Венец на гвозде

Давным-давно, когда мир был моложе, а туманы – наглее, стоял на высокой скале замок Враненхор. Скала как скала, замок как замок, только сырость и величие в одном флаконе. И жила в том замке Королева Миранелла. Люди прозвали её Туманной, потому что никто не видел её улыбки, а взгляд тёмных глаз, казалось, пронизывал саму душу и требовал отчёта за все несъеденные овощи.

На голове Миранеллы красовался дивный венец из серебра и лунного камня, с острыми шипами, которые спускались вдоль щёк, словно крылья ночной птицы или очень неудобные наушники. Говорили, что этот венец – не просто украшение, а ключ ко всем тайнам мира и дар самой Хозяйки Туманов. Королева могла призвать непогоду, заставить реки течь вспять и говорить с ветром.

– Скучно, – сказала она однажды ветру. Ветер подул и улетел. Разговорчивый, ничего не скажешь.

В замке царила вечная тишина. Ни смеха, ни птиц, ни топота детских ног. Только шорох платья по камням. Королева была бессмертна, но страшно одинока. Каждый вечер она выходила на стену, вглядывалась в молочную дымку и ждала. Сама не зная чего. То ли принца на белом коне, то ли просто кого-нибудь, кто спросит: «Ты чего такая кислая? Чай будешь?»

Однажды осенью, когда туман был особенно густ и настырен, на стену упал маленький комочек – замёрзшая ласточка. Она пыталась улететь на юг, но буря сбила её с пути, и она упала без сил у ног Королевы. Миранелла хотела было позвать слуг, чтобы убрали «пернатую пыль», но вдруг заметила, как часто бьётся крошечное сердечко под серыми пёрышками. Бьётся, и всё тут. Не слушается никаких приказов.

Она поднесла ласточку к лицу, чтобы рассмотреть получше, и острый шип её венца случайно оцарапал птице крыло. В тот же миг ласточка... заговорила. Не по-птичьи, а тонким, скрипучим, но совершенно человеческим голоском:

– Ой, блин, – сказала ласточка. – Ты смотри, куда тыкаешь, царевна!

Королева изумилась. За тысячу лет с ней так никто не разговаривал. Даже ветер, и тот был вежливее.

– Ты... говоришь? – спросила она.

– А то! – Ласточка попыталась пошевелить крылом и скривилась. – Ой, больно. Слушай, занеси в тепло, а? Тут дубак такой, что перья дыбом. И вообще, чего ты на стене стоишь? У тебя же замок есть. Или ты тут памятник?

– Я королева.

– Ну и что? Королевы тоже мёрзнут. Вон нос красный.

Миранелла машинально потрогала нос. Нос и правда был холодный.

– Ладно, – сказала она. – Пошли.

В покоях королевы было тепло, но мрачновато. Камень, драпировки, свечи. Ничего живого, кроме пары засушенных трав под потолком.

– У тебя тут склеп, а не комната, – заявила ласточка, оглядевшись. – Окна хоть открываешь?

– Зачем?

– Чтобы воздух был! Чтобы проветривать! Ты чем дышишь вообще?

– Воздухом, – растерялась Миранелла.

– Спёртым воздухом ты дышишь. Давай открывай. И согрей меня, я замёрзла.

Королева, которая никогда никого не слушалась, открыла окно. Потом закутала ласточку в платок и посадила на подушку.

Ласточка посмотрела на неё долгим взглядом.

– Слушай, – сказала она. – А как тебя зовут-то?

– Миранелла.

– А меня Проша.

Проша оказалась ужасно болтливой. Она не боялась грозной Королевы, критиковала её стряпню и требовала открывать окна.

– Каша каменная, – сказала она, попробовав. – Соль есть?

– Конечно.

– А ты класть пробовала?

– Зачем?

Проша закатила глаза. Считала до трёх.

– Ладно, – сказала она. – Давай так. Я тебя научу кашу варить. А ты меня не выбрасываешь на улицу. Идёт?

– Ты хочешь... остаться?

– А куда я с раненым крылом полечу? На юг опоздала, тут зима скоро. Буду у тебя жить. Заодно посмотрю, как вы тут, короли, существуете.

Миранелла смотрела на неё и чувствовала странное тепло в груди. Такое бывает, когда долго сидишь в холоде, а потом заходишь в тёплую комнату. Только она сидела в холоде не час и не день – она сидела в нём столетиями.

– Хорошо, – сказала она. – Оставайся.

И началась новая жизнь.

– Миранелла, вставай! Уже утро!

– Я не сплю.

– Ты лежишь с открытыми глазами и смотришь в потолок – это и есть сон?

– Я думаю.

– О чём можно думать в такую рань?

– О... вечном.

– О вечном она думает! Ты лучше о завтраке подумай. Вчерашняя каша кончилась, надо новую варить. Давай вставай, я покажу, как солить.

– Проша, я королева.

– А королевы не завтракают?

