстановленной практически «из пепла» печкой –«шведкой», с резными полочками и столиком . Еще сегодня утром все это умиляло и восхищало( нет, все-таки Горька – мастер на все руки… жилье-то , если честно, сначала было просто кошмарным). Но сейчас окончательно взорвало. « Он же резчик по дереву обалденный, мог бы такие заказы брать… Тратит свободное время не пойми на что… Что там с гнилым домом возиться, давно бы уже квартиру купили!»

То, что с таким характером, как у Горьки, не прожить в наше время, Машка поняла уже давно. «Имя обязывает, -- невесело усмехался он обычно на все Машкины попреки. – Как вы яхту назовете, так она и поплывет!» Горька не задерживался надолго ни на одной сколько-нибудь денежной работе. И ведь не из-за пьянства или безалаберности, как прочие мужики в таких же случаях! – чем-чем, а этим он никогда не страдал. В руках этого чудаковатого молчаливого парня все так и горело, мастер был им очень доволен , а бригада обычно через какое-то время вздыхала с облегчением и учащала перекуры, сваливая на Горислава большую часть общей работы и зная, что сделано будет на совесть. Но – чем объяснить это фатальное невезение? – был Горька «черной меткой» для любого предприятия. Стоило ему туда устроиться, как сразу начинались массовые сокращения или начальство исчезало в неизвестном направлении вместе с двухмесячной зарплатой всех сотрудников и их трудовыми книжками. Околпаченные работяги возмущались, судились (и иногда даже выигрывали). Горька ни того, ни другого не умел. Просто уходил – и все.

А вот на железной дороге он прижился. « Ну что это за работа – шпалы ворочать! – пыталась пробудить в нем честолюбие Машка. – До чего ты докатился, художник!». В ответ муж крепко обнимал ее и уходил в низенькую холодную горницу, где рядами стояли непроданные картины.

Как-то ночью Машку разбудил лязг притормаживающего на стрелке поезда. Казалось, состав летит прямо на их дом , и нет от него спасения. Машка вздрогнула и повернулась к мужу. Горька не спал. Смотрел распахнутыми глазами в потолок, и такая в них была тоска… « Выживает меня этот город, Машенька…Дышать мне здесь нечем…» -- почему-то вспомнились ей недавно оброненные Горькой слова, на которые тогда и внимания не обратила.

А потом он стал уходить по вечерам. Ненадолго. Но когда возвращался, глаза его сияли. Совсем как тогда, когда они с Машкой были еще студентами и он покрывал стены ее убогой общаговской комнатушки акварельной вязью невиданных растений, рассаживая на их ветвях птиц с говорящими человеческими глазами. «Скоро узнаешь,» -- неизменно улыбался на все Машкины ревнивые расспросы-допросы муж. А бабка Толя, видя ее терзания, пояснила однажды: « Да ты не боись, девка! В заброшенный поселок он ходит. Зачем только, не знаю. Но ты ничего плохого про мужа и думать не смей! Не таковский он у тебя…»

Но – смей-не смей, а кто его знает… Все равно переживала Машка из-за этих недавних Горькиных заскоков… И ревновала, если честно.

И с каждым днем становились длиннее битвы с собственными злыми мыслями о муже.

А теперь…

—Да пропади ты пропадом! Всю жизнь мне испоганил… Ненавижу! – крикнула, взрываясь слезами, -- и хватила со всего маху об пол сумкой . Обиженно оттопырился верхний корж сплюснутого медовика, а яблоки зелеными мячиками весело запрыгали по чистым половицам.

Лязгнула входная дверь, и послышался тяжелый, частый стук шагов на лестнице.

— Манечка, здесь ты?... – хриплый и какой-то растерянный голос бабки Толи.– Доченька, ты только не волнуйся…

2.

Железная глыба пустого, не по-весеннему -- насквозь промерзшего трамвая подплыла к конечной остановке. Уличный фонарь по-стариковски крякнул на ветру, высветив в заледеневшем стекле твое отражение. Вздрагиваешь, встретившись глазами с этим бледным потусторонним существом с остановившимся взглядом.

…Не я… не со мной…

…навзничь, прямо на рельсы…

"Ох, Маша, как повезло, что со стрелкой он всё-таки успел... "

Острый аппендицит. Перитонит. Реанимация. Не пускают. «…сделали все возможное. Но вы все-таки надейтесь…Теперь – только ждать…».