– Завтракают. Но обычно им приносят.

– Кто приносит?

– Слуги.

– И где они?

Миранелла огляделась. Слуг действительно не было видно. Они как-то рассосались за последние пару недель. То ли обиделись, то ли просто забыли, что здесь кто-то живёт.

– Не знаю, – призналась она.

– Вот! Поэтому вставай и иди на кухню. Я буду командовать.

На кухне Проша сидела на шкафу и давала указания.

– Мешай. Теперь соли. Нет, не так много! Ты что, людей травить собралась? Убавь огонь. Теперь попробуй.

Миранелла попробовала.

– Вкусно, – удивилась она.

– А то! Я хоть и ласточка, а в еде понимаю. Мы, ласточки, всю жизнь еду ищем, так что разбираемся.

– А почему ты раньше не сказала, что умеешь готовить?

– Ты не спрашивала. Ты вообще ничего не спрашивала. Ты только смотрела в туман и вздыхала.

– Я не вздыхала.

– Вздыхала. Я с первого дня слышу. Ты вздыхаешь, как старая дверь. Научись уже дышать ровно.

Миранелла хотела обидеться, но вместо этого почему-то улыбнулась.

Зима подступала медленно, но верно. Проша всё чаще поглядывала в окно, и взгляд у неё становился беспокойный.

– Ты на юг хочешь? – спросила Миранелла.

– Молчи.

– Я не держу. Если надо – лети.

– Дура, – буркнула Проша. – Как я полечу? Кто тебе кашу солить будет?

Но в голосе её было что-то не то.

Наступил день, когда выпал первый снег. Миранелла стояла на стене, держа Прошу на ладони.

– Красиво, – сказала Проша.

– Да.

– Но холодно.

– Да.

– Мира, я не могу улететь.

– Почему?

– Потому что ты без меня пропадёшь.

Миранелла смотрела на снежинки, тающие на пёрышках, и вдруг поняла то, что не понимала столетиями.

– Венец даёт власть над ветром и туманом, – тихо сказала она. – Но не над тем, чтобы кто-то остался, потому что сам хочет.

Она сняла венец и положила на каменный зуб. Шипы погасли. Туман начал рассеиваться.

– Ты чего? – испугалась Проша. – Надень обратно! Замёрзнешь!

– Я не замёрзну. Слушай. Ты можешь лететь. Я не держу. Но если захочешь вернуться – знай: в моём замке для тебя всегда есть окно. Я его теперь открытым держать буду. Даже зимой.

Проша посмотрела на неё чёрной бусинкой глаза.

– Дура, – сказала она. – Какая же ты дура.

И юркнула в рукав. Забралась поглубже, к теплу.

– Там холодно у тебя, – буркнула она. – Грей давай. Какой юг? На юге таких дурных королев нет.

Из-за туч выглянуло солнце.

А потом потекла крыша.

– Мира! – заорала Проша из спальни. – У нас потоп! На кровать капает!

Миранелла принесла ведро. Потом второе. Потом третье. Вёдер больше не было, а капало уже в четырёх местах.

– Раньше магия держала, – вздохнула Миранелла. – А теперь нет.

– И что делать?

– Чинить, наверное. Самим.

– А гвозди есть?

– В кладовке. Ржавые, от прабабки остались.

– Ржавые – значит, крепкие, – кивнула Проша. – Моя бабка говорила: всё, что старое и ржавое, – самое надёжное. Время проверило.

В кладовке на стене торчал большой ржавый гвоздь. На нём висела маленькая картина – женщина, похожая на Миранеллу, но улыбающаяся.

– Бабка, – сказала Миранелла. – Тоже королева. Тоже с венцом.

– А чего улыбается?

– Не знаю. Наверное, был повод.

– А у тебя?

Миранелла посмотрела на свои руки – красные, с обломанными ногтями и синим пальцем, который она вчера прищемила. Посмотрела на Прошу, на ведро с водой, на ржавый гвоздь.

– Знаешь, – сказала она, – кажется, да.

Вечером они сидели в спальне, слушали, как капает в вёдра, и пили чай.

– Прош, – сказала Миранелла. – А что мне теперь делать? Без венца?

– Жить.

– Это как?

– Есть. Пить. Спать. Чинить крышу. Разговаривать.

– С кем?

– Со мной. С собой. С гвоздями в конце концов. Они ржавые, но разговорчивые, если прислушаться.

В ведро капнуло. Потом ещё.

– Крыша течёт, – сказала Миранелла.

– Ага.

– Надо чинить.

– Ага.

– А гвозди ржавые.

– Самые лучшие.

Миранелла хотела возмутиться, но вместо этого почему-то рассмеялась. И смех этот разнёсся по пустым коридорам, отразился от мокрых стен и, кажется, даже немного согрел воздух.

Жизнь, как выяснилось, только начиналась. С текущей крышей, синим пальцем и разговорчивой ласточкой под мышкой.