Уходящий из-под ног пол – и резкий запах нашатыря. «Что ж вы, девушка, слабонервная какая!... Ах, муж… не плачь, милая, даст Бог, -- все обойдется…».

Спокойный, возвращающий к жизни голос врача :

—- …А теперь желательно бы вот этот препарат достать -- сердце слабовато… Вот рецепт. Правда, недешево… но что поделать, у нас в резерве таких лекарств нет.

Душой цепляешься за эти слова, повторяешь про себя, словно молитву. Значит, не все потеряно… Значит, есть надежда…

…Телефонная трубка, уставшая от твоего дрожащего голоса.

—...вы не могли бы? В счет следующей зарплаты – я все отработаю, вы же знаете… Не раньше конца той недели? – Господи, но мне же сейчас надо, сию минуточку!..Значит, нет...

—Ириш, дай в долг, солнце… я всё отдам, я выкручусь… у меня с мужем беда! Нет таких денег? Ну прости…

И – ответом на твой полубезумный от отчаяния взгляд – свеженькая рекламка антикварного салона. Молнией - бодрое "...обращайтесь в любое время!"

Новая мысль – радостная и мрачная – гонит тебя на остановку. Теперь дождаться последнего трамвая и – домой!

…Она всегда значила для Машки больше, чем любые драгоценности. И не только потому, что бабушкина. Целый мир скрывала она. Казалось: вглядись чуть пристальнее – и улыбнется в ответ… И на душе наступит рассвет.

С ней была связана одна история, не очень ясная и – горькая.

В бабушкиной семье она передавалась из поколения в поколение старшим дочерям. («Еще мою прабабку этим образом благословляли…» -- вспоминались Машке бабушкины слова.) А в далеком восемнадцатом году икону эту радостно и торжественно внесли в избу новоневестных Анны и Михаила и поставили в красный угол рядом с образом Спасителя… И несколько лет Ее взгляд согревал эту растущую, шумную, веселую семью… и стала Аннушка все чаще поглядывать на свою старшую, гадая, когда же Ей придется покинуть этот кров и под вечное «Исайя, ликуй…» стать благословением новой семье… как вдруг случилось это, и Аннушкин мир перевернулся…

То лето выдалось таким жарким, что , казалось, солнце вот-вот прольется на землю – заполнит золотой лавой все трещины земли, спалит дотла леса и деревни. Дождя просили, о дожде молились – всё без толку, небо было запертым, а к деревням всё ближе подступал чад от горящих болот. Из всех деревенских колодцев остался непересохшим только их, самый глубокий, -- и с утра возле Анниного дома толпились соседи с ведрами.

И в этот раз, возвращаясь с огорода и стряхивая грязь с потрескавшихся, черных, как сама земля, рук, Анна не удивилась тому, что в их околице чужие. И только присмотревшись, ахнула и побежала домой быстрее.

То, что новая власть отбирает «лишнее» у кулаков, Михаил уже знал: в их селе по осени раскулачили две зажиточные семьи, выслали куда-то – и с тех пор ни о Васильевых, ни о Парменовых не было ни слуху ни духу. Он даже

поддакивал бывшему парменовскому батраку, бобылю Ивахе, когда тот, подвыпив, разошелся и стал бранить хозяев, припоминая им все заслуженные-незаслуженные обиды. Но и помыслить Михаил не мог, что и его самого ждет та же участь.

—Помилосердствуйте, ребятки, какие же мы кулаки! – разводил он руками, недоуменно глядя, как «ребятки» -- свои же, деревенские, парни! – под руководством рослого, в кожаной куртке и с кобурой на ремне «городского» деловито осматривают его скотинку и шныряют по амбару. – Мы все своим горбом нажили… Детишки у меня – выводок целый…

Его не слушали. Составляли опись всего их немудреного скарба, отмахиваясь от голосящих ребятишек и жены. «Кожаный» втолковывал побледневшей до синевы старшенькой, Аксютке, что позволено взять из вещей в предстоящую дорогу.(Какую дорогу? Куда?). Васька-комсомолец, сын соседки-солдатки, похохатывая, вынес из дома венчальные иконы. С плачем Аннушка выхватила у него одну , Богородичную.

«Кожаного» перекосило:

—- Совсем зажрались тут, старорежимники. Власть не уважаете? Вот законопатим вас в такую дыру – сгниете там заживо, контра! Гаденыши ваши первыми подохнут! Уйди…, -- и, выругавшись черно и хлестко, толкнул Анну в грудь. Она упала навзничь, прижимая образ к груди.

И тут словно темная волна накрыла Михаила.

Схватил он топор и … рубанул по иконе, которой едва успел заслониться Васька. «Ребятки» кинулись врассыпную , словно их окатили ледяной водой.

Михаил швырнул им вслед расколотые иконные доски.

—Этого вам надо , кровопийцы? Получайте! Какой тут Бог – до него ли, видит ли он, что вы с людьми вытворяете? Ничего больше у Мишки не осталось! Ну, довольны? А теперь пошли отсюда, а не то я и вас…

В полной тишине пришлецы покидали двор . Бочком пробирались к калитке: а ну как Мишка и вправду их – топором? В грязной луже тонул скомканный листок – опись имущества.

Анна бережно отерла забрызганный грязью Ее лик и передала образ Аксютке. Опустилась на колени, подняла с травы и перевязала снятым с головы платком разрубленную икону Спаса.

Никто не проронил ни слова…

…По какому-то молчаливому соглашению, о произошедшем не вспоминалось никем из домочадцев. Завернутая в белый платок, хранилась разрубленная икона в доме прадеда Михаила, -- он очень берег ее, но никогда не разворачивал. Незадолго до его смерти она пропала – как сквозь землю провалилась… А прабабкино благословение, образ Богородицы -- Всех скорбящих радости , перешел к Машке.

… Почему именно теперь тебе вспомнилась эта история? ( И – последняя сокрушенная улыбка почти столетнего прадеда, его укоризненное: «Эх, Маша, Маша…»).

А ведь тот прадедовский поступок , по сути дела, спас тогда всех их. Почему-то после всего произошедшего никаких попыток раскулачить и сослать эту семью больше не предпринималось. О Михаиле и его домашних словно забыли – и даже позволили им продать всё и переехать в город…

…Жаль, невероятно жаль, что придется так сделать. Но разве жизнь не важнее любой – даже самой драгоценной – семейной реликвии?

Машка влетела в дом; не обращая внимание на встревоженные расспросы Евстолии, бросилась к стенному шкафчику. Распахнула дверцы, достала перепеленатый старинными вышитыми полотенцами оклад. Развернула и, стремительно бледнея, опустилась на стул. Образа не было.

—Баба Толя, -- дрожащим голосом позвала соседку. – Тут у нас икона лежала… может, вы видели… может, Горька переложил куда…

Старуха поменялась в лице:

—Манечка, неужто все так плохо? – и, взглянув на прыгающие слезы в глазах Машки, заторопилась: -- Да не пропала она! Горислав ее в заброшенный поселок отнес… Ты – правильно! -- не опускай руки, ты надейся, молись…

…Стыдом обожгло сердце. Евстолия НЕ ПОНЯЛА…

—Баба Толя… Я ведь… продать. Деньги нужны, срочно, на лекарство…

Старуха вздохнула и провела ладонью по волосам Машки.

—Это за железнодорожным переездом, -- ласковый, понимающий взгляд усталых глаз. -- Найдешь туда дорогу? Иди, и сама все увидишь.

3.

Вот она, грань…

Переплетение рельсов – стальной паутиной на оживающей весенней земле. В лиловую мглу заманивают болотные огоньки железнодорожных путей. В гулком тумане плывут голоса, давно уже отзвучавшие.

Полоса отчуждения…

Седая амальгама тумана отступает, и перед тобой – желтое облако вербы по берегам тоненькой черной речушки. Скрипучий мостик на ту сторону. Переходишь, на миг глянув в почти неподвижную воду, по поверхности которой плывет узенький серпик нарождающегося месяца.

Невероятная, рухнувшая на землю тишина. Слышишь, как прорастает молоденькая трава , чуть приподнимая прошлогодние листья.

Проходишь – пробегаешь! – мимо темных развалин – призраков оставленного поселка. По узкой протоптанной тропке – к мерцающему сквозь заросли огоньку-окошку.

И замираешь, как вкопанная, перед белым, светящимся кораблем-храмом на пригорке…

… Машка робко потянула на себя дверное кольцо. Шагнула в теплый полумрак, откуда доносилось колокольчатое биение двух тоненьких голосов. Сладкий смолистый аромат вплетается в восковое таяние свечей. Алые пульсирующие сердечки маленьких светильников – перед ИХ очами…

Свет – мягкий, ласковый, плывущий к тебе из распахнутых врат. И – разливающаяся в сердце теплота…

Оборачиваешься , чувствуя на себе взгляд.

Со стены смотрит на тебя – Она.
Прабабкино благословение, венчальная – только совсем огромная…
Грустная полуулыбка и сияющий кроткий взор…
« Вот и ты пришла, маленькая…»
… Казалось, не хватит слез выплакать все, что камнем лежало на сердце. Все мрачное, ревнивое, слепое – порождение черных стен и твоей невидящей души…
Но вдруг стало легче. Появилась откуда-то мысль: «А ведь все будет хорошо.» …
Огонек свечи успокаивал, и радостью звенели голоса поющих: «Христос воскресе из мертвых…»
…Закончилась служба. Люди выходили из церкви.
—Удивительный у тебя, доченька, муж, -- улыбаясь, говорил Машке седой сгорбленный священник, о.Михаил. – Не знаю, что бы я без него делал… Направили меня сюда, приехал я – и руки опустились. Храм разваливается, прихожан нет… Я , грешным делом, уже собирался отказаться от прихода, на покой проситься – под силу ли старику с чистого листа всё начинать?… А тут Горислав появился. То тут, то там поможет -- сперва в одиночку, понемножку, затем и другие подтянулись… А как сделали мы кровлю – он начал фрески подновлять. Так и до первых служб в храме дожили. Самое главное, никогда твой Горислав не унывает: «Не бывает безвыходных положений, батюшка!» Я словно молодость свою встретил… А вон тот образ -- Богоматери «Всех скорбящих радость» -- он с твоей иконы писал. Тебя обрадовать хотел. В мастерской твоя икона - не успел ее Горька домой вернуть.
—В больнице он сейчас... Плохо , совсем плохо ему…
—- Знаю, Машенька. Евстолия мне сразу сообщила. Прозваниваем постоянно. Ты насчет лекарства не беспокойся: с этим все устроилось, его уже передали. Все будет в порядке. И вообще, поезжай-ка ты к нему. Вы сейчас друг другу ох как нужны.

До больницы подбросил на «уазике» один из прихожан того самого храма у реки. Вихрем влетела Машка в отделение. Притворно-ворчливые – но все понимающие! – медсестры проводили ее в палату…
Еще не пришел в себя после операции.
Белое, резко похудевшее лицо. Свесившаяся с кровати рука.
Бедный мой… как же плохо тебе было! Совсем чуть-чуть – и я бы потеряла тебя…Простишь ли ты меня?...
Задрожали ресницы, радостью засиял оживающий взгляд:
—Машенька…
—Не говори ничего. Все будет хорошо. Я с тобой…
—Машенька…
Машенька, простишь ли ты меня – бестолкового, никчемного , не сумевшего защитить свою семью… только о себе и думавшего?...Прости , что оставил тебя совсем одну… Машенька, родная моя…

…Через некоторое время Маша сказала:
—А ведь я была там, в том храме… Я теперь знаю, что за тайна была у тебя в заброшенном поселке.
—Венчальная… как у нас с тобой, правда?
-- Да. Мы обязательно повенчаемся . Только поправляйся скорее.

ЭПИЛОГ.
… Вскоре, по совету о. Михаила – и с его помощью -- Горислав и Маша переехали в другой город. Он – учиться и работать в одной из знаменитых иконописных мастерских. Она -- вить гнездо в маленькой уютной квартирке, их первом «своем» доме, -- и носить их первенца.… А через несколько лет ушедшего на покой отца Михаила навестил художник-иконописец с женой и тремя ребятишками.

В храме на берегу маленькой черной речки они, обнявшись, долго стояли перед огромной иконой Божьей Матери – Всех Скорбящих Радости.

2006г.